Если бы не ты, я бы давно погиб

(Одно и то же — IOWA Молчи и обнимай меня крепче — Шура Кузнецова) Прошел еще месяц. Чудесный месяц, проведенный с лучшими людьми в моей жизни. По приезду из Москвы, Женя закатил истерику по поводу того, что отмечать Новый год без меня — считай, не отмечать. Именно поэтому, числа, кажется, 5-го, мы собрались все вместе, и отметили приход 1987-го еще раз. Соколов ушел в отрыв, а я хвостиком за ним. Судя по рассказам остальных, надо было фильм снимать о том, как Леша пытался утихомирить меня, а Оля уговаривала Женю не выходить на улицу в ее ночной сорочке. Я и Соколов, когда напьемся — гремучая смесь. В середине января, я приехал в «Ночь», где Андрей попросил меня с ним встретиться. Женя выделил ему отдельный кабинет, где мы и разместились, и начали диалог за кружками кофе. — Андрей, так, о чем ты хотел поговорить? — Дим, вот не знаю, как правильно изложить свою мысль. — Сотников сделал глоток напитка и продолжил: — В общем, все началось в Махачкале, когда мы с Литвиновыми спасали девушек. Я сразу обратил внимание на Алёну, ведь она выделялась среди всех остальных своей сногсшибательной красотой, даже в том виде, в котором мы их нашли. Начал оказывать ей знаки внимания, на что не получал отказа, это мне и нравилось. Глупо отрицать, что был очарован сугубо внешностью, и понятия не имел что Хамидова окажется такой интересной дамой. — Андрей остановился. — Ну так это же хорошо. — В этом и проблема. Все это время я не хотел ничего серьезного, а лишь с ней переспать. А теперь я понял, что Алёна гораздо важнее для меня, чем простой половой интерес. Она невероятно умна, начитана, да и развита во многих областях, а из-за того, что родители продали ее, она не смогла закончить институт. Если я не ошибаюсь, два года все-таки она на переводчицу отучилась. С ней есть о чем поговорить, да и личность крайне интересная. — Все еще не понимаю в чем дело. — Я сейчас закончу, секунду. Самому переварить надо. — Андрей вдохнул полной грудью, в попытках успокоиться и продолжил: — Мне очень жаль, что я не понял, что это за невероятный человек сразу же. Воспринял просто как девушку на ночь. Воспользовался своим положением, а теперь не могу смотреть ей в глаза. Она мне нравится, как личность, как собеседник, как женщина. Но я не могу сказать ей о том, что чувствую, после произошедшего между нами. Алёна наверняка считает меня лишь одним из начальников, с которым можно спать. Я боюсь банально получить отказ. Сколько у меня было женщин в жизни, но такой — никогда. — Ведешь себя как пятиклассник, которому понравилась одноклассница и он не знает как к ней подступиться. Какие-то нелепые страхи, мол отошьет. Андрей, тебе через неделю 29, ты взрослый состоявшийся мужчина, напоминаю. Будь решительнее. — Мне было слегка некомфортно что-то советовать Сотникову в отношениях, тем более с женщиной. — Я все-таки с ней поговорю. Только пообещай мне, что, если она откажет, ты составишь мне компанию в запое на несколько дней. — В таком случае, я весь твой. — Смеясь согласился я. — А что там Леша… В один из вечеров, мы с Лешей договорились обсудить его шрамы. Мне этот вопрос не давал покоя еще с дня рождения Новикова, но я не хотел давить. Недавно, юноша сам предложил рассказать об этом. Сегодня я ждал его у себя на ужин, за которым мы все и обсудим. Я подозревал, что в нанесении увечий не последнюю роль играл Коля, но почему в день выставки он хотел покончить с жизнью? Леша приехал к семи, как и договаривались. Я сварил макароны и позаимствовал у Оли аджику. Да, я романтик. Еще и бутерброды с докторской сделал. Новиков был уставший после репетиции, но решительно настроен на серьезный разговор. Повесив пальто, он прошел на кухню и поцеловал меня. Так нежно, трепетно, а его руки слегка тряслись. Смотря на его состояние, я предложил ему поговорить в другой день, от чего он наотрез отказался. Мол сегодня, значит сегодня. Отужинав, я захотел чай, заварку которого я наконец-то купил, и усадил Лешу на диван, дабы ему было уютнее и комфортнее. За последние полгода я убедился в чудесных свойствах кипяточка. Выпил чашку — спокоен как удав. Оля плохого не посоветует. Забрав чашки, я направился в зал, где меня уже ждал Леша. — Чай? Тут бы сигарета не помешала. Ладно, позже. — Слегка дрожащим голосом произнес юноша. — Леш, я тебя прошу, если ты не готов — не надо. Никогда не делай ничего во вред себе или против своей же воли. Ты вправе управлять своими действиями и желаниями, в этом и прелесть быть человеком. Минимум инстинктов и давления со стороны — максимум осознанности. — Все нормально. — Леша начал свой рассказ: — Первый раз я взял в руки лезвие после смерти Коли. Тяжело было осознавать, что его больше нет. А еще тягостнее то, что я никак ему не помог. Для пятнадцатилетнего подростка такое потрясение — сильнейший удар, ведь мы с ним прошли многое, а дальше я был сам. Оставлен на произвол судьбы, ведь родителей не заботило мое состояние, особенно отца. Единственным человеком, который проявлял ко мне хоть толику сочувствия была Елена. Не побоюсь такого выражения, но при живой матери, она заменила мне ее. Каждый раз после того, как видел Антонину, я тоже делал пару-тройку надрезов. Сначала по неопытности на руках, что замечала Лена, а потом на внутренней стороне бедра. Потом нанесение увечий вошло в привычку. Как что не так, сразу за лезвие. Я приобнял юношу, даже не столько успокоить его, как себя. У меня сердце на части разрывалось, когда я слушал каждое новое предложение. Каждое слово будто ножом по только затянувшемуся шраму. Так хотелось закрыть его от постороннего мира, защитить, огородить и никогда больше не давать повода для подобных действий. Леша продолжил: — В прошлом октябре было совсем плохо. Отец настаивал на том, чтобы я продолжил его дело, унаследовал всё состояние, и остался в Свердловске. А я хотел быть здесь, в Ленинграде. Тут так хорошо, спокойно, я на своем месте. Хотел учиться, но не по этой специальности, ведь ее тоже выбрал батька. Еще и все воспоминания навалились, в общем я решился на суицид. Уже и крышу подобрал. Многоэтажка, недалеко от моего дома. Даже проверил, там дверь в парадную всегда открыта, и можно наверх выйти. Напоследок пошел на выставку, ибо билеты уже купил, жалко было. А там ты, я даже стих после этого написал, но не показывал. — Новиков достал из кармана свернутый в несколько раз листок бумаги, на котором аккуратным почерком с сильным наклоном было написано стихотворение:

В роковой день октября, Стоя у тёмного окна, Считал минуты, несмотря, Что доживу я допоздна. Смирившись с тягою души, Решившись завершить дела, Открыл я те входные двери, Чтобы за мной туга ушла. Идя по улицам столицы, Хоть и культурной не всегда, Шептали мне с деревьев птицы, Что не исчезну навсегда. А птицы глупостей не скажут — Проверил я собственноручно. Если услугу вам окажут, Знайте: им не просто скучно. Взвесил я все за и против, Последних было явно больше, Просто хотел я быть свободен, Но здесь остался сильно дольше. И не скажу, что я не волен, Ведь разум чист и ясен есть, Но он и я был очень болен, А счёты с жизнью сил нет счесть. Увидел вас — подумал дважды, Поговорив, я резко понял, Что новая любовь однажды, Откроет мир как на ладони. И не решился я тогда, В тот роковой день октября, Упасть, как яркая звезда, Под свет тот жёлтый фонаря.

Алексей Новиков. Октябрь 1986.

— Мне очень понравились твои полотна, а когда ты сказал, что проведешь выставку, я решил подождать с кончиной. Они мне так в душу запали, я потом даже решил купить одно. Все налаживалось. Мне хотелось проводить с тобой как можно больше времени, но потом я сглупил. Нашел ту картину, чем сильно задел тебя. Тогда, приехав домой, я снова взялся за лезвие, но сделал не очень глубокие надрезы, дабы не было необратимых последствий. Еще не хотелось уходить, я будто понимал, что теперь рано заканчивать со всем. Словно ждал чего-то. А когда получил бандероль от тебя, я снова ожил, что ли. В театре я снова чувствовал себя живым, дышать даже хотелось. А потом ты приехал ко мне, рассказал, что тебе плохо, что переспал с каким-то Никитой. Я потом срастил о ком ты говоришь, но это уже не важно. Так вот, когда я закрыл за тобой дверь, я пошел в ванную, дабы сделать еще несколько порезов, но Лена забрала лезвие. Уж не знаю, повезло или нет. Но после слов от тебя о другом мужчине мне стало также плохо, как за несколько часов до выставки. Но я держался, потому что нашел тебя на лестничной клетке. Если бы ты тогда не отрубился, наверное, я бы вышел в окно. Я уже почти не слышал, что говорит Новиков. Все что было в моей голове, это то, что во многом виновен я. По факту, я все лишь усугублял, хотя думал, что все нормально. Каким же я был слепым. — Пока ты спал, я написал стих, где благодарил тебя просто за то, что ты есть в моей жизни. За то что я все еще жив. Отец продолжал терроризировать меня своими идеями продолжения дел, от чего я чуть ли не через день делал новые надрезы. Последний раз я брал в руки лезвие в начале декабря, перед первой постановкой. Дальше ни разу. Вот и все. — Было видно, как Леше было сложно об этом говорить, но в итоге он выдохнул с облегчением. А вот на меня навалился огромный груз. Я его спасал, но в тоже время убивал. Как жить с этим? — Леш, прости меня. За все прости. — Я крепко-крепко прижал юношу к себе. К несчастью, я не знал, что должен был сделать, чтобы успокоиться. — В этом нет твоей вины. Я могу только благодарить тебя за спасенные годы. Опять же таки, если бы не ты, я бы здесь сейчас не сидел, да и ты тоже. — Тихо произнес Новиков, поцеловав мою макушку. — Все будет хорошо. 6 февраля. Раньше в этот день я был невероятно счастливым, но уже почти 5 лет, это не так. Если бы Юра был жив, сегодня бы он отмечал свое 25-летие. Но сейчас мы вместе с Лешей идем на Смоленское кладбище, где и погребен Исаков. Я так давно уже его не навещал. Оля говорила, что ненормально ходить на кладбище несколько раз в неделю. Теперь я с ней согласен. Зайдя на территорию кладбища, я впервые после похорон почувствовал себя некомфортно. То ли Леша так действовал, то ли я наконец-то принял произошедшее. Мы шли по Петроградской дорожке, что начиналась с самых ворот. Вокруг столько могил, столько человеческих жизней, страданий, душ. Тогда, 5 лет назад я решил похоронить Юру на Блоковской дорожке, ибо там тише и спокойнее, да и Александр Александрович создавал прекрасные произведения. Исаков любил его стихи, и я даже не раздумывал, когда выбирал место. Мы подошли к могиле. Леша остался в стороне, давая мне пространство, за что я был ему безумно благодарен. Он как никто другой понимает, что значит похоронить близкого. Удивительно, но смерть родителей я принял куда быстрее чем Юры. Возможно, в силу возраста, а возможно, привязанности, ведь мать и отца я почти не помню. А вот Исаков — это устоявшийся образ, что не выходит из головы. Я тихо, обращаясь к почившему, проговорил: — С днем рождения, Юра. Леша вот тоже пришел. У нас все наконец-то хорошо. Мы вместе. Я спокоен. Скоро 5 лет как тебя нет. Я снова приду. А еще скоро Оля родит. С мужем недавно развелась, он с горя спился. Как же я хочу, чтобы тебе там было хорошо. — Я молча сидел возле надгробия еще минут семь. Новиков терпеливо ждал меня. Он прекрасно понимал, что мне нужно дать время. Коснувшись рукой фотографии на памятнике, я встал, и мы с Лешей направились к выходу. — Ты его так любил. С таким трепетом говорил, я не слышал, что, но ты очень сильный. Потерять настолько близкого человека и жить дальше. Я бы так не смог. — Начал Леша. — Было очень тяжело. Меланхолия, апатия, отсутствие смысла существовать дальше. У меня тогда только Оля осталась. Она говорила, что время лечит, но оно лишь съедает тебя изнутри. Вскоре появились Женя с Юлей, и стало сильно легче. Но я все еще был очень закрытым в себе, асоциальным, запертым в своей же голове, в своих мыслях. Я умирал каждую ночь, а утром снова просыпался. Соколов своим заводным характером всячески пытался мне помочь, а в итоге получилось только у тебя. Спасибо. — Сказал я, взяв юношу за руку. Я нуждался в Леше не меньше, чем он нуждался во мне, он сам об этом говорил. По-отдельности мы бы не смогли. Одной Судьбе известно, что бы с нами было. Но она свела нас друг с другом, а значит так должно быть. Все на своих местах, все как надо.