Больше всего на свете (18+)

— Посиди в коридоре, Феликс, — твёрдо сказал доктор Ли немного растерянно на них глядящему омеге, который только закончил поправлять на себе одежду после осмотра. — Мне надо поговорить с твоим альфой. Хёнджин напрягся, но, поймав испуганный взгляд Ликса, быстро улыбнулся ему и кивнул. — Иди, Ликси, — негромко сказал он. — Посиди там, я скоро. Подождав, пока за Феликсом закроется дверь, доктор развернулся к Хёнджину и нахмурился: — Я ведь правильно понял, господин Хван, что Феликс Ли носит Вашего ребёнка? — Правильно. — Хёнджин невольно тоже нахмурился и снова напрягся: для него осознание этого факта было счастьем, однако в голосе доктора была тревога. — Но он не является ни вашим мужем, ни даже вашим омегой? — спросил Ли. — Он... — Хёнджин растерялся. Такого вопроса он, конечно, мог ожидать, однако как-то не думал, что так трудно будет на него ответить.

***

Они с Феликсом всё это время, все два месяца, которые прошли с памятной встречи в парке, жили вместе в квартире Хвана. Хёнджин не мог успокоиться, радость, что пугливой птицей билась у него в груди, делала его тревожным: он безумно боялся потерять Ликса и ребёнка. Так что он сделал всё, чтобы этого не случилось: нашёл частную клинику, в которую Феликс лёг на неделю на полное обследование, каждый день бегал к нему, утешал, когда он плакал, мягко сжимая в объятиях и уговаривая потерпеть немного. — У меня всё в порядке, — твердил, утирая слёзы, Ликс, — зачем ты меня сюда запихнул? — Я хочу, чтобы мне врачи сказали, что с тобой всё в порядке, Ликси, — в сотый раз объяснял Хёнджин, поглаживая пушистые завитушки на его шее — бережно, осторожно, боясь показаться навязчивым и млея от прикосновения к ним, таким по-детски наивным и нежным. — Но на меня здесь странно все смотрят, — ныл омега, — они меня все узнали, они шепчутся, что я... что ты меня... Что из-за тебя моя свадьба сорвалась... — Так ведь и есть, — уверенно отвечал Хёнджин, — и, насколько я помню, ты был этому рад. — Рад, — всхлипывал Ликс, — но я хочу дом... Я обратно хочу, к тебе... Ненавижу врачей... Хёнджин убеждал, уговаривал, улещивал, совестил, ссылаясь на здоровье малыша, — и ощущал, как волной огромной сладкой нежности топит его при одном взгляде на бледное личико Феликса, на его светлую шею, на тонкие маленькие пальцы, которыми он сжимал альфе предплечье или ладони. Врачи сказали, что в общем и целом всё в порядке, правда, есть небольшое истощение, так что омегу надо кормить, освободить от тяжёлого труда и всячески лелеять, смиряясь с обычной для беременного капризностью. Хёнджин был готов. Нет, он на самом деле в прямом смысле этого слова был готов носить Феликса на руках, однако тот не позволял. То есть как... Он не сопротивлялся, он ни разу не отказал Хёнджину в желании обнять его, но Хван чувствовал, как робеет Ликс каждый раз, когда он подходит близко, как напрягается стройное хрупкое тело омеги, когда Хёнджин — пусть и мимоходом — приобнимает или гладит его. У Хёнджина и в мыслях не было настаивать и домогаться парня, он и не собирался ничего подобного делать. И не потому, что не хотелось (хотелось, да ещё и как на самом деле), а потому, что он безумно боялся за ребёнка и не хотел тревожить Ликса своими желаниями. А Ликс... С каждым днём он становился увереннее в доме Хвана: потихоньку вводил какие-то свои порядки, по-своему обустраивал быт альфы, создавая неповторимо приятный Хёнджину уют в его холостяцкой берлоге. Но в то же время Хёнджину казалось, что они отдаляются друг от друга в плане физического контакта. Ликс с трудом вставал утром, был вообще совой, так что Хван уходил на работу, не будя его. Однако каждый раз, когда он возвращался, его ждал горячий и очень вкусный ужин, в холодильнике находилось и пиво, и холодненький приятный ягодный компот, который Хёнджин любил, часто на столе был и столь обожаемый им лимонный чизкейк. И каждый раз, когда он нахваливал его вкус, Ликс краснел и смущался. Но когда в благодарность за ужин Хёнджин мягко обнимал Ликса, ощущал, как сжимается омега, иногда — в последнее время особенно — пытаясь даже отстраниться. Хёнджина это не то чтобы обижало, просто было... непонятным. Ведь потом они могли сидеть в гостиной, вместе смотреть комедию — и Ликс заливался смехом, иногда, словно в забытье, заваливаясь Хёнджину под бок и хватая его за плечо. Или, когда они играли в настолку, омега в споре мог схватить его за руки и попытаться отнять что-то — смело в пылу азарта доказывая, что Хёнджин не прав, а то и стукнуть альфу по плечу, надувая свои невозможные пухлые губы. То есть Хёнджин не был ему чисто физически противен, так что поведение Ликса относительно иных касаний было на самом деле непонятным. Однако Хёнджин не настаивал, делал вид, что не придаёт этому значения. Более того, в конце концов он перестал прикасаться к Ликсу с целью приласкать. Раз омеге неприятно такое проявление внимания — что же. Хёнджин безумно благодарен ему за то, что он просто возник в его жизни и, невольно разрушив её, потом вернул ему и надежду, и мечты. А уж когда выяснилось, что Ликс носит двойню, так и вообще счастью Хвана не было предела. Что ему отказ от прикосновений? Это такие мелочи! И всё бы и текло так мирно, если бы однажды он не заметил, что Ликс вроде как стал выглядеть иначе: бледнее, более вялым. Очевидно, что омега чувствовал себя не очень хорошо. Да и так, между делом, Хёнджин отмечал для себя, что Ликс с трудом стал вставать, например, в выходные, когда Хван мог это заметить. Настроение у омеги постоянно было печальным, он был как-то пугливо-услужив, перестал звонко смеяться на шутки Хёнджина. Он тускнел, пытался всё так же робко и нежно улыбаться, но улыбка была блёклой, а глаза... Хёнджин и сам заметил, что в них всё чаще видел тоску. Однако когда пытался расспросить Ликса, тот отнекивался и уверял, что у него всё отлично, просто замечательно. Но скрыть мокрые глаза и тёмные круги под ними, которые подсказывали, что спит омега плохо и часто плачет, не мог. Беременность? Четыре месяца — что там ещё за срок, чтобы было так тяжко? До этого Феликс переносил своё положение легко, на удивление легко, а тут... Тогда Хёнджин настоял, чтобы они пошли в тот же медицинский центр на новое обследование. И теперь он сидел перед одним из лучших врачей центра и не знал, что ему ответить. Был ли Феликс его омегой? Вряд ли можно было так сказать. Они жили под одной крышей, но спали в разных комнатах, никогда — с того самого раза, когда Хёнджин поцеловал его спящего, — не целовались, а те нежные и ласковые слова, которые они, объясняясь в первый раз, сказали друг другу, так и остались словами, потому что, занятые заботами насущными, Хёнджин и Феликс не нашли в себе сил или времени вернуться к ним. И Хван прекрасно знал, почему не вернулся лично он. На самом деле он собирался сделать Феликса своим мужем, хотел дать их детям свою фамилию, чтобы они родились в законном браке, стали законным наследником его имени и всего, что у него есть и главное — будет, обязательно будет! Он работать начал с утроенной энергией, на него нахвалиться не могли, он обязательно должен был добиться успеха: ему было, к чему стремиться теперь, было, ради кого жить. И начаться всё должно было с того, что появится их семья — официально появится. Пусть и не свадьба — им огласка, даже минимальная, была ни к чему — но регистрация, и друзья, и всё путём. Однако пока ни слова об этом между ними не было сказано. Какое-то время Хёнджин считал, что и так всё ясно-понятно. Да, они не спят и даже не целуются, но ведь он чётко дал понять омеге, что у него серьёзные намерения. И он бы подтвердил их, сразу бы подтвердил, но дело встало из-за... кольца. Феликс привык к богатой жизни. Да, он сказал, что его никто в доме Ли не любил, однако во всём — в каждом его жесте, в том, как он сервировал стол даже для обычного ужина, в том, какие иногда продукты себе позволял, как выбирал себе одежду в магазине (Хёнджин сводил его пару раз, так как нужны были новые брюки и рубашки из-за беременности) — во всём сквозила эта лёгкая и изящная аристократичность. Он не требовал чего-то сверхдорогого, он вообще ничего не просил у Хёнджина, и тот был уверен, что, если бы надо было, прожил бы Ликс и на одном рамене без дорогого шмотья. Хёнджин зарабатывал очень неплохо, на все мелкие хотелки Ликса, о которых он мог догадаться, им хватало. Но всё же... Обручальное кольцо у такого омеги должно было точно быть самым красивым! Феликс Ли заслужил это! И Хёнджин взялся за два дополнительных проекта и устроился фрилансером на подработку. Он даже уже знал, какое именно кольцо купит: нашёл его в ювелирном магазине неподалёку от своей фирмы. На него и пахал. Сил и времени у него на это уходило много. Но он с наслаждением возвращался домой, зная, что его встретит тот, кого он однажды назовёт своим — милый, тёплый омега, который трогал его сердце каждым своим поступком, каждым бесхитростным словом своим. Когда Хёнджин приносил ему вкусности, о которых он не просил, но альфа видел, как Ликс на них как-то облизывался, омега так мило смущался, так дрожал носиком, нюхая ароматные яблоки, воровато облизывался на разломанный спелый гранат, что душа Хвана замирала от нежности и восторга. Когда Хёнджин купил ему всё для занятий рисованием, Ликс в первый и последний раз кинулся Хвану на шею, шепча на ухо трепетное "спасибо, спасибо, мой принц, спасибо!" Кстати вот это "мой принц" тогда Ликс тоже сказал впервые. И Хёнджину это ужасно понравилось, потому что прозвучало сладко, горячо, даже любовно что ли. Феликс же, словно испугавшись тогда своего порыва, больше ни разу и близко не был к тому, чтобы так обласкать альфу. Но разве это было так уж важно? Зато когда Хёнджин, измотанный работой, засыпал на диване посреди фильма, Ликс обихаживал его: подкладывал подушку, поднимал на диван его ноги, укрывал тёплым пледом и выключал телевизор и свет. Стоило Хвану похвалить какое-то блюдо, приготовленное Ликсом, как тот начинал баловать им его часто и иногда даже совершенствовал его, чтобы оно не надоело альфе, а стало ещё вкуснее для него. Он благодарил Хёнджина, за всё благодарил, пусть не словами — взглядами огромных туманно-карих глаз, трепетом ласковых ресниц, робкой улыбкой на мягких пухлых губах. Хёнджин чувствовал эту благодарность и без слов и таял перед этим юношей. И уж конечно, такой омега — его омега — должен был получить на своё обручение самое красивое кольцо на свете! А слова... А тем более — поцелуи и секс... Разве это главное? Хвану и так было стыдно за тот поцелуй в машине, за то насилие, которое он совершил, пользуясь состоянием омеги, за свои желания в парке и потом, когда он смотрел на спящего обессиленного омегу в своей постели. Так что он не спешил. Может, и зря. Когда Хёнджин осознал, что Ликс от него отдаляется? Не сразу. Занятый своими делами, замороченный работой и заботой о комфорте папы своих детей, он был уверен в их совместном будущем. Но потом стал постепенно осознавать, что Ликс вроде как будто сторонится его. Вот тогда, пристально рассматривая своего омегу, что вяло пытался что-то съесть, сидя напротив него за обеденным столом, он и отметил бледность Ликса, то, как осунулся он, круги под глазами и чуть растёртый нос. От слёз растёртый. Что-то явно было не так. И Хёнджин вдруг с тревогой подумал, что он давит на омегу. Может, он слишком был уверен в том, что всё решено? Феликс явно страдал, а он даже не знал почему. Спрашивал несколько раз, по-разному: и ласково, и настойчиво — постоянно получал в ответ вполне ожидаемую натужную улыбку и "всё хорошо, хён, всё хорошо, не волнуйся, просто спал не очень". Тогда Хёнджин впервые и подумал, что, возможно, омега и не планирует быть с ним в качестве мужа? Раз не хочет доверить даже очевидные душевные терзания? Может, он зря так уж рассчитывает, что сможет его завоевать? Может, у Феликса вообще планы не связаны с ним? Помогать воспитывать детей — вот, может, и всё, что нужно от него омеге? Осознание этого пришло к нему не так уж давно, но оно уже отравило его, и он как-то с меньшим энтузиазмом, скорее, по инерции, продолжал думать о чудесном розового золота кольце с двумя бриллиантами и изумрудом, которым он решил сделать омеге предложение. А теперь вот это. И как объяснить чужому человеку, кто они друг другу?

***

— Так что, господин Хван, — напомнил о себе доктор. — У омеги Ли Феликса нет на данный момент альфы, который может о нём... позаботиться? — Перед последним словом он сделал странную многозначительную паузу. Хёнджин взвился с возмущением: — Я! Я о нём забочусь! Пусть я и не... мы не официально вместе, но он ни в чём не знает отказа, я... — А в постели? — спокойно перебил его доктор. Он выхватил цепким взглядом мгновенно вспыхнувшие щёки Хёнджина и его растерянные глаза и вздохнул. — Так я и думал. Господин Хван, у Вашего... мхм... друга сейчас очень сложный период беременности. Он нуждается в максимальной опеке, и в первую очередь — в возможности получать тепло и заботу своего альфы в интимном плане. Ему нужен не просто отличный друг, заботливый родственник или добрый сосед по квартире. Ему нужен альфа. Ему, господин Хван, нужен крепкий член и сперма. Комфорт он должен чувствовать не только в быту. Его внутренний омега должен ощущать, что альфа рядом. Что кто-то держит его в своих объятиях, успокаивает поглаживаниями, греет ночами. Что альфа, который должен будет заботиться о детях, рядом, доволен, по-прежнему силён и хочет омегу, а значит — не бросит, будет холить потомство. И доказать это внутреннему омеге Вашего друга можно только одним известным ему способом: регулярным, с полной отдачей и осторожностью — сексом. — Можно подумать, я против, — пробормотал Хёнджин. Он сидел красный и отчаянно несчастный и не понимал, что ему теперь со всей этой информацией делать. — Вы не против? — странным тоном уточнил доктор. — Тогда я вообще не понимаю... — Я-то, может, и хочу, — сквозь зубы выговорил Хёнджин, сдерживаясь и уговаривая себя не срываться на этом человеке: он не обязан был догадываться о тех сложностях, что были у них с Ликсом. — Но не могу же я брать его силой. — Силой? — Доктор приспустил очки на кончик носа и посмотрел на Хвана поверх них, как на тупого. — Скажите мне, господин Хван, вы ведь спите не в одной с ним постели, верно? Хван согласно кивнул, ощущая отчего-то стыд из-за того, что это так. Но доктор терпеливо вздохнул и продолжил: — А вы уверены, что Феликс никак не... ммм... зовёт вас? Его омега измучен, буквально истощён одиночеством. Он не может приспособиться к нему, потому что вы рядом — сильный молодой альфа с очень приятным ароматом, симпатичный Феликсу, скорее всего. Но он и не получает от вас достаточного внимания. Так что тоскует он очень сильно, ночами, возможно, не спит, мучаясь неудовлетворённостью и стесняясь её. Он мне-то толком ничего не смог рассказать: боится, стыдится. Хёнджин с ужасом смотрел на него. — Как это не спит... ночами, — сухо прошептал он. — Почему же он ко мне... мне не... — Я не знаю, что между вами происходит, — тактично кашлянув, опустил глаза Ли. — Однако никогда не поверю, что, находясь в таком истощённом состоянии, он даже не пытается хоть как-то взять от вас хоть что-то. Хёнджин отчаянно мотнул головой. — Он ничего не делает! Ничего! Да разве, если бы он только намекнул, я бы не... я бы.. Да скажи он... — Сказать сложно, и вы это должны понимать, — возразил доктор. — Но я думаю, что хотя бы подышать вами он приходит ночами регулярно. Иначе он бы... выглядел ещё хуже. — Хёнджин уставился на него с изумлением, а доктор мягко продолжил: — Попробуйте не засыпать сегодня так, как вы обычно засыпаете, господин Хван. Наберитесь терпения и подождите. Поверьте, беременный омега просто не в силах противостоять желанию хотя бы ненадолго почувствовать альфий запах и тепло чьего-то тела. Феликс очень сильный, раз не сбежал от вас к кому-нибудь, кто бы приветил его... поласковее. Сердце Хёнджина зашлось в бешеном стуке, и он, оскалившись, яростно зарычал на доктора. Но тот и бровью не повёл. — Не надо на меня рычать, молодой человек, — наставительно, но без злобы сказал он. — Сделайте, как я вам сказал, и перестаньте уже мучить своего омегу неопределённостью. Что бы вам там ни мешало, поверьте: всё это полная ерунда. Сейчас вам важно быть рядом, вместе, быть чем-то единым, крепко держаться друг за друга, чтобы детям было хорошо. И это не просто фигура речи. Это, знаете ли, в прямом смысле.

***

После больницы они заехали, чтобы поужинать, в милый семейный ресторанчик, где были уже пару раз, там Феликсу очень понравилось: их говядина была просто отменной. Хвану надо было отвлечь омегу, который всё никак не мог успокоиться после приёма. Просто Хёнджин сглупил, соврав на настойчивые расспросы Феликса, что доктор попенял ему на то, что он не очень хорошо смотрит за омегой, поэтому тот ослаб и побледнел в последнее время. Соврал — и тут же пожалел об этом: огромные, чистые глаза Ликса мгновенно наполнились слезами, он схватил руку Хвана и, судорожно сжимая её своими маленькими пальцами, горячо заговорил, что всё это враньё, что это всё ерунда! — Ты недоглядел? — пылко спросил Ликс, заглядывая в глаза смущённому Хёнджину, который никогда его таким сердитым не видел и растерялся просто ужасно. — Ты, хён? Никто в жизни не делал для меня так много, как ты! Этот доктор ничего не понимает, ясно? Я свалился на твою голову непрошенным, нежданным, ненужным — и ты из-за меня лишился... — Он глотнул слёзы и быстро вытер глаза, продолжая с усилием: — ...своей мечты лишился! Да разве я стою тебя, хён? Разве стою? Тупым течным животным меня видел — и человека разглядел! Мой отец, родня... Да никто не видел во мне человека! Никто! Я игрушкой был! Милым личиком, которым торговать хотели! А ты... Хён, ты меня раздавленным нашёл — и пригрел, вернул в жизнь, не бросил! Теперь же ещё и тянешь меня на себе! Работаешь с утра до ночи, на себя не похож стал — таким измученным приходишь, что с ног валишься! — В голосе Ликса послышалась горькая тоска. — Мне выть хочется от того, что я тебе помочь не могу! Мне смотреть на себя, размазню, противно, оттого что ты всё делаешь, а я... Я собрать себя в кучу не могу! Не ты — я расклеиваюсь! Да ещё и... я такой... Ты просто не знаешь, хён, какой я... — Он кинул затравленный взгляд на застывшего перед ним в какой-то томной растерянности Хёнджина. — И это ты — плохо смотришь за мной? Да если бы не ты, не было бы меня уже на свете, понимаешь? Ты же для меня... — Он запнулся, глотнул воздуха и закашлялся от полноты чувств, пытаясь продолжить сквозь кашель: — Ты, х... Ты лучш... Ты... Ты, Джи... Хёнджин, словно очнувшись, не дал ему закончить. Наплевав на все свои загоны, он порывисто обнял Ликса и прижал к себе. Омега доверчиво и совершенно откровенно прижался к нему, обвил руками его торс и уткнулся лицом в его шею. Он плакал, Ликс. Не выдержал. А Хёнджин только и мог, что гладить своего мальчика по мягким волосам, клясть себя за то, что вытормаживал так долго и допустил эту истерику, шептать беспомощное "тише... милый мой... славный мой... Ликси, малыш..." — и с горьким наслаждением вдыхать обожаемый аромат своего растревоженного омеги. Своей пары, которую он, как последний идиот, заставил считать себя недостойным, хотя на самом деле единственное, что нужно было Хёнджину, — назвать его своим и сделать своим во всех смыслах этого слова. Они стояли у машины на парковке, людей вокруг не было, и постепенно Феликс успокаивался в его руках. Чизкейк его стал наполняться нежным благоуханием терпкой цедровой сладости. Омега утихал под влиянием знакомого древесного, дубового, аромата альфы, впуская его в себя, в свою божественную смесь лимона и яблока. Яблочки... Так будут пахнуть их дети. По-разному, конечно, но оба с яблочным налётом, как их отец, чей запах отдавал яблочным уксусом. — Это всё неправда, хён, — вдруг снова тихо забормотал ему на ухо Феликс. Он уже не плакал, и даже не всхлипывал, но всё ещё сжимал пальцами рубашку на спине Хёнджина и не ослаблял захват объятий. — Ты не слушай его. Ты обо мне заботишься просто отлично! Беременность это всё, понимаешь? — Он откровенно вдохнул аромат Хёнджина, который усилил его, чтобы успокоить омегу. — Ты... Ты просто невероятно пахнешь моим домом, хён... — Последнее явно вырвалось у Феликса помимо воли, так что он заалелся и смущённо ткнулся носом в ямку под кадыком альфы, но тот сделал вид, что воспринял всё как само собой разумеющееся. Домом? Твоим домом? Отлично. Значит, всё должно срастись. Ужин, хоть и был ранним, прошёл великолепно. Они поели вкусно и обильно, Феликс в конце концов успокоился, отвлёкся, стал с жаром рассказывать Хёнджину о картине, над которой он сейчас работал. Говорить о подробностях отказался, но в целом сказал, что образ этот ему приснился и что это будет о чувствах, сильных чувствах. — Чувства пишешь, значит? — улыбнулся ему Хван, с болезненной нежностью рассматривая зарумянившееся от горячей еды, тепла и доброго разговора лицо Феликса — самое очаровательное лицо на свете. О, как же хотелось Хёнджину, чтобы оно всегда светилось довольством и покоем — это лицо! Хотелось больше всего на свете! И если для этого Ликсу всего-то и нужно, что его тело, его тепло, его решительность и воля — он даст это, всё отдаст! Потому что любит этого омегу. Очень сильно любит. И хотя тот, наверно, не готов пока принять его чувства, но Хёнджин дождётся, добьётся и возьмёт его. В бою ли, миром ли — этот чудесный мальчик будет принадлежать ему телом и душой. А пока... Ну, пусть пока будет хотя бы телом. Если можно на этом сыграть — Хёнджин не привередлив. Он сыграет. Потому что он на самом деле безумно хочет этого омегу. Отлюбить до обморока, запеленать в одеяло, затолкать себе под бок и не отпускать никуда ни на миг. Деньги, кольцо, предложение... Неужели он на самом деле заморачивался из-за этого всего? Неужели из-за этого чуть не извёл Ликса ожиданием вконец? Неужели из-за своего нелепого загона навыдумывал себе всякого, начал сомневаться в том, что сейчас казалось очевидным: эти сияющие глазки смотрят только на него, эти румяные губы его ждут? Деньги... Да боже мой, есть у него деньги! Те самые, проклятые. Да, он поклялся себе, что не тронет их, но если они помогут ему успокоить собственную совесть после того, что он собирается сделать этой ночью, — ладно! Чёрт и с ними! Он потом лучше скопленное вложит обратно на тот ненавистный ему счёт. И с этим решением он мучился? Из-за этого всё так бессовестно затянул?! Он оставил Ликса на короткое время в ресторанчике и добежал до ювелирного. Благо, было недалеко, поэтому и повёз омегу в это место. Кольцо его ждало. Было последним — и как раз нужного ему размера (померял простое серебряное кольцо, что носил Ликс, пока тот купался, сняв его, в ванной). Судьба? Судьба... Как там говорил отец? "Истинные всегда найдут возможность быть вместе. И судьба… никогда не помешает им". Может они с Ликсом не истинные, кто знает. Пока, может, их рано так называть. Но ведь Хёнджин почувствовал этого омегу сразу как лучшее, что было в его жизни. Этот омега всем бурям и бедам назло смог одарить его самым ценным, что теперь у них есть. Феликс должен быть рядом. И ради этого Хёнджин пойдёт на многое. Он решительно вынул карточку, которую всегда носил с собой как напоминание о собственном безрассудстве, и расплатился. Легко и просто — четыре цифры пин-кода — и заветная коробочка оказалась у него в руках. Омега должен быть его. Омега будет его. А потом... Он найдёт, как загладить вину и сделать своего мальчика самым счастливым на свете.

***

Хёнджин ушёл из гостиной вовремя, чтобы лечь в свою постель. Он отметил, что Ликс, который попросился ещё посидеть, хотя вроде как клевал носом, смотря дораму, провожал его немного разочарованным взглядом. Хёнджин усмехнулся, как всегда, ласково пожелал ему спокойной ночи и ушёл. В душе он постоял дольше обычного, тщательно зачем-то расчесал свои отросшие волосы и внимательно посмотрел на себя в зеркало. Хорош. По-прежнему хорош. Несмотря на лёгкие тени, залёгшие под глазами из-за недосыпа и постоянной усталости, несмотря на бледные губы и беспокойство в глазах. Всё одно — чертовски хорош. "Ну, что, принц, — прищурился он и усмехнулся самому себе. — Молись, чтобы доктор оказался прав, а то прощенья просить будет гораздо труднее, да?" — "Ага". Хёнджин сам себе невесело подмигнул и пошёл в комнату. Он набрал сообщение своему начальнику с просьбой о трёх днях за свой счёт по семейным обстоятельствам и отключил будильник. Ночник решил не выключать: тот излучал приятный мягкий золотистый свет, из-за которого всё в комнате словно было размыто, потеряло чёткие очертания. Свежее постельное бельё, хрусткое и прохладное, приняло его обнажённое тело: он решительно скинул с себя всё, что было на нём, задумался было над боксерами, а потом снял и их. "Я словно к приходу мужа в первую брачную ночь готовлюсь, — мрачно ухмыльнулся он. — Причём мужа-альфы. Ну, Феликс Ли, не подведи". Хёнджин устроился поудобнее, укрывшись по пояс лёгким одеялом, закрыл глаза и расслабился, отпуская свой аромат. Тонкой терпкой струёй он должен был потечь из его комнаты, подсказывая омеге, на которого Хван охотился, что альфа заснул. Словно лассо, он должен было притянуть Феликса, если, конечно, доктор Ли был прав. Вопрос был в том, сможет ли Ликс преодолеть свою стеснительность, страх, смущение и прийти к Хёнджину в комнату, чтобы подышать им. Всё же на диване это было бы проще сделать. Но Хёнджин не хотел, чтобы их первая — осознанная, вне течки — ночь прошла на неудобном и откровенно слишком узком диване. Это было как-то небрежно, неаккуратно. Да и отмазаться Ликс мог бы, что случайно пришёл, что ничего не собирался делать. А Хёнджин хотел попробовать сорвать джекпот и поймать омегу так, чтобы тот уже не отвертелся. Ждать долго не пришлось. Дверь открылась бесшумно, однако Хван, у которого всё внутри дрожало натянутой стрункой, отлично почувствовал, как по коже побежал холодок из коридора, услышал лёгкие, почти беззвучные шаги и ощутил пугливую, нежную, горчащую страхом и лёгким возбуждением лимонно-яблочную цветь. Пришёл... Хёнджин лежал на боку, спиной к двери, он старательно успокаивал себя, чтобы не выдать запахом и дышать спокойно. Постель почти не прогнулась под лёгким телом Феликса. И только нежные прохладные пальцы, пробежавшие по обнажённой спине Хёнджина, подсказали ему, что омега в ловушке. Он почувствовал, как Ликс склонился над ним и овеял своим сладким дыханием ему шею сзади. — Джин, — едва слышно позвал Ликс. — Джинни... Спишь? Всем сердцем потянулся Хёнджин к своему мальчику, но постарался даже дыхание не сбить, чтобы не испугался и не убежал робкий омежка. Тонкие пальцы прошлись вдоль спины Хвана, вверх, до загривка, и легко погладили шею, опустились к щеке, скользнули по ней и осторожно вплелись в волосы над виском. — Джинни... Мой альфа... — В шёпоте Ликса послышались слёзы. — Какой же ты... Зачем разделся, глупый? Замёрзнуть хочешь? Хёнджин почувствовал, как Феликс осторожно подтягивает одеяло ему повыше. Вдруг тепло придвинулось к его спине: Ликс прилёг рядом. Смелый, однако. Или так уж уверен, что Хёнджин не проснётся? Уверен... Мягко и осторожно Ликс начал поглаживать голову Хёнджина, перебирая пряди длинных волос, спускаясь пальцами на затылок и шею, а потом, когда альфа весь уже был покрыт невозможно острыми и приятными мурашками, Ликс склонился над его шеей, вдохнул и нежно простонал от явного наслаждения: — Джинни... О, мой принц... — Юноша прижался к Хёнджину и обвил тонкой рукой его поверх одеяла. — Как же ты... пахнешь... Ты так нужен мне, так... нужен... Если бы ты только знал, как я тебя... О, Джинни... — Он снова и снова вдыхал у основания шеи Хёнджина, а его пальцы сжимали руку альфы поверх ткани. Ликс пил его, дышал им откровенно, без стеснения, убеждённый опытом предыдущих своих диверсий, что он не проснётся. Так что когда альфа, осторожно выпростав из-под одеяла ладонь, крепко взял его руку и осторожно потянул на себя, Феликс испуганно и жалобно ахнул и попытался вырваться. Однако Хёнджин был наготове: он быстро перехватил его руку выше, потянул сильнее, и Ликс, перевалившись через него, завозился, всхлипывая, в его объятиях. Хёнджин умостил его к себе спиной, головой на своё плечо, крепко обнял трепещущее тело омеги второй рукой, да ещё и ногу уложил на его напряжённое бедро — чтобы точно не вырвался. — Попался, — прошептал он на ухо жалобно хнычущему от смущения омеге. — Попался, хитрый мышонок? — Х-хён, я объяс-сню вс... всё, — торопливо, глотая слоги и чуть задыхаясь, залепетал Ликс. — Я просто хотел... Немного, понимаешь, хё-о-он?.. Он почти плакал, так что Хёнджин почувствовал острую жалость к своему перепуганному мальчику. — Чш-ш, чш-ш... Ну-ка, тихо, Ликси, — ласково проговорил он на ухо омежке, — тихо... Перестань дёргаться, малыш. Феликс послушно затих, лишь грудь его вздымалась невольными тяжкими, рваными вздохами да пальцы судорожно сжимали руку альфы, поглаживающую его живот и бедро. — Ты пришёл, чтобы я поделился с тобой своим запахом? — тихо начал Хёнджин. — Ведь так, Ликси? — Я н-не... Я не знаю, хён, — со слезами в голосе, чуть помедлив, ответил юноша. — Я ужасен, я так... такой... — Какой? — Хёнджин приподнял голову и стал осторожно, едва касаясь, целовать горячую щёчку и ухо омеги, а потом нырнул рукой ему под футболку и стал гладить шелковистую кожу выпуклого животика. Ликс задрожал и ещё сильнее стиснул пальцами его плечо. Хёнджин же прошептал прямо в его ухо: — Такой жаждущий, м? Мой маленький омега пришёл напиться своим альфой? — Ликс задышал со всхрипами, потому что пальцы Хёнджина нашли его припухшую грудь и стали, словно играючи, то сминать её, то ласкать бархатный сосок. Хван несколько раз с наслаждением лизнул шею омеги, от чего тот растерянно коротко простонал, невольно содрогаясь от обилия ощущений, и продолжил пытать: — Что же ты молчишь, омежка? Ведь ты не впервые пьёшь меня? В ответ Ликс ахнул изумлённо и испуганно забормотал, внезапно пытаясь оттолкнуть от своей груди его руку: — Под... подожди, Джинни, почему ты... Как ты узнал? Ты что... — Он всхлипнул, и Хёнджин почувствовал, как загорается под его губами щека Ликса. — Притворялся всё это время, Джинни? Ты знал, что я делаю, и молчал?.. Притворялся спящим? Хёнджин усмехнулся и развернул омегу на спину, нависая над ним. Он пытливо заглянул в его полные мокрых звёзд глаза и, медленно склонившись, поцеловал его. Уверенно поцеловал, плотно прижимаясь к пухлым податливым губам Ликса. Это было невероятно сладко. Хван, конечно, помнил, как они приятны — эти губы, но сейчас... Нестерпимо нежная, терпкая свежесть проникла в его горло, когда он, уступив искушению, снова припал к тяжело дышащему омежке и втянул его нижнюю губу в рот. Хёнджин целовал Ликса самозабвенно, гладя его плечи и грудь, сжимая бедро и талию одной рукой и чуть массируя затылок другой. Он откровенно ощупывал это желанное тело, словно проверяя, на месте ли все его богатства. И Ликс не сопротивлялся, лишь постанывал коротко и жалко, послушно даваясь альфе. Он разжал зубки, как только Хёнджин приказал, толкнувшись в них посильнее языком. Вырваться не пытался, лишь тискал от возбуждения плечи альфы. Это было невероятно приятно, Хёнджин бы целовал его так вечность — и был бы счастлив. Но он помнил слова доктора о том, в чём именно нуждался его омега. Так что он нехотя оторвался от вылизывания рта Ликса и, снова склонившись к его уху, прошептал: — Нет, мой сладкий, я не притворялся, конечно, нет. Сегодня я почувствовал тебя в первый раз. А ведь должен был узнать о том, как нужен тебе, раньше, да? — Он заглянул в бездонные, широко открытые глаза омеги и чуть нахмурился. — Скажи-ка мне, Феликс, ведь я был тебе так нужен, почему же ты молчал? Не подходил? Наоборот — отстранялся, обходил стороной? — Как бы я о таком... сказал? — пробормотал юноша и закрыл глаза, не в силах выносить пристальный взгляд альфы. — Показать себя не только слабым, но и... развратным? Жаждущим так... бесстыже? — Из его глаза скатились две серебристые струйки, губы задрожали, но он продолжил с усилием: — Как сказать тебе, что каждое касание твоё... Ты только гладил, дружбу проявлял, заботу, а я... удержаться не мог... Таким грязным себя чувствовал... Кто ж захочет с таким дело иметь? Вот и... Чтобы хоть как-то скрыть... Хёнджин хищно улыбнулся и с наслаждением провёл по блестящим дорожкам языком, слизывая влагу. Солоно, лимонно, свежо... Он привлёк Ликса к себе на грудь, запрокинув его голову на свою подставленную ладонь, и стал покрывать поцелуями его лицо. — Глупыш... Мой маленький... глупыш, — шептал он между поцелуями. — Ты чуть не погубил себя... Разве это ты виноват? Это всё из-за беременности, мой глупенький... как же я измучил тебя... Прости меня, прости... Продолжая целовать и прикусывать губы Ликса, он провёл рукой вниз по его торсу и стал осторожно поглаживать его уже основательно встревоженный член. Ликс завозился, перехватил его руку, пытаясь помешать, но Хёнджин был настойчив. Он шикнул на омегу, а потом, глядя прямо ему в глаза, приказал негромко: — Не смей сопротивляться, Ликс, слышишь меня? Омега заморгал и в растерянности приоткрыл губы, пытаясь возразить. Щёки его пылали, а в глазах туманилось наслаждение, которого он явно стеснялся, ещё до конца не поняв, чего хочет от него альфа. Хёнджин, всё так же глядя на него, взял его ладонь и положил на свой затвердевший член. Ликс сдавленно ахнул, но... руку не убрал, даже когда Хёнджин отпустил её. Пальцы омеги, чуть помедлив, робко огладили налитую желанием плоть, а потом он, словно в растерянности, неуверенно обхватил член Хвана и повёл по длине. Хёнджин склонился к его губам и, выдыхая рвано, шепнул: — Давай, малыш, приласкай своего альфу. Ведь я твой, слышишь? — Он крепко поцеловал Ликса, и, ощущая, как тот начал чуть размереннее двигать рукой, продолжил: — Вот так... Вот так, малыш... Я — твой, и если ты хочешь меня — это правильно и... о, д-да-а... я дам тебе всё, что ты захочешь, слышишь? Потому что сам безумно тебя хочу. Это правильно, так... должно... б-быть... ах-х, да-а... Ему было очень приятно, горячие молнии продёргивали его от паха по позвоночнику от ощущения тонких пальцев на самом чувствительном месте, но Хёнджин хорошо помнил, зачем всё это затевал. И он, превозмогая желание откинуться на подушку и откровенно получить удовольствие, снова опустил руку на пах Ликса, погладил через ткань твёрдую выпуклость, а потом нырнул в штаны омеги, в боксеры и стал откровенно ласкать его. Ликс снова застонал, забормотал что-то растерянно-робкое, но Хёнджин, продолжая охаживать его призывно стоящее естество, шептал упрямцу: — Чш... Ну же, не противься, маленький... тебе же тоже нравится. Ну, ну... Всё равно не отпущу. Никогда уже не отпущу... Вот так, да? Нравится, м? Хватит упрямиться, малыш. Ничего такого в этом нет, понимаешь? Ты мне нравишься, так нравишься, ты самый лучший, самый красивый и нежный... Мальчик мой сладкий... Солнце моё... Ну, чш-ш... Ничего стыдного мы не делаем, я хочу этого так же сильно, как и ты, да? Ты останешься со мной сегодня, я буду ласкать тебя вот так... и так... Ммм... Как ты пахнешь, малыш... Я буду любить тебя, я всё для тебя сделаю! Теперь ты не спрячешься, не сможешь оттолкнуть, омежка, теперь я знаю, что ты... Ты — мой. Мой, слышишь?... Я обещал... Я сделал тебя своим тогда, когда ты был не в себе, а сегодня... Я снова сделаю это, малыш... И ты хочешь этого, омежка... я же знаю, вижу же... что... хочешь... Он оглаживал горячий, покрытый естественной смазкой член Ликса и при этом жадно обминал его губы, вылизывал и кусал горячую влажную шею, снова поднимался к его губам, глотая его высокие нежные стоны. Попытки Ликса что-то сказать, возразить от таких его действий, от этого полубезумного шёпота становились всё более неуверенными, пока не сошли на нет. И осталось только наслаждение... Ликс стонал, подавался на его движения, отзываясь на них короткими сладкими вскриками и тёк... Хёнджин ощущал, как смазкой пропитались штаны омеги, как горячая и ароматная влага мажет его ноги, по которым Ликс ёрзал своей попкой, и от этого ощущения, от топящей его нежности к этому омеге, он тихо сходил с ума. Волнующе, жарко, вкусно... Ему хотелось быстро перевернуть омегу, стянуть чёртовы штаны и выпить его, вылизать до блеска, забрав всю эту сладость себе, а потом вдолбиться в упругое тело, утверждая свою власть над ним навсегда! Но он держался. Он должен давать, а не брать. Он должен подарить наслаждение. А сам... Успеется. И он всё настойчивей ласкал Ликса, а тот уже не мог отвечать ему тем же, лишь робко сжимал его член, проводя иногда по нему дрожащими пальцами и толкался бёдрами вверх, в руку альфы, доверчиво разведя колени и перестав себя контролировать, выстанывая развязно, хрипло, откровенно. На пике, Феликс вскрикнул вдруг высоко, звонко, напрягся стрункой, а когда горячая влага стала заливать руку хищно ухмыляющегося Хёнджина, омега вдруг зарычал... Низко, бархатно, словно не он только что жалким птенчиком трепыхался и пищал в руках альфы. Хван замер, изумлённо прислушиваясь: такого рычания, животного, похожего на альфье урчание, он от Ликса до этого не слышал. Даже в течку омежка ни разу таких звуков не издавал. Между тем, сладострастно подрагивая всем телом, Ликс произнёс этим своим невероятным басом: — Хё-о-он... Как же... хорошо... Хорошо, хё-о-он... И Хёнджин прикрыл от наслаждения глаза. Хорошо... Феликсу было хорошо рядом с ним... — Хён... хочу тебя, хочу ещё... — Ликс выпрямился в его руках и сам приник к его губам в сладком и уже совсем не робком поцелуе. Хёнджин ответил — послушно, с наслаждением отдавая бразды правления в руки этого ненасытного рычащего мышонка. Не разрывая поцелуя, Ликс сам быстро разделся и уселся Хвану на бёдра. Он обнял альфу, постанывающего от почти болезненного напряжения внизу, за плечи и жадно приник к его губам. Они целовались теперь более жёстко, страстно, однако Хёнджин всё же старался сохранить остатки сознания, помня о малышах. Ликс же потихоньку словно зверел, так что через некоторое время он уже откровенно кусал Хвану шею и плечи, заставляя альфу вздрагивать от возбуждения. И довёл-таки. — Сладенький мой... мальчик мой... — заурчал Хёнджин, ощущая невыносимое упоение: всё внутри у него жаждало этого мальчишку, всё тянуло и скручивалось в паху, он чувствовал, что сейчас кончит, если немедленно не овладеет агрессивным омежкой. — Джини... Принц мой... — Голос Ликса был хриплым, всё таким же низким, бархатным. — Джини... возьми меня... Хочу тебя, альфа... Как же давно я этого хочу!.. Хёнджину не нужно было больше. Ему нельзя было терять голову, нельзя, но Ликсу нужно было то, что он так хотел дать. Да, он должен был помнить, что трахает беременного омегу, что в его руках — его бесценная прелесть, самое дорогое, что у него есть, и он помнил. Сжимал зубы и стонал от желания смять омегу в объятиях и вбить, втрахать его в постель, но, повернув их обоих набок, вошёл в жаркое, мокрое нутро плавно, не спеша, давая возможность откровенно стонущему юноше привыкнуть к нему. На самом деле стеночки были расслаблены испытанным оргазмом, и Хёнджин смог быстро начать двигаться. Он брал своего омегу неспешно, сладко шептал ему в ухо о том, какой он горячий, послушный мальчик, хороший, самый лучший для своего альфы, как нужен он Хёнджину, как хочет его альфа, как страдал без него. Ликс отвечал ему задыхающимися сладкими стонами, покорно подавался на каждое его движение, а когда Хёнджин ускорился, не в силах больше сдерживаться, омега томно, громко и откровенно застонал: — Да! Да! Хо! Чу! Джин... Джин... Джи-и-нн-и-и... И снова кончил первым. Хёнджин же, с наслаждением почувствовав в воздухе аромат Ликсова удовлетворения, ощутив, как сладко его сжали внутри, кончил вслед за ним с диким, сладким рычанием. И первое, о чём он подумал, когда пришёл в себя, — что это было потрясающе откровенно — их секс. Все чувства, которые копились в его душе всё это время, он, наконец-то, смог высказать. Только вот понял ли их плавящийся в его руках омега? И сможет ли он от так же откровенно это повторить? Додумать эти тревожные мысли Хван не успел. Уютно устроившийся в его объятиях и тут же засопевший омега утянул его за собой в сон — глубокий и счастливый. "Не отпущу..." — последнее, что подумал Хёнджин.

***

Тёплый тонкий палец водил по его лицу, очерчивая брови... нос... линию скул... челюсть... губы... Он точно знал, что пугать омегу нельзя, но не удержался и, легко улыбнувшись, прихватил его палец зубами, когда тот задумчиво скользил по его губам. Тут же услышал тихое "ах", потом недовольное смущённое ворчание, улыбнулся — и открыл глаза. Ликс лежал на его подушке, близко-близко. Его дыхание касалось ресниц Хёнджина, и это было до ужаса приятно. — П-пусти, — невнятно пробормотал он, выразительно поглядывая на свой палец, зажатый между губ Хёнджина. — М-мм, — покачал головой тот. — Пусти, — настырно повторил Ликс и надул губы. — М-мм... — Хёнджин сжал губы вокруг пальца омеги плотнее и довольно ухмыльнулся. — Так и будешь лежать? — Мгу-у. — Тебе на работу не надо? — М-мм. Ликс приподнялся и надвинулся на Хёнджина, склоняясь к нему совсем близко. — Пусти, хён... И я тебя поцелую. Хёнджин тут же отпустил палец и вытянул губы уточкой. Ликс засмеялся и звонко чмокнул его, а потом, не даваясь в жадно протянутые к нему руки, вскочил с постели. Правда, тут же охнул, сморщился и присел обратно на край. Хёнджин мигом оказался рядом. — Что? — резко спросил он, обнимая парня. — Что, Ликс? — Ну, что? — недовольно пробурчал Ликс. — Угадай, что. — Больно животик? — замирая от страха, пролепетал Хёнджин. — Больно задницу! — фыркнул Ликс и с любопытством посмотрел на расплывшегося тут же в улыбке альфу. — То есть задницу мою тебе не жалко, хён? — Жалко, — с готовностью ответил тот и, ухватив омегу, повалил его на постель. — Давай я тебе её расцелую, чтобы зажило быстрее... Ну, не сопр... ну, Ликс... Но тот, пыхтя сердитым ёжиком, вырвался и, вскочив с постели, выставил вперёд палец, запрещая Хёнджину следовать за ним. — А-а, нет-нет, хён! Я в душ! И не смей за мной ходить! — твёрдо сказал он. — Я беременный, ты должен исполнять мои прихоти. Я не хочу, чтобы ты за мной ходил. — Это нечестно, — обиженно пробормотал Хёнджин, наблюдая, как обнажённый омега, торопливо накидывая на себя поднятое по дороге с пола покрывало, исчезает в дверном проёме. — Это жестоко в конце концов! Но ощущения счастья, распиравшее грудь, не дало ему страдать. Да, он был... счастлив? Да, счастлив. Его омега был доволен, он улыбался, у него болела натраханная трудолюбивым альфой задница — значит, его внутренняя сущность должна быть довольна. Значит, всё будет отлично. — Хёнджин! — услышал он голос Феликса. — Принеси мне штаны! Я забыл! В моём шкафу! Хёнджин ухмыльнулся: всё-таки ему суждено зайти в ванную. А уж выйдет он из неё просто так или нет — это как карта ляжет. В комнатушке Феликса, крохотной из-за того, что раньше это была часть зала и теперь её просто отделял от него большой шкаф, Хёнджин не увидел сразу штанов. Так что он должен был открыть этот шкаф. Однако для этого ему надо было передвинуть мольберт, на который была накинута белая ткань. Хёнджин не собирался подсматривать, он не хотел, ведь Феликс обещал, что сам покажет, когда картина будет дописана. Но, когда он стал осторожно подвигать мольберт, ткань соскользнула — и он уставился на полотно, пытаясь понять, осознать, что видит. Это был высокий балкон на первом этаже какого-то замка, уходящего сумрачной стеной вверх. На перилах балкона, свесив ноги наружу, сидел... ангелочек? Эльф? Странное существо в светлой одежде и с лёгкими, полупрозрачными крыльями за спиной. Он опирался одной рукой о перила, а вторую протягивал всаднику на вороном коне, который стоял под балконом. На всаднике была чёрная одежда, алый плащ спускался на круп коня и свисал ниже. Всадник поднял лицо к эльфу, и его алый берет чуть сполз назад, прядь длинных, вьющихся, светлых волос падала на плечо, а остальные волосы были забраны назад. Он приподнялся в стременах и тянулся к эльфу рукой, в которой было зажато... кольцо. Сама картина была пока лишь наброском, многое было не прорисовано, лицо всадника было лишь слегка обозначено, но этого хватило, чтоб Хван узнал в нём образ, который каждый день видел в зеркале. Да и в чертах эльфа уже угадывалось вполне определённые детали: большие глаза, светлые вьющиеся волосы, пухлые мягкие губы с чуть капризным изгибом, россыпь золотых веснушек на щёчках и ровном носике... Но отчётливее всего было нарисовано кольцо — уже цветом. Оно сияло мягким розовато-золотым светом, на нём были три камня: два прозрачных, с блеском, а один — изумрудно-зелёный. Хёнджин неверяще повёл пальцем по контуру кольца. Оно было маленьким, но таким точно нарисованным, что... Но как?.. Как Ликс мог узнать?.. — Хёнджин! — раздался недовольный голос Феликса. — Ты что там, в Нарнию вышел через мой шкаф? — Чёрт тебя знает, что у тебя может там быть, — пробормотал альфа, торопливо накидывая на мольберт ткань и пытаясь навесить её так, словно она и не падала. — Не удивлюсь, если и Нарния... Значит, вот, что тебе снилось ночами, да? Отлично, отлично... Уж поверь, твой принц точно в этот раз всё сделает правильно, и всё у нас с тобой будет, как в сказке, мой маленький эльф...