Больше всего на свете (18+)

Да, это точно был он. Конечно, не такой шикарный, не такой дико соблазнительный, каким тогда показался Хёнджину — возможно, под химией. От мысли об этой химии его передёрнуло, и он зло сплюнул. Да, он понимал, что этот чёртов омега не виноват в том, что с ним случилось, — по крайней мере, прямо не виноват. Но ядовитой змеёй обвивавшую снова сердце ненависть надо было на кого-то излить. А этот… как там его звали? Феликс, кажется?.. так вот он был единственный в зоне доступа. Значит, он и заплатит. За всё заплатит! Непонятно, правда, как он в ней, в этой зоне, очутился и что делает здесь омега, когда его жизнь, судя по последним газетным заголовкам, катится в тартарары вместе с остатками семейного благополучия. Но похер, раз уж судьба вручает Хёнджину такой шанс — отомстить за свою разрушенную мечту — он не станет его упускать. Хватит быть добродушной и милой размазнёй. Хватит с него образа прекрасного принца с очаровательной улыбкой и грустными глазами. Ведь не был бы он таким, ничего бы и не случилось. Пора вспомнить, что он альфа, что он сильный и злой вообще-то — в армии он это доказал, завоевал уважение и сослуживцев, и командиров, хотя и те и другие его сначала восприняли как омегу, который случайно попал в это сообщество бруталов. Но Хёнджин, пару раз дал в зубы тем, кто, оценив его гибкую фигуру и крайне выразительное лицо с необычного разреза глазами-полумесяцами и пухлыми идеальной формы губами, попытался предложить ему роль омежки — в самом неприглядном её виде. А потом победил в десятке тренировочных рукопашных боёв с альфачами в полтора раза его крупнее (спасибо, отец, за секции борьбы и фехтования) и завоевал себе право на серьёзное отношение. И с ним считались. И он, отмечая демобилизацию, был официальным тамадой на пьянке — потому что ещё и языком умел молоть так, что парни заходились хохотом. Вот только закончилось всё это… Ну, так для этого судьба сейчас и даёт шанс. Вот он — тот, из-за которого всё случилось. Вперёд. Хёнджин подошёл к омеге на лавочке и присел на другой край. Украдкой он стал его рассматривать поближе. Да, Феликс за эти три месяца сдал конкретно. Похудел, побледнел. Его высветленные волосы отросли у корней и были в беспорядке. Кожа, когда-то сияющая нежным румянцем на высоких чистых скулах, приобрела сероватый оттенок; невероятно притягательные, пухлые и сладкие когда-то губы были сухими, обкусанными, потрескавшимися. Веснушки, которые тогда Хёнджин зацеловывал так страстно, поблёкли и как-то странно расплылись. Под глазами залегли лёгкие, но неприятные желтоватые тени. А сами глаза… Как же они блестели тогда — огромные, тёплые, цвета тёмной пенки на топлёном молоке. Хёнджин сразу в них утонул. Более того, он помнил, как подумал, что утонул бы в них даже без божественного запаха нежного лимонного чизкейка, которым сразу пленил его этот омега. Теперь эти глаза были мутными, жутко, болезненно усталыми. А запах — он тоже как-то странно поблёк, кроме того, в нём чувствовалась какая-то непонятная примесь чего-то кисло-яблочного. «Спутался уже с кем-то после меня, — с какой-то иррациональной злостью подумал Хёнджин. — Шлюха, а ещё из богатеньких. Ну, тем легче, раз и не жаль». Феликс, по наблюдениям Хёнджина, сидел на этой лавочке уже полтора часа, почти не двигаясь и смотря в одну точку. Его руки зябко прятались в карманах дорогого, но вообще не по сезону лёгкого пальто. Он лишь иногда тёр ноги в явно слишком тонких для такого холода брюках. И снова замирал, уставившись куда-то вперёд и закусывая и без того пострадавшую от ветра и его зубов губу. Когда Хёнджин подсел, омега никак не отреагировал. Он только чуть повёл плечами: ему явно было холодно, но, казалось, он и двигаться уже не мог. «Странно. Холодно ему, а он продолжает сидеть. Вон, и губы уже посинели. Бедн… Так! Месть, — напомнил себе Хёнджин. — Это он погубил мою мечту. Ну, то есть… Неважно. Отомщу я ему». Он подвинулся ближе и осторожно коснулся плеча в сером пальто. Феликс не вздрогнул, только, повернувшись, поднял на него свои огромные мутные глаза. И тут же в них отразилось странное беспокойное удивление. Но потом омега зябко повёл плечами и глаза снова стали пустыми и тоскливыми. — Привет, — не ожидавший такого равнодушия, растерянно произнёс Хёнджин. — Ммм… Ты узнаешь меня? Феликс медленно окинул его странно-печальным взглядом и прошелестел: — Не может этого быть. Нет. Извините. — И снова уставился прямо в одну точку. — Меня зовут Хван Хёнджин, — настойчиво сказал альфа. Феликс внезапно горько улыбнулся и снова посмотрел на него. — Мне представиться? — всё тем же глухим и хриплым голосом спросил он. — Или ты меня узнал? Кажется, я сейчас на пике популярности? — Я знаю не только кто ты, Феликс, — решительно сказал Хёнджин. — Я многое о тебе знаю такого, чего другие не знают. — Мм, — коротко хмыкнул омега. — Поздравляю. У тебя есть шанс подзаработать: инфа о моей милой семейке идёт сейчас на ура. Не упускай возможности, Хван Хёнджин. Омега закрыл глаза и запрокинул голову, подставляя бледные щёки вышедшему из-за туч мягкому осеннему солнцу. Его лицо на этом солнце вдруг как-то ещё сильнее побледнело и приобрело восковой оттенок. Он мучительно сглотнул и коротко простонал. — Тебе плохо, Феликс? — встревоженно спросил Хёнджин. Месть местью, но зверем он не был, а этому омеге перед ним явно было на редкость хреново. — Нет, но мне станет ещё лучше, если ты пойдёшь своей дорогой, Хван Хёнджин. И исчезнешь уже, отвяжешься от меня, — почти прошептал Феликс. И маленькая, чистая, хрустальная слеза, бриллиантом блеснувшая на солнце, скатилась у него по щеке. Хёнджин не был зверем. И никогда не мог пройти мимо того, кто плачет. «Мне надо сначала завоевать его доверие, — быстро оправдался он перед собой. — Не больше. Иначе мне его не заманить. Да, так и есть». — Я могу тебе помочь? — тихо спросил он. — Я правда хотел бы. Феликс покачал головой. — Нет, — легко улыбнулся он. — Никто мне не может помочь. И уж точно не ты, которого не может быть. Хёнджин не понял последних слов, но не стал пытаться выяснить, что они означали. Ему срочно нужен был повод. — Хочешь есть? — решительно спросил он. — Я проголодался. Это было правдой, однако сама по себе мысль спросить такое у сына одного из самых богатых людей их города — пусть и разорившегося и сидящего сейчас в предварительном заключении по подозрению в финансовых махинациях — такая мысль была более чем странной и смелой. Но Феликс кинул на Хёнджина такой цепкий и отчаянный взгляд, пробившийся из-под его припухших век, как солнце из-за туч, что альфа вдруг абсолютно точно понял, что — хочет. И не просто хочет, а умирает от голода. Но это… как это возможно? — Нет, — дрогнувшим голосом сказал Феликс, но ни грамма уверенности в этом слове не было. — Спасибо. — Пошли, я хочу тебя угостить, — спокойно сказал Хёнджин и поиграл бровями. — Расскажу, откуда я тебя знаю. — Меня все знают, — поджал губы омега, но взглядом настойчиво спрашивал Хвана, насколько серьёзно его предложение. — Ты что больше любишь: пулькоги или рёбрышки? Феликс даже прикрыл от явного мучительного спазма в желудке глаза и тяжело сглотнул, но промолчал, лишь потряс головой. — Ликс, — мягко сказал Хёнджин, — мне от тебя ничего не надо. Я ничего не попрошу взамен. Я просто хочу угостить омегу, который подарил мне однажды три незабываемых дня. И три огненных ночи, — тише добавил он и резко вздрогнул от того, как широко открыл глаза Феликс. В этих глазах было столько тревоги и отчаянного страха, что Хван тут же пожалел о своих словах. — Ты… ты… Так это ты... — зашептал судорожно омега, неожиданно хватая его за рукав куртки, — ты провёл со мной те… — Он смутился, но всё же продолжил: — Я провёл течку с тобой? Хёнджин заморгал и кивнул, пытаясь сообразить, что случилось. Феликс смотрел на него пристально, как будто искренне пытаясь вспомнить, но потом на его лице появилась безнадёжная тоска: — Я не помню тебя. Прости, альфа. Ты такой красивый… Ты так похож... Никогда не думал, что не запомню такого. Но нет. Прости. Забудь обо мне. Он встал и пошёл прочь, однако, не пройдя и десятка шагов, закачался и упал без сознания. Хёнджин, поражённый его словами прямо в сердце и растерянно замерший было, рванул к нему, подхватил на руки и уложил на скамейку. Он быстро снял с омеги тонкий шёлковый шарф, расстегнул пуговицы на пальто и, оттянув ворот водолазки, освободил его шею. Другой рукой он приподнял тонкие ноги омеги. Через пару минут таких манипуляций Феликс стал приходить в себя. Хёнджин, видя, что тот открыл глаза и пытается понять, что происходит, легко поднял его на руки и понёс к своей машине. Он приезжал в этот парк каждую субботу, потому что раньше по субботам здесь они любили гулять с отцом, который умер месяц назад. И такими вот посещениями их «общих» мест Хёнджин пытался помочь себе как-то пережить это горе. Феликс на его руках неуверенно завозился и попытался вырваться. — Пусти, пожалуйста, — тихо попросил он. — Я сам пойду. — Сиди уже, — фыркнул Хёнджин. — Видел я, как ты ходишь сам, не понравилось мне. Ликс сделал ещё несколько неуверенных движений и снова пролепетал: — У тебя будут неприятности из-за меня. Меня… меня ищут. Я бы не хотел… — О, все мои неприятности именно из-за тебя, — горько усмехнулся Хёнджин и, поймав недоуменный взгляд омеги, покачал головой: — Расскажу, но только после обеда. Только вот теперь, раз ты такой слабенький, мы не в кафе идём. А ко мне домой. Феликс тут же попытался оттолкнуть альфу и спрыгнуть с его рук, но Хёнджин был готов к этому, поэтому только крепче сжал его в своих руках и прошипел: — Да не дёргайся ты. Всё равно никуда ты от меня теперь не денешься, Ли Феликс. Омега был явно ослаблен, сопротивления оказать не сможет, как и убежать. Особенно осторожничать больше было незачем. Другое дело, что первоначальный план — заманить к себе богатенького папенькиного сынка, у которого, как сначала думал Хёнджин, было похмелье, и отыметь его во все дыры так, чтобы он надолго запомнил альфу, у которого из-за него никогда не будет полноценной семьи, — так вот этот план уже не казался Хвану привлекательным. То есть… ну, развлечься с этим омегой было бы неплохо, но сначала всё-таки надо его хоть в товарный вид привести, что ли. Феликс перестал сопротивляться достаточно быстро и дал спокойно донести себя до машины, усадить на пассажирское место и пристегнуть. Всю дорогу до дома Хвана они молчали, а когда подъехали и альфа припарковался, то понял, что его «гость» спит. «Что же с тобой произошло, Ликси? — подумал Хёнджин, рассматривая бледное лицо спящего у него в машине омеги. — Где же все твои папки-няньки? Что же не смотрят за дитятей, которого прямо сейчас можно трахнуть прямо здесь, в машине, да и бросить на парковке. Красивый… — Хван провёл пальцами по виску и щеке омеги. — Какой же красивый! Тебя это не оправдывает, Феликс Ли, но делает мою задачу более лёгкой и приятной». Он наклонился над Ликсом и впился в его губы жадным поцелуем. А потом прикрыл глаза, пытаясь почувствовать сладость лимонного чизкейка на своих губах — посасывая и прикусывая губы омеги, но не почувствовал почти ничего. Не отрываясь от вялых и не отвечающих ему губ, он открыл глаза и увидел, что Феликс смотрит в сторону тем самым стеклянным взглядом, который он увидел у омеги в парке. «Он не сопротивляется и не будет этого делать, — внезапно понял Хёнджин. — Даст себя изнасиловать, даст себя убить — вот с таким вот отрешённым и пустым взглядом». Он резко отстранился и пробормотал: — Прости, прости, Ликси, я… Я не хотел. — Хотел, — тускло ответил Феликс. — За этим меня к себе в машину и затащил. — Ты меня не знаешь, — вспыхнул Хёнджин, которому вдруг стало обидно и больно от того, что Феликс так с ним говорит, равнодушно-уверенный, что альфа — злодей: насильник и похититель. — А надо? — прошептал Феликс и снова закрыл глаза. Это было просто невыносимо. Хёнджина кидало из эмоции в эмоцию рядом с этим омегой. Он то хотел прижать его к себе, уговаривая успокоиться, накормить и поухаживать, то, вспоминая обо всем, что их связывало, — жёстко отомстить и покончить уже со всем этим. Но Хёнджин, что бы там о нём ни подумал этот мистер Ли, не был злодеем. Поэтому победило первое. Он решительно вышел и, снова взяв покорного Феликса на руки, понёс его к себе в квартиру. Когда он открывал дверь, омега послушно ждал, привалившись к стене, а потом, крепко взятый за руку, не сопротивляясь, зашёл в квартиру Хёнджина и дал запереть за собой дверь. Хёнджин быстро разулся и скинул куртку, а потом и свитер и остался в футболке и брюках. Он практически сам снял с Феликса пальто, помог ему разуться и — снова за руку — отвёл в ванну. — Мой руки, — приказал он. Тот, двигаясь мучительно медленно, сделал это и поднял глаза на своего похитителя. Хван быстро вымыл руки и умылся, отстранив заторможенного Ликса от раковины, а потом внимательно посмотрел на омегу. — Пойдём, — коротко кивнул он. На кухне он усадил вялого, как будто сонного Ликса на стул, быстро достал из шкафа своё любимое фруктовое пюре в мягкой пластиковой упаковке, которое можно было высасывать прямо оттуда, и положил перед Ликсом несколько штук: яблочное, малиновое и с грушей и корицей. — Будешь? — спросил он в ответ на удивлённо поднятый на него взгляд. — Хм, а как же пулькоги? — попытался улыбнуться Ликс, но гримаса вышла скорее жалкой, чем весёлой. — Или эти… рёбрышки? — Сколько ты не ел, Феликс? — мягко спросил Хёнджин. — Дня три, может, четыре, — вяло, не задумываясь, ответил омега и внезапно сложил руки на столе и уложил на них голову, явно собираясь спать прямо здесь. Но Хёнджин не дал: он потряс его за плечо и потребовал открыть глаза и съесть пюре. Омега попросил воды и, выпив, выбрал, не глядя, малиновое лакомство. Он попытался открыть его — не получилось. Хёнджин открыл ему, и тот стал посасывать рыжеватую смесь. Сначала он делал это неохотно, но потом, видимо, распробовал и стал есть активнее. И попросил ещё. Пока он расправлялся со второй упаковкой — яблочного — Хёнджин поставил вариться куриный бульон и сел чистить овощи. — Тебе помочь? — тихо спросил Феликс. Хёнджин окинул взглядом его сонное лицо и покачал головой. — Пойдём-ка я тебя уложу спать, — скупо улыбнувшись, сказал он. — Нет, я не… — Это был не вопрос, — перебил возражения Хван. — Ты просто несносный! Хоть бы раз для разнообразия ответил мне «да» вместо «нет». — Как будто моё «нет» тебя останавливает, — горько прошептал Феликс, покорно давая снова взять себя на руки. Хёнджин упрямо поджал губы и постарался затолкать подальше свою растерянность и жалость к этому мальчишке (сколько ему лет-то? раз альф на течку ему нанимали, значит, девятнадцать есть. Ну, старше, конечно, года двадцать два, наверно. Всё равно мальчишка — по сравнению с двадцатью семью Хёнджина). Он был приятно лёгким. Неся его в руках, Хёнджин, который и сам не отличался мощью, был высоким, но стройным и скорее гибким, чем мускулистым, чувствовал себя настоящим медведем. Сгрузив Феликса на постель прямо в одежде, он укрыл его пледом, а когда выпрямился, наткнулся на вопросительный взгляд. Там был весьма откровенный вопрос, на который Хёнджин не был готов отвечать. Он и сам не знал, почему не берёт прямо сейчас то, что хотел. Феликс был беспомощным, он точно не станет кричать и сопротивляться. Почему же тогда Хёнджин хмурится и, кинув сердитое «Спи!», уходит, осторожно прикрывая за собой дверь собственной комнаты? Не было у Хвана ответа на этот вопрос.

***

Он вернулся на кухню и принялся готовить с каким-то остервенением. Что с ним не так? С детства, сколько себя помнил, альфа Хван Хёнджин больше всего на свете хотел большую семью. В его жизни был только отец, которого он безмерно любил и уважал. Папа умер при родах из-за халатности врачей. Родственников со стороны папы они не знали: те прервали общение с сыном, когда тот выскочил замуж по большой любви. Он практически убежал с бравым офицером из-под венца, прямо со свадьбы с каким-то богатым толстопузом, выбранным для него корыстными родителями. Отец Хвана был воспитанником детдома, своих родных никогда не знал. И дорожил в своей жизни двумя вещами: своей честью и своим сыном. Хёнджин рос достаточно своевольным и прошёл все стадии взросления «первого красавчика школы» и всеобщего любимчика. Однако когда он стал менять омежек, как перчатки, и таскать их домой с целью полапать и поцеловаться до одури в своей комнате — пока ничего криминального, тринадцать лет — отец взялся за него всерьёз. Они поехали на Чеджу — и не в отель, а дикарями, в поход. И там поговорили. Серьёзно так. О том, кто такой настоящий альфа. О том, что он обязан делать и как себя вести. Об омегах и ответственности за них. О том, что красивое личико не даёт права обращаться со всеми остальными как с мусором. О том, что такое чувства. О том, что такое любовь. О том, что такое истинность. Как-то раньше разговоров об этом не заходило, а тут отца как будто прорвало. — Понимаешь, Джинни, — сказал он, — истинность по запаху — это миф, ты это знаешь. Никто уже давно таким не страдает, такого безумия и страсти, какие описываются в сказках и легендах, никто из нас давно не переживает. Но я точно знаю, что она существует — истинность. Только ощущается она не носом — это всегда мне казалось несколько банальным и, откровенно говоря, пошловатым. Только здесь, — он крепко стукнул по своей мощной груди, — истинность ощущается здесь. — Пап, — фыркнул Хёнджин, поворачивая прутик с картошкой, который держал над костром, — это ещё смешнее, чем по запаху. Там хоть какое-то объяснение: химия, все дела… А ты говоришь о любви, а не об.. — Для того, что я чувствую по отношению к твоему папе, мало слова «любовь», — тихо сказал отец, прерывая сына и заставляя его замереть. У Хвана мгновенно защипало в носу и навернулись на глаза слёзы. Эту свою гиперчувствительность он, кстати, ненавидел всей душой, потому что считал, что слёзы — признак слабости, недостойный его как альфы. Но как было удержаться? И вдруг он увидел, как блеснули предательской влагой глаза отца — его отца! который кремень! который своим командным голосом мог пятиэтажку с утра на пробежку поднять! который был мощным, как скала, и твёрдым в своих принципах и чувствах, как... чёрт его знает, с чем это можно сравнить. И вот такой — он плакал. Хёнджин стыдливо отвернулся, шмыгнул носом и стёр свои слёзы. А вот отец свои стирать не стал — так они и катились по щекам, когда он говорил: — Твой папа — лучшее, что со мной случалось в жизни, Джинни. Я ведь грубияном и почти бандитом был. А с ним познакомился, когда избить его решил: бесил он меня. Чистенький, светленький, милый, всем улыбался, даже мне — а мне редко тогда кто улыбался, в нашей-то школе, где большая часть — богатенькие, а нас, детдомовцев, держали из милости, по какой-то там госпрограмме. Ну, мы и мстили. За косые надменные взгляды, за презрительные шепотки. Только вот Джуён никогда таким не был. Он был, знаешь, солнышком. — Отец порывисто выдохнул и улыбнулся странной робкой улыбкой, а потом внезапно нахмурился. — А я его решил избить от злобы. — Он замер, нерешительно глядя на сына, но потом тряхнул головой. — И избил, Джинни. Не так чтобы сильно. Ударил несколько раз, и так мне противно от самого себя сделалось, что я бросил его и убежал. Так хреново мне было, что ужас. Плюс я думал, что сейчас он пожалуется — и я вылечу к едрене фене из этой школы. И никакого будущего. Но он смолчал. Сказал, что не узнал нападавшего. И улыбаться не перестал. Только в глаза больше не смотрел. Мне не смотрел. А я… Я просто умирать стал без его взгляда. Долго не понимал, что за херо… мхм... ерунда творится, почему так плохо. А выяснилось, что Джуён на меня больше не смотрит. Не выдержал, поймал его по дороге к его дому, зажал. А он глаза опустил и стоит тихо — не сопротивляется. «Посмотри на меня, До Джуён, — говорю, — мне очень надо». Он поднял глаза, а в них, — отец судорожно сглотнул, — а в них слёзы. А на губах всё равно робкая такая… нежная улыбка. «Хочешь, буду всегда только на тебя смотреть?» — спросил он тогда. Я ответил, что хочу больше всего на свете. С тех пор и вместе. — Отец крепко сжал плечи прильнувшего к нему Хёнджина, которого тронул этот рассказ до глубины души, и твёрдо добавил: — И будем вместе до конца. И там… тоже будем вместе. — Ты думаешь, — тихо спросил Хёнджин, — он ждёт тебя там? — Я это знаю, — кивнул уверенно отец. — Потому что истинные всегда найдут возможность быть вместе. И судьба… никогда не помешает им. — Но его нет рядом столько лет, — почти с обидой сказал Хёнджин. — Он рядом, сынок, — покачал головой отец. — В твоих глазах, в наклоне твоей головы, в привычке хмуриться и приоткрывать рот, когда ты решаешь что-то важное для себя — так и он делал. В наших фото, на видео, где мы с ним в Испании… Знаешь, а мы ведь именно там тебя и... хмм... это... — Ну па-а-ап! — шокированно протянул Хёнджин. Но отец только улыбнулся и, потрепав его по голове, тихо сказал: — Он в моём сердце, сынок. Он всегда будет со мной. А значит, и с тобой тоже. Не то чтобы Хёнджин поверил тогда в истинность или что-то подобное. Но именно тогда решил, что обязательно встретит того, кого вот именно так полюбит, и непременно у них будет большая и счастливая семья: много детей. Чтобы у них были братья, омеги и альфы, которые будут поддерживать друг друга тогда, когда их родители найдут покой и единение на том свете. Потому что всю жизнь он мечтал о брате. А лучше — о братьях. Смотрел на большие семьи на пикниках в парках, в больших палатках в лесу или на побережье — и завидовал. Белой завистью, потому что точно знал, что у него тоже будет так: любимый омега рядом и трое сыновей. Ну, пусть двое, но точно чтобы были. И мечту эту отняли у него… Хотя… Теперь, оставшись на кухне один на один с самим собой и тонким, нежным запахом лимонного чизкейка с каким-то странным яблочным привкусом, Хван Хёнджин мог уже себе признаться в том, о чём думал с самой первой минуты, как встретил Феликса там, в парке. Издали обвинять всех и вся в собственном горе было легко и приятно, даже необходимо — для собственного спокойствия, но вот глядя в печальные, полные какой-то вселенской боли глаза омеги, которого так ненавидел последние почти три месяца, Хёнджин впервые за всё это время усомнился в своём праве его ненавидеть. Никто насильно его туда не тянул. Хван присел на стул около стола и бессильно положил на столешницу руки, опуская голову. Воспоминания нахлынули на него и захватили, потянув в тот роковой день…

***

К столу радостно пирующих дембелей подошли двое альф: невысокий, в шикарном костюме, и огромный лоб, явно охранник. Первый поймал удивлённый взгляд полупьяного Хёнджина и поманил его пальцем за собой. Хван сплюнул и покачал головой: — Надо что-то, аджосси? Говорите. У меня от братьев нет секретов! Его друзья заулюлюкали и загудели, подтверждая его слова. — Речь идёт о большой сумме денег, молодой человек, — внушительно сказал невысокий. — Так что лучше поговорить наедине. — Ладно, Джи, бро, не залупайся, — хлопнул его по плечу Со Чанбин, невысокий, чуть ниже Хёнджина, но очень сильный альфа. — Бабки нашему брату никогда не лишние. Вали, раз аджосси стесняется говорить при нас. Хёнджин недовольно нахмурился, пытаясь собрать мысли воедино, потом плюнул на это и вышел вслед за странной парочкой на улицу. Чем дальше он слушал предложение, тем больше создавалось у него впечатление, что его разыгрывают. Ему предлагали… за большие деньги «помочь» одному, как они сказали, «миленькому невинному омежке» в течку. У бедняжки этот период проходит очень плохо, потом он долго от него отходит, а в этот раз нужно было быстро привести его в норму. Зачем — ему не сказали. Просто надо. И врач сказал, что это возможно, только если он проведёт течку с альфой. — Мм... — Хёнджин всё-таки не совсем понимал, потому что был, видимо, пьян. — А почему я? Есть же, ну, профессионалы. — Ты похож на его идеал, — спокойно ответил альфа. — Он у нас художник, много рисует. И ты похож на того, кого он часто на своих картинках изображает. Тебе бы волосы подлиннее и корону из крупных планок ободом на голову — и точно был бы. Я когда увидел тебя в этом берете, сразу понял, что ты то, что нам надо. — Почему б-берет-те? — заикаясь, переспросил Хёнджин. — У Феликса есть картина с этим… ммм… образом. Там на нём берет. Правда, с пером, он там что-то типа наездник на коне. Плащ, шпага — и берет с пером. Так ты согласен? — Да странно как-то, — неуверенно покачал головой Хёнджин, всё существо которого орало, что надо валить отсюда и ни за что … — Десять тысяч долларов, — спокойно сказал альфа. — Пять сразу — пять через... хмм... три дня. — Ого, — Хёнджин чуть шатнулся и прислонился к стене. — А омежка-то дорогая штучка… — Это ты — дорогая штучка, — холодно ответил его собеседник. — Но только смотри. Нам не нужны последствия… — Презервативами пользоваться умею, — грубо хохотнул Хёнджин. — Этого мало. И не гарантия. Мало ли что там у вас в порыве страсти. Ты выпьешь препарат. Одну таблетку до — по одной каждый день в течение всего времени, пока вы будете… вместе. — Я думал, что контрацпе… контпроце… Короче! Что таблетки — дело омежки. — Он тоже выпьет, не переживай. Так что? По рукам? Плохое предчувствие у Хёнджина было, но десять тысяч… На них можно было многое сделать. Отец был на отдыхе на своём любимом Чеджу, где встречался с однополчанами, приехать должен будет через две недели. Так что… почему нет, собственно? — А он хоть симпатичный, ваш проблемный омежка? — грубо спросил он. Альфа усмехнулся и переглянулся с охранником. — Поверь, ты его не забудешь — так он хорош. — Это он меня не забудет, — обиженно сказал Хёнджин. — Он тебя не запомнит, — качнул головой альфа. — В течке он сам не свой, его омега вырывается из клетки и почти полностью овладевает его разумом и телом. Потом он помнит в основном только дикую боль и страх перед следующим разом. В этот раз будет так же, кроме боли. В этот раз будешь ты. Он будет помнить в лучшем случае секс, но не думаю, что тебя. — Тогда опять же — почему я? — Хёнджин подозрительно уставился на невысокого. — Если он всё равно не запомнит. — Но пока ты будешь его развлекать-то, он же будет тебя видеть. Пусть представляет, что делает это со своей мечтой. В голосе альфы была насмешка, почти издёвка, и это очень не понравилось Хвану, но какие он мог предъявлять претензии? И он просто кивнул: — Ну и отлично. Тем легче.

***

— Идиот, — прошептал себе под нос Хёнджин, вставая, чтобы помешать овощное рагу с фасолью в небольшом казанке. Он прикрутил огонь и осмотрел стол: бульон для Ликса готов, пулькоги, рис, кимчи — он покупал его на рынке у одного знакомого омеги, очень вкусный — всё было на месте. И он пошёл в комнату будить Феликса. Там было темно: Хёнджин опустил тяжёлые шторы, чтобы омеге было легче заснуть. И ещё безумно приятно пахло лимонно-яблочной выпечкой. Ликс лежал на спине, накрывшись до горла пледом. Хёнджин присел рядом. Лицо омеги было румяным, губы чуть высохли и покраснели от частого кусания на холоде. Волосы в беспорядке разметались по подушке. Его очень хотелось погладить. Обнять. А ещё лучше — поцеловать в эти красные губы. Или в длинную обнажённую шею… Стоп. Почему обнажённую? На нём была водолазка, Хван это отлично помнил. Он быстро оглянулся и увидел эту самую водолазку на полу рядом с кроватью. Рядом с лёгкими брюками, тоже точно бывшими на омеге, когда Хёнджин от него уходил час назад. От мысли, что сейчас Ликс лежит в его постели почти обнажённым, у Хвана помутилось в глазах и он поплыл. Возможно, виной тому был ещё и сильный запах — запах спокойного, умиротворённого омеги. Хёнджин дрожащими руками потянул плед на себя и обнажил Ликса до пояса. Он похудел — этот потрясающе милый мальчик. Обострились ключицы, стали резче видны рёбра. В полутьме, царившей в комнате, кожа омеги казалось молочной, бархатной, очень манящей. «Нельзя, — подумал Хёнджин, отдёргивая дрогнувшую руку, которой почти коснулся нежной косточки ключицы. — Это нечестно. Ты не насильник, Хван Хёнджин. Месть… Ему ли надо мстить-то? Нет, нет и нет. Надо уходить. Вот только… один раз… один поцелуй… Он же спит…» Он чуть подвинулся, навис над Ликсом и приник губами к его шее, открытой из-за повёрнутой набок головы. Запах был крышесносный, однако не столько возбуждающий, сколько нежный, успокаивающий, мягкий. Не было в нём той острой сладости, которую помнил Хёнджин. Он заставил себя оторваться от сладкой шеи омеги, когда услышал нежный стон. Испугавшись, что Ликс проснулся, Хван попытался отстраниться, но омега внезапно обнял его и притянул снова, а потом завалил растерянного и из-за этого ослабевшего Хвана рядом с собой, сам уткнулся в его шею и замер. А через несколько мгновений стал прижиматься, постанывая, всё теснее к выемке плеча и шее альфы, чувствуя его запах. Хёнджин, осознавая, что сходит с ума от нежности к тычущемуся в его шею слепым котёнком омеге, снова попытался вырваться — и снова потерпел неудачу, на этот раз сокрушительную, потому что Ликс ещё и простонал вполне членораздельно: — Не уходи, мой принц. Ты так пахнешь… Как дом… Мой… альфа… Он снова уткнулся в шею зажмурившегося и закусившего губу, чтобы не заорать от восторга, Хвана и замер. Заснул. Хёнджин знал, что пахнет дубовыми досками с лёгким налётом яблочного уксуса. Запах специфический, но омегам нравилось это необычное сочетание. И Ликс… Ликс тогда не был исключением. Хёнджин закрыл глаза и теснее прижался к Феликсу. Тогда… Кажется, это было так давно. Укутанный ласковым омежьим запахом, согретый теплом стройного тела, опутанный руками и ногами Ликса, жутко перенервничавший сегодня, Хёнджин стал засыпать.

***

Он снова увидел себя в странной небольшой комнате, большую часть которой занимала постель. Феликс встретил его вытаращенными в восхищении глазами, а потом — жалобным стоном, так как течка у него уже, видимо, началась. Он сразу понравился Хёнджину — такой невероятно солнечный, нежный, мягкий. С жемчужной кожей, влажной и шелковистой на ощупь и невероятно сладкой и приятной на вкус. Хвана не ограничили ни в чём, поэтому он, возбуждённый запахом и стонами течного омежки, с которым ему можно делать всё, что он хотел, первым делом наставил ему засосов на шее и плечах: Феликса хотелось пробовать везде и по-всякому — руками, языком, всем телом сразу. Омежка был очень послушным и отзывался на каждое движение. Он тёк обильно, и смазка была такой вкусной, что Хёнджин забыл себя, вылизывая его, лаская языком внутреннюю сторону стройных бёдер, призывно раздвинутых для него сладко стонущим Ликсом. Хван страстно сжимал ножки омеги и старался удержаться от того, чтобы не впиться в эти покрытые патокой омежьего сока бёдра зубами, потому что очень хотелось. Феликс взвизгнул и стал кричать от восторга громко и несдержанно, когда язык альфы проник в самое сокровенное место и стал страстно оглаживать шелковистые стеночки. Вкус этой смазки часто снился Хёнджину. Никогда и ни с кем ему не было так хорошо. Когда он, наконец, вошёл в омегу, предварительно заласкав и зацеловав его при растяжке, которая была небольшой, так как в течку этого почти не требовалось и природа делала всё сама, когда он почувствовал вокруг себя жар, тесноту и влажность нутра этого солнышка, который выгнулся под ним и застонал жалобно и тонко, он сорвался. Он брал Ликса жадно, почти торопливо, прижимаясь к его плечам и спине, практически замяв его под себя, вколачивался остервенело, двигал бёдрами на предельной скорости, с наслаждением слыша влажные и звонкие шлепки своего тела о тело омежки, стонущего что-то невнятное и страстное под ним. Он несколько раз замедлялся, чтобы повернуть к себе лицо Ликса и впиться почти грубым поцелуем–укусом в его сладкие пухлые губы, и тот отвечал ему. Его уверили, что таблетки, которые они с Ликсом принимают, полностью исключают последствия. Он прошёл обследование и сдал несколько анализов, чтобы убедить тех, кто его нанял, что он абсолютно здоров. Поэтому ему разрешили не пользоваться презервативами. Он не просто кончил в Ликса много раз — он переполнил его собой, и осознание этого доставляло огромное наслаждение. Его омега был удовлетворён — это было понятно по блаженной улыбке, которая блуждала на его губах, когда он мирно сопел на плече Хёнджина, если они прерывались, чтобы восстановить силы. А ещё Ликс был залит его семенем. Это было счастье. Хёнджин очень хорошо помнил это ощущение счастья и уверенности в том, что всё правильно. Когда они ели — торопливо, кое-как— не отрывали друг от друга жадных взглядов, как будто хотели съесть именно друг друга. И чаще всего именно Феликс лез к Хёнджину после этого: тёрся светлой головой с шелковистыми волосами о его шею и подбородок, ласкал член, встававший как по команде при любом прикосновении небольших тонких пальчиков омеги, кусал соски, заставляя Хёнджина рычать, выгибаясь от острых ощущений. Омега был неопытным, так что удовлетворять Хёнджина ртом он не пробовал, а вот альфа несколько раз довёл его до сладких криков и слёз в оргазме, показывая всё, что умеет в этой области. В общем… Это было что-то потрясающее. И поэтому когда на исходе третьего дня за ним пришли и практически силой утащили от Ликса, он рычал и сопротивлялся. И только насмешливый голос невысокого альфы-заказчика привёл его в чувства: — Эй, эй, горячий альфа Хван Хёнджин, очнись! Ну же, молодой человек, откуда столько энтузиазма после такого-то марафона? Ты и впрямь неутомимый у нас, да? Он потряс Хвана за плечи, а потом плеснул ему в лицо ледяной воды из стоящего рядом на невысоком столике стакана. Это помогло, и Хван посмотрел на него уже вполне осознанно. — Вы честно справились со своей задачей, Хван Хёнджин-щи. Мы все слышали, что наш малыш Феликс получил то, за что мы вам заплатили. Кстати, об этом. Оставшаяся часть суммы уже на вашем счету. И там… — Он почему-то слегка смешался. — Там несколько больше. Не пять, а десять тысяч. — Почему? — удивился Хёнджин. — Ну, мы тут выяснили, что, кажется, слегка переборщили с дозировкой вашего препарата. — Альфа замялся. — Так что это на… трудности, если они вдруг возникнут. — Что за трудности? — насторожился Хёнджин. — Возможно, что и никаких, не стоит раньше времени переживать, Хван Хёнджин-щи. — Невысокий ободряюще улыбнулся. — Вот и всё, пожалуй. Ну-с, рад был с вами… — А у Ликси… Феликс... он свободен? — задал Хёнджин вопрос, мучивший его уже какое-то время. — У Ликса есть жених, — внезапно холодным и неприязненным тоном ответил альфа. — Как я вам уже сказал, это было на один раз. Ликс уже отдан одному весьма богатому и почтенному человеку. Забудьте о нём. На этом всё. Вы свободны. Хёнджин кивнул и ушёл. Он в общем-то и не рассчитывал ни на что, но … Ликс снился ему почти каждую ночь в течение следующих двух недель. А потом он потерял сон. Потому что начались те самые «трудности», о которых его предупредили. Боли внизу живота, тошнота и спазмы в паховой области привели его в больницу. А там, сделав обследование, ему с сочувствием сказали, что из-за огромной одномоментно принятой дозы контрацептивов для альф он теперь практически бесплоден, так как убиты репродуктивные центры его альфьей системы… чего-то там… Хёнджин не совсем понял. Он вообще с трудом понимал то, что тогда ему говорил врач. Он не мог поверить, не мог осознать. Он тупо смотрел на счёт в телефоне с пятнадцатью тысячами долларов и понимал, что ровно во столько было оценено убийство его мечты о счастье — счастье в большой и дружной семье. Не будет семьи. Не будет детей. И омеги, видимо, тоже. Потому что кому он такой нужен — неполноценный альфа? И каждый раз сон, в котором он ласкал и нежил своего незабываемого таинственного светловолосого омегу, заканчивался угнетённым состоянием и страстным желанием поскорее проснуться и чтобы всё это было только сном. И каждый раз он разочаровывался, понимая, что нет, реальность ещё хуже. Потому что пока он в отчаянии рвал и метал, пытался выяснить, что можно сделать, буквально за месяц от тяжёлой формы рака сгорел его отец. И это горе обрушилось на него огромным могильным камнем, придавив к земле, но при этом заставив на время забыть о потере своего будущего. Он пережил смерть отца с трудом, его поддерживали коллеги в фирме, в которую он устроился программистом. Деньги, полученные «за Феликса», он не смог заставить себя тронуть: они были для него проклятыми. Мстить семейству Ли — а Хёнджин быстро выяснил, кто именно стал виновником его трагедии, — он не мог, по крайней мере, пока он эту мысль отложил. Жизнь сама наказала их: через два с половиной месяца после того, как они убили будущую семью Хёнджина, огромный и разразившийся для всех внезапно финансовый кризис в их империи поглотил и почти до основания разрушил её. А за пару недель до этого, как он прочитал, была расторгнута помолвка сына председателя Ли с известным пищевым магнатом Юн, сорокапятилетним франтом и модником, скандальной звездой светской хроники. Причины не назывались, но это тоже стало одним из тех ударов, которые разрушили ещё недавно столько крепко стоящую на ногах компанию.

***

В этот раз мрачного настроения не было: проснулся Хёнджин оттого, что на него кто-то смотрел. Ликс. Он лежал рядом, но чуть выше — на подушке, в то время как сам Хван лежал на матрасе. Глаза омеги скользили по его лицу и плечам, спускались по груди, поэтому когда он наткнулся на прищур проснувшегося альфы, то даже вздрогнул и сжался. — Напугал? — спросил, улыбаясь, Хёнджин. — Чуть-чуть, — кивнул Феликс. — Это ты меня раздел? — Нет, ты уже большой мальчик, — фыркнул альфа. — Сам справился. — И в постель к себе тоже я тебя затащил? — Феликс, казалось, был абсолютно серьёзен. — Представь себе! Я пришёл сюда, чтобы позвать тебя обедать, но ты так настойчиво хвалил мой запах, что… — Обедать? — прервал его Ликс, у которого тут же заурчало в животе так громко, что он сжался от смущения. — Пойдём, Феликс, — улыбаясь, сказал Хёнджин и встал, протягивая омеге руку. — Отведу тебя кушать. — Нет, я могу сначала в ванну? — неуверенно спросил Феликс, плотнее закутываясь в плед. — Опять нет! — цокнул Хёнджин. — Нет, я не… — Омега окончательно смутился. — Я не хотел тебе перечить. У Хёнджина почему-то защемило сердце от того, каким жалобным и растерянным взглядом посмотрел на него при этом омега, но он нахмурился и коротко сказал: — Ванна направо. Полотенце и домашние штаны там есть. Футболку можешь взять любую из моих. Жду тебя на кухне. Ждать пришлось недолго, Феликс появился в кухне довольный, как кот, с влажными, необыкновенно красиво золотящимися на электрическом свету волосами, и — Хван даже зажмурился — сияющими на нежном румяном лице веснушками, которые Хван увидел сразу и прикипел к ним взглядом, чем весьма смутил омегу. Феликс был в мягких кофейного цвета домашних штанах и старой растянутой серой футболке Хвана, в огромном для омеги вырезе которой сияли жемчужным светом чудесные ключицы и длинная белая шея. Его глаза загорелись при виде еды, подогретой Хваном и украшенной зеленью, а живот снова совершил громкую диверсию, и он снова покраснел. — Тебе нельзя всё и сразу, — сказал Хёнджин, старательно изображая из себя заботливого старшего, чтобы не думать о том, как вьются у омеги затейливыми колечками волосы по шее. — Предлагаю начать с бульона с зеленью. — Я съем всё, что ты предложишь, — тихо ответил Ликс, опуская глаза и снова мучительно краснея. — Я и впрямь очень голодный. Давно не ел. Могу я называть тебя хён? — Конечно. Значит — бульон. — Спасибо, хён. Феликс хотел есть страшно. И Хвану пришлось приложить усилия, чтобы ограничить его, убирая из-под его жадно тянущихся к блюду пальчиков жирное мясо и уговаривая не запихиваться овощами, которые у него никто не отнимет. Поев, омега как-то отяжелел, и у него снова стали слипаться глаза. Но Хван не собирался давать ему снова дрыхнуть. — А теперь мне нужна плата за ужин, — томно сказал альфа, поигрывая бровями. Феликс тут же очнулся от дрёмы и быстро подобрался на стуле. — В каком смысле? Я не дамся! Нет, не могу, — сказал он напряжённым голосом, но глаза его заметались отчаянно и жалобно, поэтому Хван не выдержал тона. — Эй, о чём это ты подумал, омега? Держи свои грязные мыслишки при себе! Ты должен мне всё рассказать. Как ты, красавчик из богатой семьи, оказался на лавке парка в состоянии страшного истощения: голодный, невыспавшийся, слабый до степени обморока? — Разве ты не знаешь, что произошло с моей семьёй? — с облегчением выдохнув, печально улыбнулся Ли. — Но ведь ты ни при чём. Как же вышло так, что рядом с тобой ни охраны, ни дядюшек? — Я сбежал, — рассеянно ответил Ликс, явно думая о чём-то своём. — Они меня заставляли… А я не хотел, я решил, что всё равно уж… так что… — Эй, стой-стой. Ничего не понимаю. Почему ты сбежал? — Мой отчим сказал, что я позор семьи, так что — что мне оставалось? Жених от меня, слава богу, отказался, а то бы я вообще руки на себя наложил. Хёнджин внезапно почувствовал, как разозлился от этих слов. — Ещё чего! — резко бросил он. — Только попробуй. Феликс удивлённо посмотрел на него, а потом порозовел от смущения. — Нет, — помотал он головой и опустил глаза. — Я не буду пробовать. Больше не буду. — Боже, а ты… — Один раз, — кивнул он. — Когда узнал, что беременный. Это ведь был конец всему. Но не успел. Даже и одного надреза сделать. Меня вытащили из ванны. За малым не прибили. И этот старый придурок от меня отказался поэтому. Мои родные приказывали, чтобы я скрыл это, а после первой брачной ночи всё решится – только я от одной мысли чуть не сдох. Как говорится, сам и без посторонней помощи. Вот я и ляпнул, что жду ребёнка. Прямо на помолвке. Прямо глядя ему в глаза. А ведь родители кричали, настаивали, стыдили, обещали поторопить Юна-щи со сва… — Стоп! — крикнул Хёнджин, который, наконец, к этому моменту смог продышаться от бешеного спазма в груди, от которого у него защипало в носу и закололо сердце. — Стой! Что ты сказал? Что? Ты? Сказал? Он вскочил и тут же тяжело опёрся о столешницу руками: у него закружилась голова и перед глазами поплыли солнечные зайчики. Он зажмурился и тряхнул головой. — Воды, — шепнул он, не открывая глаз. Через несколько секунд ему поставили стакан около ладони. Он, не глядя, схватил его и выпил залпом, жутко закашлявшись в конце. Когда он всё же смог открыть глаза и сфокусировать свой взгляд на омеге, то увидел в его чудесных распахнутых глазах ужас. Он стоял у стола и настороженно глядел на странного альфу, который то ли плакал, то ли смеялся, пытаясь продохнуть сквозь кашель. — Феликс, ты… ты сказал, что ты… — Хёнджин не мог повторить, он слишком боялся, что сейчас выяснится, что он неправильно понял, что услышал лишь то, что хотел услышать. Да и потом… — Прошу, Ликси, прошу. Скажи ещё раз… Повтори... — Да что сказать? — отчаянно вскрикнул омега. — Я много всего сказал! Что повторить? — Почему жених отказался? — шепнул Хёнджин. — Потому что я бе… — Внезапно он остановился. Глаза его расширились, и в них снова появился ужас. — Нет! — крикнул он и бросился из кухни, прямиком ко входной двери. Но Хёнджин уже достаточно пришёл в себя, чтобы в два счёта догнать его, дрожащими пальцами пытающегося открыть эту самую дверь. Услышав его дыхание за спиной, Феликс развернулся, попытался шмыгнуть мимо альфы, но понял, что не получится. Поэтому он вжался в дверь спиной и выставил в защитном жесте руки. — Нет! Я не дам, понял? — отчаянно ломким голосом выкрикнул он. — Я не пойду на аборт, нет! Я смогу! Я просто кошелёк потерял с карточками, а так я бы смог! Я рожу сам! — Он вдруг лихорадочно затараторил, глядя умоляющими глазами на опешившего Хёнджина. — Пожалуйста, пожалуйста! Умоляю! Тебя ведь они послали? Мой отчим говорил, чтобы я не думал о побеге, что они наймут людей. Ты ведь поэтому подошёл в парке? В парке… — Внезапно Феликс, видимо, что-то вспомнил, потому что побелел, как полотно, и заговорил ещё торопливее, насколько это было возможно делать страшно дрожащими губами: — Не отдавай меня им, не надо! Я никому не скажу, что ты отец, прошу! У меня никогда никого не было, я и там-то, среди Ли, был не у дел: я сын любовника председателя, никто меня особо роднёй и не считал! Не отнимай у меня единственное существо, которое может меня полюбить! Вот такого! Убогого омегу, который настолько никчёмен, что даже препарат не смог выпить вовремя — забыл. Ты ни в чём не виноват! Умоляю! Прости, прости меня! — Ликс рухнул на колени и, зажмурившись, вцепился в руку Хёнджина. — Я виноват, но ведь я ничего у тебя никогда не попрошу! Клянусь! Не отдавай меня им! Они убьют моего ребёнка! Они и меня бы убили, если бы не надеялись снова продать кому-нибудь… Хён… джин… — Феликс начал задыхаться от слёз. А Хёнджин пытался прийти в себя от всего услышанного. Он чувствовал, что его штормит не по-детски. Но он всё-таки смог к концу сбивчивой и такой безбожно страшной истории Феликса взять себя в руки. А потом — взять на руки забившегося и закричавшего омегу. Взять и удержать, хотя этот ненормальный рвался и умолял отпустить. Но Хёнджин притащил его в зал. Он сел на диван и почти силой усадил на свои колени сорвавшегося было снова куда-то Ликса. Он крепко ухватил голову плачущего навзрыд омеги и вжал его лицом в свою шею. Постарался расслабиться и выпустил феромоны. Феликс ещё несколько раз дёрнулся в руках, а потом сам сжал его плечи и стал жадно и глубоко дышать. Альфа чувствовал, как расслабляется его тело. Пользуясь тем, что он занят восстановлением дыхания, Хёнджин проник рукой под футболку и положил ладонь на животик Ликса. Он и впрямь был округлённым и … упругим. Омега вздрогнул, почувствовав руку альфы на самом дорогом ему сейчас месте, но рук с Хвановых плеч не убрал — позволил гладить свой живот. Хёнджин понимал, что не может, не имеет права сейчас реветь. Он закрыл глаза и приказал себе захлопнуться. Его омеге нужен сильный и уверенный в себе альфа. А не презренная плакса. И первый раз в жизни у него получилось: слёзы послушно отступили, а ком в горле медленно, но верно стал рассасываться. И через несколько минут, когда Феликс уже дышал почти спокойно и перестал плакать, лишь иногда всхлипывая от избытка только что пережитых эмоций, Хван смог заговорить. — Мой милый… Мой глупый омежка! Если бы ты знал, каким счастливым ты меня сделал только что, если бы ты только знал! Отдать тебя? Да я убью любого, кто с этих пор косо посмотрит на тебя. Я буду защищать тебя, я буду рядом с тобой и с... нашим малышом. Я ведь думал, что мне это счастье — ребёнок — уже недоступно. Я молился, чтобы что-то подобное со мной случилось, но, честно говоря, не верил, что такое возможно. В чудеса не верил. Но ты, ты — моё чудо! Вот он ты… — Он снова нежно огладил живот Ликса, с которого не спускал трепетной руки. — Вот они — вы. Ликс, ты не знаешь меня, ты меня не… Ты ещё не испытываешь ко мне никаких чувств, кроме, наверно, страха, что я лгу или воспользуюсь тобой. Но это не так. Я не переставал думать о тебе всё это время. С разными чувствами, не буду скрывать, но — думал именно о тебе. Не мог забыть. Поэтому мы слегка в неравном положении… — Ты очень похож на него, — внезапно тихо прервал его Ликс. — На него? — удивился Хёнджин. — Понимаешь, — снова смутившись, сказал едва слышно омега. — Я часто видел сны. И в них — один и тот же образ. Принца. Прекрасного и верного. Принца, который… — Омега замялся, но потом продолжил, опуская глаза: — Который влюб… хмм... которому я очень нравлюсь. Он был одет по-разному, иногда даже на испанском говорил почему-то. — Омега неловко хихикнул, перебирая в тонких пальцах подол своей футболки. — Но он очень — знаешь? — очень похож на тебя! Я его рисовал. Я не очень хорошо рисую, но этот принц у меня хорошо получался. Больше всего на свете я хотел бы, чтобы он был живым, настоящим. Больше всего на свете! — Ликс остановился и зажмурился, а потом лёгким движением смахнул слёзы с ресниц и быстро заговорил: — Все смеялись, говорили, что таких не бывает: слишком красив, слишком утончённый для альфы... — Тут омега дрогнул и сжался. — Прости, я не хотел тебя обидеть. Мой принц… Он просто всё время был единственным моим настоящим другом. Я думал, что — воображаемым. Тогда, после течки, я как будто помутился. Мне всё время казалось, что я был именно с ним. Надо мной издевались все, особенно отчим. И господин Хо — тот, кто привёл тебя... Он любовник моего отчима. Это он придумал сделать аборт и перепродать меня. Даже нашёл уже кого-то. Но я сбежал. Прятался, боялся, что найдут. А потом, когда понял, что кошелёк потерял, подумал, что это конец и что уже всё равно. Я и не помню, как в том парке оказался... Только когда тебя увидел, подумал, что всё, я спятил. Потом присмотрелся и понял: нет, ты настоящий, живой. Не совсем такой, но... — Он бормотал всё это, по-прежнему не поднимая глаз, и Хёнджин вдруг испытал какое-то беспокойное чувство: ему не хватало света и тепла, он чувствовал себя одиноким — без взгляда этих глаз. И он попросил: — Посмотри на меня, Ликс. Прошу. Я не принц. Но я — твой. Пока не друг, пока… не знаю кто. Но я твой. Только твой, Ликси. Умоляю тебя: посмотри на меня. — Хочешь, буду всегда только на тебя смотреть? — внезапно спросил Ликс, поднимая на него свои огромные, полные ласкового света озёра. — Больше всего на свете, — эхом чего-то далёкого и прекрасного прозвучало ему в ответ. — Больше всего на свете...