It's getting hotter, isn't it?

      Быть прикованным к кровати уже как целую неделю оказалось тягостным мучением для активного и неугомонного парня, привыкшего к постоянным физическим нагрузкам и безграничным возможностям своего молодого тела. За это время Куроо прошел долгий путь от отрицания собственной немощности до христианского смирения, поэтому теперь ему оставалось только лежать на кровати и развлекать себя всеми возможными способами: чтением книжек, до которых раньше руки никак не доходили; ежедневными звонками родителям, поскольку посещение ожогового центра не допускается для сохранения стерильности; и бесцельным листанием ленты в интернете, но даже и в этом парень был сильно ограничен из-за повязки на правой кисти.       Тсукишима исправно приходил на утренний и дневной осмотры каждый день и раз в три дня появлялся на вечернем, так что Куроо для себя подметил, что график у его лечащего врача не из простых: работает он каждый день да еще и остается на дежурства время от времени. — Тсукишима-сан, а Вы знали, что улыбка медицинских сотрудников способствует скорейшему выздоровлению больного? — подтрунивал над ним парень каждый раз (то бишь постоянно), когда врач заходил в палату с кислой миной, и он был готов поклясться, что видел на лице блондина секундный порыв просто развернуться и уйти, который он успешно подавлял, и вновь становился беспристрастным, как и всегда. — Это Вы взяли из выдуманного исследования выдуманного института выдуманных наук? — метко парировал Тсукишима и принялся механическими, отточенными до идеала движениями осматривать повязки. — Неа, из личного опыта, — философски протянул парень. — Вот решил с Вами поделиться столь полезным советом. — А Вы сами врач, чтобы раздавать подобные советы направо и налево? — поинтересовался блондин. — Нет, но… Ауч! — сквозь зубы прошипел парень, когда врач, явно специально не рассчитав силы, надавил на повязку слишком сильно. — Тогда вот совет на будущее: если не хотите, чтобы Вам случайно сделали больно при осмотре, не отвлекайте врача глупыми разговорами, — с приторной улыбкой на лице заключил Тсукишима и аккуратно опустил забинтованную руку больного на кровать. — Как Вы себя чувствуете? — До осмотра, знаете ли, очень даже неплохо, — проговорил жалобным тоном Куроо, — у меня даже ничего не болело. — Прекрасно. Значит пора отменять постельный режим. Я посмотрел ваши раны и могу сказать, что в области плеча и предплечья ожоги хорошо заживают, однако кисть все еще требует щадящего отношения. Можете потихоньку вставать и перемещаться, только без фанатизма, — заключил врач, разгладив подол выглаженного до идеала халата. — Вопросы?       Куроо призадумался: с одной стороны, у него есть куча вопросов к самому Тсукишиме не как ко врачу, а как к человеку, но с другой стороны, у того явно нет столько времени да и желания раскрывать свою душу очередному посредственному пациенту. Однако все-таки есть один вопрос, который терзает душу парню на протяжении всего времени, что он лежит в больнице… — Вам известно что-нибудь по поводу мальчика, которого я тогда спас при пожаре? — собравшись с духом и мыслями, посерьезневшим тоном спросил Куроо и заметил секундное замешательство во взоре врача, при виде которого волнение стянуло внутренности в тугой узел. — Ничего не могу Вам сказать: во-первых, медицинская тайна, а, во-вторых, мальчик явно находится в детском отделении, — сухо изложил блондин, сцепив длинные худые пальцы в замок. — Еще вопросы?       Парень отрицательно помотал головой в качестве ответа; со стороны врача последовал тяжелый вздох и ленивые шаркающие шаги.       Профессии обоих относились к социально значимым и всецело почтенным в обществе, поэтому стоило тебе приступить к службе, как все вокруг начинали думать, что ты до последнего вздоха предан своей работе; что ты пылаешь любовью к тому, чем занимаешься, и, конечно же, никогда не перегораешь и не разочаровываешься в происходящем вокруг: не зря ведь каждый ребенок, с присущей ему наивностью и верой в лучшее, хоть раз лелеял мечту стать врачом при виде стетоскопа или же пожарным при виде проезжающей мимо ярко-красной пожарной машины. Служить на благо людей, по мнению некоторых, — это призвание, некий дар свыше, который при рождении присуждается далеко не каждому, и поэтому если выбор Всевышнего пал на тебя, то ты обязан добросовестно нести свой крест и благородно выполнять долг перед людьми в течение жизни. Однако мир слишком далек от идеала и ему никогда его не достичь, поэтому сейчас Куроо с тяжестью на сердце провожал взглядом усталую сгорбленную спину врача и видел перед собой лишь изнуренного человека, абсолютно равнодушного ко всему.        Казалось бы, у Тсукишимы есть все необходимые качества для своей работы: ум, порядочность, ответственность, спокойствие, вежливость, внимательность, но его непробиваемая стена, тщательно выложенная из кирпичей холодности и равнодушия, полностью портила коммуникацию с пациентами, в чьих глазах он сразу же становился тем самым «светловолосым очкариком с недовольным лицом», которого они с тихой злобой провожали взглядом при встрече в коридоре.       У Куроо нещадно зудело под ребрами от интереса: «Всегда ли Тсукишима был таким или же он выгорел со временем от постоянно тяжелой работы?» «Жалеет ли он, что решил связать свою жизнь с медициной?» «Что мешает ему наплевать на все и уйти?», — и еще тысяча разнообразных вопросов крутилось у парня в голове к человеку, столь разительно отличающемся от него самого.       Куроо всегда был тем самым заводилой, полярной звездой у отчаявшихся в сложные времена коллег, лучом надежды и примером для подражания, как сами часто говорили о нем его хорошие знакомые. Парень оказался в пожарном деле до смеха странно и нелогично: в средней и старшей школе у него было незамысловатое увлечение в виде машин (как у всех типичных мальчиков того возраста), и однажды он, рассматривая служебные машины, случайно наткнулся на огнеборец малого класса на базе Isuzu Elf, который уж слишком приглянулся его глазу: малогабаритный, ярко-красный и до мелочей продуманный, а закрепленный еще спереди хромированный орден-звездочка, с достоинством заявляющий принадлежности к пожарной охране, сразил его наповал. От переполняющего грудь чувства гордости Куроо надулся от важности и «расправил пестрый хвост, как павлин» — именно так сказала бы его мама, если бы застала его в тот момент.       Мысль о становлении пожарным щелкнула в голове, словно зажженная лампочка, и дальше пошло все как по накатанной: поиски необходимой информации, переосмысление своих жизненных взглядов и целей, душераздирающий отказ от волейбольного клуба, усердная подготовка к экзаменам, ежедневные занятия физической подготовкой, поступление, окончание академии пожарной безопасности, и вот в свои двадцать три года Куроо мог с полной уверенностью заявить: он пожарный.       Дальше началась полноценная служба, состоящая из бесчисленных дежурств, выездов и применения полученных навыков и знаний в жизни. Куроо никогда не забудет свой первый крупный потушенный пожар, страх от осознания реальности происходящего и пылкую благодарность от спасенных в тот день. После, уже совсем глубокой ночью, парень, распластавшись в виде звезды на холодной кровати, лежал и не мог сомкнуть глаз от переполняющего его счастья: у него все получилось, он на своем месте по жизни. Осознание этих моментов стало путеводным огоньком в моменты беспросветной апатии и усталости, порой накрывавших после особенно тяжелых дежурств, но благодаря им Куроо не сбивался со своего верного пути и освещал дорогу другим потерянным и забывшимся в разочаровании.       От потока беспорядочных мыслей в голове парня отвлек звук вибрирующего телефона. По привычке Куроо потянулся к нему больной рукой, от чего болезненно екнул и под нос обругал засевшего в голове холодного Тсукишиму, будь он неладен. — «Солнце мое, как ты себя чувствуешь?» — высветилось на панели телефона заботливое сообщение от матери, которая была столь взволнована и испугана новостями о попадании сына в больницу, что, со слов Тсукишимы, «чуть не снесла с лица Земли контрольно-проходной пункт, однако заведующему удалость быстро ее успокоить». От всплывшего в памяти воспоминания на душе стало светло и радостно. — «Все супер! Жду не дождусь своей выписки», — напечатал в ответ парень и тем самым обрек себя на переписку, у которой, как оказалось потом, не было ни конца ни края.       За окном яркое дневное солнце незаметно для парня сменилось мягкими сумерками, пока он занимался всякой мелочевкой: от залипания в телефон до дневного послеобеденного сна. Кавамура заглядывала в палату всего раз — обработать раны и сменить повязки — но мило поболтать с Куроо ей долго не удалось: слишком много манипуляций необходимо сделать да еще и бумажная работа от предыдущей сменщицы грозовой тучей за ней летает — все со слов девушки.       Время в больнице текло сквозь пальцы, столь неощутимо и быстро, что парень даже подумывал, что он заперт в какой-то высокотехнологичной капсуле, где время относительно и не имеет никакой власти над миром и телом человека. При этом всем ему еще было невероятно скучно: лежишь весь день на койке посвящённый только самому себе — с ума ведь можно сойти! Поэтому Куроо, собравшись с силами, медленно, сначала придвинувшись к краю кровати и ухватившись руками за бортики, сел и уже затем постепенно встал и выпрямился: мышцы неприятно потянуло от неожиданной нагрузки, и появилось неприятное чувство тошноты, однако они быстро прошли.       Едва переставляя ватные ноги, Куроо все-таки вышел из палаты и очутился в длинном, совершенно пустом коридоре с приглушенным мягким светом. Наугад выбрав поворот налево, он с трудом доковылял до небольшой рекреации, где располагался сестринский пост и стоящие вдоль стены кожаные диванчики, на одном из которых расположился уткнувшийся чуть ли не носом в телефон светловолосый парень. Стоило Куроо внимательнее приглядеться, как в незнакомце он распознал своего лечащего врача — Тсукишиму, только без бейджика на груди и привычного белого халата. Тот сидел лишь в темно-синем хирургическом костюме, вальяжно закинув ногу на ногу, и, судя по напряженному выражению лица, занимался чем-то важным в своем телефоне и ни капельку не был заинтересован в окружающем мире. — Если Вы подумали, что я Вас не заметил, то Вы глубоко ошибаетесь, — не отнимая глаз от экрана телефона, резко выдал Тсукишима, и такой своей неожиданностью заставил непроизвольно вздрогнуть подсевшего рядом парня. — Моя смена окончена. По любым вопросам обращайтесь к дежурному врачу. — У Вас из-за очков четыре глаза, раз можете видеть все вокруг, даже когда кажется, что Вы смотрите только в телефон? — пропустив мимо ушей слова врача, деловито поинтересовался парень. — Да, очень полезный навык, советую, — сухо отрезал Тсукишима. — Не помню я такого, чтобы я разрешал Вам покидать палату, Куроо-сан. — Так Вы ведь собственноручно отменили мне постельный режим, — уверенно парировал Куроо, изучающим взглядом рассматривая аккуратный профиль собеседника, красоте и правильности которого он раньше не придавал особого внимания. — Это означало медленно передвигаться в пределах своей палаты, а не скитаться по всей больнице, как ошалелый одноногий пират, — язвительно пояснил врач и, неожиданно для Куроо, перевел свой хмурый взгляд с телефона на него, тем самым поймав его на откровенном разглядывании. — Почему одноногий пират? — не растерявшись от наплывшего смущения, спросил парень и не разорвал зрительный контакт: теперь он без зазрения совести разглядывал цвет медовых глаз, подмечая про себя, что налитые тяжестью бессонных ночей синяки под глазами как будто бы дополняли образ Тсукишимы и ничуть его не портили. — То есть с ошалелым Вы согласны? Видимо, стоит пригласить психиатра, — рассудительно заключил Тсукишима. — Одноногий пират, потому что при ходьбе Вы так же громко и раздражающе шаркаете ногами, как и он.       От абсурдности сравнения, сказанного с таким серьезным тоном, Куроо не выдержал и прыснул со смеха. Врач же молча посмотрел на него, как на идиота, и, взяв со стола купленный в автомате стаканчик кофе, пригубил напиток. — Всего один вопрос и я вернусь в палату, Тсукишима-сан, — любезно обозначил Куроо, успокоившись. — Я не стал бы Вас допытывать, будь хоть какая-то исчерпывающая информация в интернете, но нигде ее нет. Что с тем мальчиком? — Можете назвать одну достаточно весомую причину, чтобы я Вам рассказал? — с вызовом бросил врач и демонстративно сложил руки на груди, не выпуская из руки бумажный стаканчик. — Я, будучи пожарным не при исполнении, из горящего дома вынес мальчика на своих собственных руках, — сквозь зубы процедил Куроо и решительно добавил: — Я думаю, что этого достаточно. — Вы пожарный? — растерянно переспросил Тсукишима, поджав искусанные губы. — Да.       Куроо вопросительно приподнял брови, наблюдая за столь резкой переменой в поведении врача: тот до побелевших костяшек сжал в руке бедный стаканчик с кофе, хмуро свел светлые брови к тонкой переносице и, уткнувшись лбом в сцепленные в замок худые пальцы, невидящим взглядом уставился на понятную только для него точку перед собой, будто погрузившись в состояние необъяснимой прострации. Повисшее в воздухе мертвым грузом затишье заставило парня напрячься: не слишком ли сильно он надавил на Тсукишиму или же он может ляпнул что-то лишнее?       Давящее молчание затягивалось, делая атмосферу ещё более гнетущей и напряженной, однако Тсукишима так и оставался неподвижно сидеть, как-то неестественно сгорбившись, не издавая при этом ни звука. Куроо терпеливо выжидал. — Вы вынесли мальчика из пожара уже мертвым, — это было сказано настолько ровно, настолько безэмоционально, что в какой-то момент Куроо охватила отчаянная злоба и желание схватить парня за грудки и вытрясти из него хоть какое-то проявление чувств, но он из последних сил сдержался и лишь неверяще переспросил: — Что?