Если бы не ты, я бы давно погиб

(Красота – Мария Чайковская Океанами стали - Alekseev) ... В руках Алексей держит полотно, которое создавалось всего для двух пар глаз на этой планете. Согласен, прятать эту картину за сервантом было не самым надежным вариантом, но кто же знал что кто-то будет рыться у меня дома. Наверное, стоило все-таки сжечь или продать, хотя, вероятно, рука бы не поднялась. Легким движением Леша убирает тряпку, в которую было замотано полотно. И я вижу его. Юру, написанного в прекрасный летний вечер. Это лицо, шея, ключицы, часть торса такие родные, но такие болезненные. Июньский вечер. Период белых ночей. Самое чудесное время, которое только может быть. Мы в моей мастерской, я в фартуке, измазанном в масляных красках. Юра почти нагой, исполняет роль натурщика, сидя у окна. Он такой красивый, счастливый, прямо-таки сияет. Я сосредоточен на картине и на юноше. Не побоюсь этого слова, лучшем в мире натурщике. Все-таки эта гармония и совместимость душ не пустые слова. Так и есть. Я чувствую душой все изгибы тела, все черты лица, каждую родинку и каждую морщинку. Глубина ярко-голубых глаз сводит с ума, которую я передаю всеми оттенками синего. Тут и небесно-голубой, и лазурный, и кое-где кобальт, ультрамарин, а где-то вкрапления василькового. Такой спектр не передаст ни один художник, не прочувствовав по-настоящему этот взгляд. Он бывает спокойным, заинтересованным, увлеченным, влюбленным, страстным… любым. Юра может быть каким угодно, но со мной всегда любящий, смотрит с нежностью и трепетом. И такое состояние самое прекрасное, что и дает мне с головой погрузиться в эту глубину. В какой-то момент я отвлекся от написания, так как просто смотреть художник не может. Абсолютно всегда, когда рисуется, к примеру, гипсовая голова или череп, хочется потрогать и почувствовать все грани. Вот и сейчас хочется. Отложив кисти на тумбу, я подошел к Юре. Не сдержав порыва, прикоснулся подушечками пальцев к скулам, после опустился к подбородку, поднялся к уголку губ, очертил линию от крыла носа до уха, виски, лобные бугры, и притянул себе, впившись в сухие губы. Сколько желания было в этом спонтанном порыве. Кисти юноши расположились на плечах и шее, в то время как мои продолжали исследовать давно уже наизусть выученное лицо. Не разрывая поцелуя, Юра развязал фартук сначала на шее, а потом и на пояснице. Тот упал на пол, а я, недолго думая, стянул драпировку, которая прикрывала нижнюю часть тела юноши, и поднял его. Исаков обвил мою талию ногами, а его руки уже вовсю изучали мои лопатки и мышцы спины. Усадив его на подоконник, я продолжал настойчиво целовать, слышались тихие стоны, да и уходящее солнце, что светило сейчас сквозь стекло добавляло шарма обстановке. Меня абсолютно не стесняли окна напротив или прохожие. Все что на данный момент важно сидит абсолютно нагой передо мной и растворяется в моих объятиях… Через полтора года Юры не стало. Я больше не посмотрю в эти до одури прекрасные глаза, со всем спектром синего внутри. А сейчас передо мной стоит Леша, держащий в руках полотно, с запечатлённым на нем Исаковым. Больно? Да. Закончил эту картину уже после смерти Юры. Как будто расковыряли только затянувшийся шрам. Алексей заметил мою реакцию. Сначала шок, потом отчаяние, боль, и нотки раздраженности. Его взгляд был непроницаем, в этих черных глазах сложно было что-то прочесть. - Леш, я не продам эту картину. Ты в принципе не должен был ее видеть. Я же расставил столько полотен на виду, зачем ты полез куда не просили? – с оттенком ярости выдал я. - Прости, я не знал. Ответь мне пожалуйста, это Юра? Я прав? - Да. – Немного замявшись ответил я. - Очень детально переданы все изгибы, как будто писал с того, которого знаешь наизусть. Такой трепет, дух захватывает. – С восторгом описывал Леша. - Все равно не продам. Его никто не должен видеть. Тебе лучше уйти. Алексей спокойно завернул картину обратно в ткань и поставил на место. Поправив пальто, молча покинул квартиру, кивнув каким-то своим мыслям. Закрыв за ним дверь, я сполз по ней вниз. Нахлынули воспоминания, приятные и не очень. Неоднозначное чувство по поводу Леши. Зачем я попросил его уйти? Можно же было все спокойно обсудить, а я сразу на эмоции вывел себя. Июнь 1982 года. Я впервые за 3 месяца зашел в свою мастерскую. Жгучая боль все еще разрывала сердце, и с момента смерти Юры не было написано ни одной картины. Я сразу знал, что хочу закончить. Это тот самый портрет Исакова, так и не дописанный два года назад. Было сложно, тяжело, но только в моральном плане. Я прекрасно помнил все изгибы тела, все черты лица, каждую родинку и каждую морщинку. Помнила моя душа. Помнила и бездонные глаза. Сигарета всегда помогала отвлечься. Одному Создателю известно, сколько пачек “Примы” я выкурил после смерти Юры. Люди не начинают курить от хорошей жизни. Всегда есть какой-то переломный момент, после которого ты уже не можешь слезть с табака. Балкон так и манил своим свежим воздухом. После такой ночи нужда в сигаретах вырастала втрое. Кстати, о ночи. Надо бы проведать своих собутыльников. Вдоволь наполнив легкие дымом, я вернулся в квартиру Жени. Все было по-прежнему, за одним исключением. Оля уже проснулась, и мыла посуду, после застолья. Увидев в каком, я состоянии пришел, она спросила, нужно ли мне выговориться. Получив отрицательный ответ, продолжила заниматься уборкой. Я разгребал мусор, разбросанный по всей квартире, и зайдя в комнату к Оле заметил интересную деталь. Вещей почти не было. Раньше все тумбы и сервант были уставлены различными косметическими средствами и книгами, а сейчас почти ничего не было. Это очень настораживало. Неужели она собралась обратно к Петру? Вряд ли, она даже на развод подала. Нужно обязательно с ней поговорить. Но позже, я не в кондиции для серьезных разговоров сейчас. В итоге насобирал я два больших мусорных пакета. Вот это мы погуляли вчера, конечно. Юля и Катя лежали рядом, уместившись под одним маленьким пледом, а Андрей и Женя спали как два настоящих мужика: в обнимку, закинув ноги друг на друга. Если бы я не знал Соколова как облупленного, я бы подумал, что они вместе. Уж слишком сладенько спали, голубки, поэтому, не придумав ничего лучше, я зарядил в них подушкой. Женя недовольно прорычал, а Андрей не проснулся. Ну и ладно, хоть кто-то очнулся. - Ты чего в такую рань подушками бросаешься? Совсем страх потерял? – Сквозь сон, но с раздражением сказал Женя. - Дорогой, тебя ждет рассол из-под огурцов и новые великие свершения! – С флёром издевки произнес я. - Ты о чем вообще? Какие свершения? Похмелье в голову ударило? - А кто вчера рассказывал, как мы с утра поедем в строительный за плиткой для кабака? Кстати, почему плитка? Как же домашний уют? - Новые западные веяния. Уйди с глаз моих, я спать. После этой фразы Женя действительно заснул снова. Интересный индивидуум, ну за это я его и люблю. После того, как мусор был успешно вынесен, я присоединился к Оле, и вместе мы намного быстрее закончили с посудой. Пока все спят, сейчас самое время обговорить отсутствие вещей в комнате. - Оль, ты собралась обратно к Петру? – С волнением спросил я. - Нет, с чего ты взял? Я туда теперь не ногой, разве что документы после развода забрать. – Уверенно ответила женщина. - Пойми, я волнуюсь за тебя. Сегодня, когда убирал мусор, зашел в твою комнату. На полках и тумбах почти не осталось вещей. Как будто ты собрала вещи, чтобы уехать. - А, ты про это. Я решила не захламлять пространство. Оставила все самое необходимое. – Голос слегка задрожал. Почему-то я не верил этим словам. Тут что-то не чисто. Все равно, вряд ли она мне сейчас все расскажет, обсудим это позже. Надеюсь, будет еще не поздно. Я сидел на диване, по обеим сторонам от меня мирно сопели товарищи, а я делал зарисовки. Давно не брал в руки альбом и уголь. К моему удивлению, все лица, которые получались, были похожи на Алексея. Утренний инцидент не давал мне покоя. Хотелось как-то загладить эту неловкость. Вообще, он не должен был туда лезть, с другой стороны, я его и не предупреждал. Чувство вины не отпускало меня. По факту, я просто ни с чего прогнал человека. Я спустился в свою квартиру и достал портрет. С него Юра смотрел так пронзительно, что любому другому человеку стало бы некомфортно. Но не мне. Я любил этот взгляд всей душой, в которую слились моя и Исакова. Мы были как одно целое, а потом нас посмели разлучить. Это как оторвать часть от здорового тела: жестоко и безрассудно. Зачем? Никто не знает, но как только Черт на пару с Судьбой не шутит. Достав из ящика рулон бумаги, я завернул в нее портрет. Я понимал, что так будет правильнее: в качестве извинений отправить этот портрет как подарок. Было больно отрывать часть себя, но отдавать ее Алексею - не так тяжело. Как будто бы все-таки она должна находиться у него. Хотелось поговорить лично, поэтому к бандероли приложил еще и письмо:

“То, что мой друг бывал жесток со мною, Полезно мне. Сам испытав печаль, Я должен гнуться под своей виною, Коль это сердце — сердце, а не сталь. И если я потряс обидой друга, Как он меня, — его терзает ад, И у меня не может быть досуга Припоминать обид минувших яд. Пускай та ночь печали и томленья Напомнит мне, что чувствовал я сам, Чтоб другу я принес для исцеленья, Как он тогда, раскаянья бальзам. Я все простил, что испытал когда-то, И ты прости, — взаимная расплата!” 120-ый сонет. Уильям Шекспир.

Прошу о встрече 26.10.1986 в 18.00 у Большого Драматического театра на набережной Фонтанки Запечатав конверт и вложив его в бандероль, я направился в почтовое отделение. Промелькнула мысль о том, чтобы позвать кого-то с собой, но возникло бы слишком много вопросов, почему это я отправляю картину, а не отдаю лично? По дороге, я выкурил несколько сигарет исключительно для успокоения души. Вызывал тревогу тот факт, что Алексей может отказать в встрече, но я искренне надеялся, что он все-таки придет. Вообще, нужно будет зайти в кассу и купить билеты заранее. В газете увидел афишу, будет постановка “Отелло”, а я очень люблю это произведение. Такой шанс упускать нельзя, тем более, совместное посещение тетра поможет мне направить Лешу в нужное русло. В почтовом отделении меня встретила не самая приятная женщина, но посылку я все-таки отправил. А вот в кассах сидела чудесная девушка, чем-то похожая на Юлю. Такая же солнечная и яркая. Она с удовольствием подобрала мне билеты на балконе и пожелала хорошего времяпрепровождения. Вот еще одна моя странность: я люблю балконы в театрах. Ты как будто отрезан от общей массы, летаешь где-то отдельно, никто не отвлекает. Я толком ничего не ел еще с вечера. В основном только пил, поэтому принял решение вернуться к Жене и поискать какие-то остатки вчерашнего застолья. В квартире не оказалось никого кроме Андрея. Странно. Ну предположим Катя и Юля поехали домой, а вот где Оля и Женя – загадка. Сотников доедал греческий салат, недолго думая я присоединился к трапезе. Андрей не знал куда все делись, ибо он буквально десять минут назад только проснулся. - Дим, понимаю, наверное, не лучший момент для подобного рода разговоров, но мне показалось, что между тобой и Лешей что-то есть. Видел бы ты, как сам на него смотришь. Будто божество перед тобой. А как он отзывался о тебе во время лечения. Каждое посещение ждал с трепетом, а после твоего ухода был таким поникшим. – С долью смущения рассказывал хирург. - Мы достаточно хорошо общаемся, множество чудесных тем для разговоров и общих интересов. Никаких плотских отношений между нами нет, и, думаю, не будет. Бесспорно, юноша красив как сам дьявол, идеальный натурщик, но не больше. – Андрей понимающе кивнул, и продолжил есть. Теперь задумался по этому поводу я. А ведь правда, он мне симпатичен, я люблю проводить с ним время, но это же ничего не значит, верно? Тут нет таких чувств, как с Юрой. С Исаковым я словно парил над землей, а с Лешей я на земле. Устойчив, ни влево, ни вправо. Мои утренние действия все не давали мне покоя, до чего же переживаю. Если бы это был любой другой человек – я и глазом бы не моргнул. Но с Новиковым… Это другое. А может и правда чувства? Из раздумий меня вывел звук открывающейся двери.