Глава 3.
27 октября 2022 г., 13:50
— Сказанное однажды дважды не повторяют, Куроо-сан, — раздраженно огрызнулся Тсукишима, не отнимая худых рук от лица. — Еще вопросы?
— Вам что, все равно?! — с чувством выпалил Куроо, пребывая в состоянии полнейшей прострации, и, особо не отдавая отчета себе в собственных действиях, поддался окатившей его с головы до ног злости: он схватил доктора за плечо, грубой силой вынуждая того к себе повернуться. Он хотел, нет, ему было жизненно необходимо взглянуть в глаза человека, который столь небрежно и равнодушно сообщает о смерти, будто речь идет о прокисшем молоке в холодильнике, а не о маленьком ребенке.
— Боюсь, что мой ответ Вас не удовлетворит, — промолвил врач едва слышно и демонстративно отдернул руку. — Больше не позволяйте себе таких вольностей в мою сторону, иначе я выпишу Вас за нарушение внутреннего порядка больницы.
Куроо словно окатили ледяной водой из десятилитровой бочки, и он тут же умерил свой пыл: настолько тон врача был холоден и собран в этот момент, что парень от услышанного неподвижно замер на месте, а его рука, некогда не осознанно сжимавшая чужое плечо, повисла в воздухе и затем обессиленно опустилась на обивку кожаного дивана.
— «Этого не может быть, это все неправда», — без остановки стучало воспаленное болезненной новостью сознание о стенки черепной коробки, грозясь вот-вот их проломить. Собственная рука начала двоиться в глазах; на долю секунды Куроо почудился образ того свернутого в клубочек, беззащитного и все еще дышащего ребенка, который уткнулся лицом в массивное плечо своего спасителя в поисках защиты. Стоило моргнуть — как образ растворился бесследно, оставляя после себя странное ощущение чужого тепла.
Из этого полубредового состояния, отзывающегося смешанным чувством вставшего кома в горле и стянутых в тугой узел органов, парня вывел шорох ткани и ощущения возникшей пустоты рядом. Тсукишима, по наблюдениям Куроо за все время его пребывания в больнице, никогда особо долго не церемонился ни со своими коллегами, ни с пациентами, поэтому он поступил так, как и следовало ожидать: молча встал и поспешно ушел, не забыв захватить с собой смятый стаканчик, однако, сколько бы он не сжимал эту бедную картонку, спрятать трясущиеся бледные пальцы ему все никак не удавалось.
Оставшись наедине со своим роем мыслей в голове, жужжащим в ушах так сильно, словно он прислонился к пчелиному гнезду, парень продолжил неподвижно сидеть на месте, невзирая на все просьбы постовой медсестры вернуться в палату, поскольку уже наступил комендантский час для пациентов. Куроо не ощущал количества прошедшего времени и ноющей боли в мышцах от несменяемости позы. Мир ощущался каким-то неправильным и до жути несправедливым, а от собственной беспомощности в этой ситуации становилось так тошно и горестно на душе, что хотелось истошно выть и лезть на стенку лишь от одной мысли, что все могло быть совсем иначе: если бы он сел на более ранний поезд, если бы шел до дома чуть быстрее, если бы приложил больше сил в выбивание двери. Миллисекунды, секунды, минуты, часы — все они стали так ценны, но так беспощадны к людским жизням и судьбам.
— Куроо-сан, Вам плохо? — раздался знакомый голос за спиной у парня, и на его плечо мягко легла аккуратная женская рука. — Почему Вы игнорируете просьбы Миуры-сан пройти в палату?
Мелодичный звонкий голос Кавамуры ощущался словно рука, схватившая Куроо за шиворот мертвой хваткой и вытащившая его из бурлящего потока воды на сушу. В какой-то момент в голове настал штиль: все переживания улеглись будто поднятый волной золотистый песок, а назойливые мысли перестали терзать душу в клочья. Парень медленно повернулся лицом к медсестре и неторопливо ответил:
— Нет, все в порядке, спасибо за беспокойство. Просто задумался, — собственный голос казался каким-то слишком механическим и безжизненным, но, решив не придавать этому особого значения, парень продолжил: — я уже иду, помощь не нужна, — и с этими словами встал с дивана, от неловкости проведя рукой по темной челке, ведь неизвестно сколько просьб постовой медсестры он проигнорировал, будучи в таком своем своеобразном «трансе».
Кавамура проводила обеспокоенным взглядом все еще медленно переставляющую ноги фигуру пациента и, стоило ей только скрыться за дверьми палаты, как девушка переглянулась с молча вопрошающей медсестрой и, лишь разведя руками в стороны, устало плюхнулась на кресло в углу с телефоном в руках.
— «Он ушел в палату, выглядит очень подавленным, но в остальном в порядке», — гласило написанное ею сообщение на скорую руку. На экране голубоватым светом высветилось «прочитано», но ответа так и не последовало.
— «Как всегда. В его стиле», — не сдержав легкий смешок, подумала про себя девушка и бросила телефон в нагрудный карман.
Как в небытие, в кромешной темноте палаты парень устало завалился на кровать, не поморщившись даже от задетой раны на ладони. Казалось, что если сейчас крепко-крепко зажмуриться и заткнуть уши руками, как порой приходилось делать в детстве, когда родители слишком громко ругались за стенкой, то станет легче. Не стало: от своего сознания, к сожалению, не сбежать и никуда не деться, как сильно этого бы сейчас не хотелось. Мысли бегали от одной к другой, не задерживаясь больше секунды на одном месте, и у Куроо складывалось ощущение, что он думает обо всем подряд и одновременно абсолютно ни о чем. В груди было такое необыкновенное чувство заполняющей все вокруг пустоты, словно тем разговором, как острым скальпелем, рассекли грудную клетку, вырвали оттуда сердце и унесли его непонятно куда. Однако в ушах раздавался четкий стук качающего по сосудам кровь сердца, а значит все на своих местах и Куроо лишь на грани помутнения рассудка.
Не уснув даже под натиском усталости к утру, Куроо ощущал себя настолько разбитым и морально выжатым, что на утренний обход решил притвориться спящим в надежде, что это избавит его от необходимости отвечать на посредственные вопросы, не отличавшиеся даже по формулировке изо дня в день. И этот план почти сработал, судя по тому, как зашедший молодой, совсем еще зеленый и неопытный, ординатор расстроенно прошептал своему наставнику: «Ой, пациент еще спит. Нам придется зайти в другое время?»
— Куроо-сан, мы не в детском саду, — раздался недовольный и до скрипа зубов знакомый тон, от неожиданности которого парень непроизвольно дернулся и тем самым лишь выдал себя, — прекращайте притворяться и испытывать мое терпение, — и Тсукишима не соврал про терпение: по повисшей в воздухе обстановке врач был очень раздражен, а щелкающая в руках ручка все больше была похожа на красную кнопку, которую тот отчаянно нажимал в надежде, что она все-таки сработает и постель пациента взорвется на месте, поубавив ему количество работы на день.
— Ни себе ни людям? — сонно пробухтел себе под нос парень, перевернувшись на спину, и с трудом разомкнул глаза: Тсукишима в помятом халате стоял у стены и что-то небрежно отмечал у себя в кипе бумаг, а подошедший чуть ли не вплотную к кровати ординатор уж слишком воодушевленно смотрел на перебинтованную руку Куроо. — Первый день? — любезно поинтересовался Куроо, кивнув в сторону молодого паренька, однако блондин и ухом не повел, не то чтобы оторвал свой сосредоточенный взгляд от бумаг.
— Про терпение и Вас касается, Нода-сан. Начинайте обход, — как ни в чем не бывало произнес врач и небрежным жестом приказал поторапливаться.
— Куроо-сан, сейчас мне нужно будет провести Вам осмотр поврежденной… — с запинками и излишней экспрессивностью начал ординатор, постепенно краснея с каждым произнесенным словом. При лицезрении такой растерянности и неловкости Куроо вспомнил свое первое полноценное дежурство после выпуска, от чего невольно улыбнулся и тем самым успокоил паренька, сам того не подозревая.
— Кажется, Вы позабыли все чек-листы, Нода-сан, — с неким укором в голосе заключил Тсукишима и тем самым пристыдил своего подопечного. — Пункты «поздороваться» и «представиться» Вы оставили на меня?
Ординатор сконфуженно извинился и после такого меткого замечания мгновенно исправился и старался не допускать ни единой ошибки, только вот врач, несмотря на свой абсолютно безучастный вид, словно рассматривал его под микроскопом и тыкал носом в каждую помарку или неточность, причем порой слишком прямолинейно и грубо. Если бы Куроо наблюдал за этой картиной, не имея опыта в общении с Тсукишимой, он бы подумал, что тот просто изымается над беднягой и получает от этого своеобразное удовольствие. Тот наверняка так и думал, но до последнего не подавал виду и стойко сдерживал наворачивающиеся на глазах слезы, пока не услышал равнодушное «к следующему» за спиной и торопливо покинул палату, не дожидаясь коллеги.
— Если у Вас нет сердца, имейте хотя бы уважение, — в полный голос бросил напоследок Куроо уже почти скрывшемуся в дверях врачу, чем заставил того застыть на месте от изумления и даже обернуться, однако Куроо так этого и не увидел, потому что повернулся к нему спиной, выражая тем самым полное презрение и разочарование.
После этих слов Куроо не видел доктора Тсукишиму целую неделю.
***
Съедаемый по кусочку собственными чувства и мыслями внутри, Тсукишима старался, правда старался делать вид, что у него все под контролем и что слова других людей никак его не задевают, даже когда они убивали его изнутри. Вжиться в роль равнодушного и циничного педанта оказалось куда проще, чем научиться выходить из нее, когда этого требовала не просто ситуация на работе, а близкие его сердцу люди. Казалось бы: нет чувств — нет проблем, но по всей видимости в той идеальной формуле где-то есть неточность или неверная переменная, поскольку с каждым годом количество возникших и нерешенных проблем росло, как снежный ком. В детстве Тсукишима не понимал, что заставляет людей закрываться ото всех и выстраивать стены одиночества вокруг себя, потом повзрослел — понял. В своих чувствах и переживаниях он был совершенно один: никто в полной мере все равно никогда не сможет понять и разделить его всепоглощающее горе, которым он наполнен до самых краев. Попытки объяснить даже психологу, что он чувствует, казались ему жалкими и не приносящими абсолютно никакого облегчения: словами не описать всего того, что резало ему сердце изнутри и разъедало легкие при упоминании слова «брат». Жизнь разделилась на «до» и «после», и, если быть совсем честными, жить после уже не хотелось — смысла не было да и сил тоже. Откуда им браться, когда все, что ты чувствуешь и ощущаешь в данный момент, это пустота? Как научиться жить заново, когда каждое привычное для тебя действие или слово — это отголосок прошлого, заставляющий вспоминать, что раньше все было совсем иначе? Лучше? Счастливее? Когда коллеги видели в нем перегоревшего своей профессией сотрудника, ему становилось смешно. Как может перегореть то, что никогда и не горело вовсе? Если ты замкнут и скрытен с людьми, то со временем ты начинаешь обрастать совершенно разными, не имеющими ничего общего с действительностью, качествами, которые люди любезно на тебя навешивают, основываясь лишь на своих догадках и порой даже выдумках. Сначала ты просто замкнутый интроверт, а потом уже циничный, бездушный, надменный, лицемерный ублюдок, который дальше своего носа не видит. И сил спорить и доказывать обратно нет совсем, поэтому куда проще согласиться и начать соответствовать подобным изречениям. Поэтому сейчас Тсукишима имеет то, что имеет: отстраненность коллег, неблагодарность пациентов, непонимание родителей, одиночество, огромное количество переработок и ненависть к себе. Он закрылся ото всех давным-давно, похоронил все живое в себе, но где-то глубоко внутри его душа рвется к тому, чтобы быть понятым и принятым хотя бы одним человеком, ведь его сердце бьется не слабее остальных.***
— Присаживайтесь, Тсукишима-сан, — с чопорной вежливостью произнес заведующий отделения: долговязый, уже полностью седой мужчина преклонных лет, не растерявший при этом бодрости духа. — У меня к Вам есть разговор, — и жестом пригласил на свободный стул перед своим столом. Это не первый такой разговор, начинающийся с подобной фразы. Тсукишима привык. Тсукишиме все равно. Только вот сердце все никак не унимается. — Мы посоветовались с коллегами после недавнего инцидента с ординатором и коллективно пришли к решению, что Вас следует временно отстранить от работы, — стараясь сделать тон менее строгим, но от этого не менее серьезным, начал мужчина, — количество отработанных Вами часов превышает норму в полтора раза и, по всей видимости, это слишком негативно сказывается на вашей нервной системе. Вам нужен отдых, Тсукишима-сан. Тон заведующего отделения, наполненный эмпатией и сопереживанием, никаким образом не предрасполагал к тому, чтобы злиться, но Тсукишима злился: ярость в нем бурлила, стучала в висках, выжигала изнутри, накрывала ясное сознание волной. — За свой счет? — лишь равнодушно уточнил блондин и сложил руки на груди, чувствуя насколько быстро бьется сердце об грудную стенку. — На этот счет не беспокойтесь: оформим в виде больничного листа, — добродушно заверил заведующий. — Все бюрократические моменты я успею решить к… — мужчина бросил беглый взгляд на ручные часы и, немного нахмурив брови в раздумьях, прикинул в уме нужное количество времени, — к пяти часам. Загляните ко мне в это время. Тсукишима молча кивнул в качестве согласия и со скрипом отодвигаемого стула встал из-за стола и поклонился перед уходом, ощущая себя провинившимся школьником перед строгим, но добросердечным директором. В горле встал терпкий ком из стекающих по задней стенки глотки чувств пристыженности, обиды и унижения. Уж лучше бы его просто уволили. На счастье врача в ординаторской было пусто, как ему показалось на первый взгляд, поэтому он измученно повалился спиной на диван, протяжно выдохнув лишь от одного воспоминания от разговора, и только потом встретился с внимательным взглядом изумрудных глаз Кавамуры, сидящей в кресле с потрепанной книгой в руках в самом углу комнаты. — Уволили? — стараясь утаить волнение в подрагивающем голосе, спросила девушка. — Хуже, — угрюмо буркнул блондин. — Отстранили под соусом заботы. — Вот козлы, — невольно вырвалось у Кавамуры, после чего она оторопела, раскраснелась и стала размахивать своими аккуратными руками в разные стороны в попытках оправдаться. — Ой! То есть… — Другого слова лучше и не подберешь, — подавив смешок, не скрывшийся от слуха девушки и вызвавший легкую улыбку на ее губах, одобрил Тсукишима. После этого каждый из них вернулся к своим делам, будучи, как ни странно, полностью удовлетворенными состоявшимся диалогом. Они не определяли себя друзьями, товарищами или просто коллегами. Их виду взаимоотношений не было подходящего определения: просто на вопрос, с кем вам комфортнее всего работать, они бы независимо назвали имена друг друга. Кавамура никогда не лезла в душу со своими вопросами — Тсукишима никогда не открывался. Кавамура по делу и справедливости могла осадить кого угодно — Тсукишима прислушивался к ней. Тсукишима был молчалив и пассивен — Кавамура никогда не просила строить из себя кого-то другого. Их общение достигло негласного баланса, такого естественного и комфортного, что желание что-то менять и становиться ближе было бы моветоном с каждой стороны. В тот день Тсукишима впервые ушел вовремя с работы, оставив своего самого эксцентричного пациента за все время врачебной практики наедине со своими страхами и переживаниями без возможности их озвучить и обсудить.
Примечания:
вы не ждали? а я вот вернулась с главой!
