Нас пленил Кабукидза

      Пыльно. Поднимающаяся в воздухе бесконечная пыль уже жила в ее легких, неприятно сея унылую тень былой радости. Даже малейшее движение здесь могло поднять дикий ураган из пыли, игриво разлетающийся по всему помещению. И так было только за занавесом — там снаружи все сверкало от изящества, роскоши и богатства, а самое главное и от чистоты. Порой хотелось забыть про всякие репетиции и просто устроить генеральную уборку тут за кулисами, где зрителям невидны настоящие эмоции. Она всегда скрывала детский восторг стоя тут за кулисами, когда до начала выступления оставались считанные минуты. В руках опять приятная дрожь, а яблочные глаза сверкают от предвкушения, и сейчас блеск фантазии накроет ее волной. От волнения хочется прыгать, но понимание того, что ненадежные доски на полу просто превратят ее ноги в гипс останавливало всякий раз. За почти сто лет роскошное помещение театра так и не издало ни единого скрипа, кричащего о возрасте — и ведь никто не скажет, что пережил театр во время войны. Ей казалось, ее собранная с трудом прическа вот-вот развалится, а выход уже через две минуты, никто не исправит ей волосы, пора быть аккуратной девочкой. Суета перед выступлением всегда давала ей сил, но отчего-то всякий раз пробегающий мимо и стремительно направляющийся к Ино заведующий костюмерной вызывал в ней неприятное чувство. Она несомненно была благодарна Ками за свою работу здесь — ее она обожала, какие бы роли ей не доставались. Но смотреть на то, как пол работников театра верными псами бегут за Яманака, становилось с каждым разом все неприятнее и неприятнее. Она не смела желать подруге чего-то плохого, но искренне жаждала оказаться на ее месте хотя бы раз. Звуки прожекторов и надменный взгляд костюмерщика дали ей понять, что пора встать рядом с Ино и покорно следовать за ней в зал. Фиалковый шелк, пошитый золотистыми нитями создавал поистине королевское впечатление, вся юката Яманака напоминала нежнейшее одеяние, словно у дорогой куклы. Однако, как бы прекрасна не была она сейчас в этом наряде, от нее, как и от всего за кулисами, беспардонно воняло пылью надменности и игры в империю. Ее легкие сковывает замком, непрерывно растущим и ржавеющим, все вокруг становится реальностью, все, включая переодетых в ёкаев актеров и прожекторно нарисованная речка, что течет по течению. Кажется она стала видеть всю атмосферу целиком, а рядом пролетели ласточки, мелодично зазывая принцессу к себе, а она должна следовать за ней. В глазах мелькает свет — солнце или прожектор. Под ней тысяча и девятьсот шестьдесят три зрителя. И все они наблюдают за тем, как она — верная служанка своей прекрасной госпожи — уводит ту вглубь бамбукового леса, раскрывая коварный, мило манящий лик кицунэ. Элементы юкаты превращаются в хвосты, и теперь она — хитрая лисица, что отдает госпожу ёкаям. Пять минут       — Милая Наоби оказалась кицунэ, Ками прокляли меня и отдают демонам, — Ино начинает монолог, кружась на месте, точно не зная куда идти. Фиалковый шелк ее прекраснейшей юкаты развивается по сцене — бамбуковому лесу — и прожектор позволяет всем узреть чудесную работу дизайнера, которая отображает невинность юной госпожи. Она молит богов, просит спасти ее, взывая к пурпурному небу, не желает становится добычей ёкаев. Шесть минут Наоби — Сакура — коварно кружит в своем танце, точно лисица размахивает хвостом, привлекая внимание лишь половины зрителей. Скрывшись за «бамбуком» она размазывает красной краской четкие узоры на лице, и плавно кружась, появляется вновь. «Опять опаздывает» Среди множественной толпы зрителей зеленые глаза ухватились лишь за одинокую темную фигуру на балконе, которая приходит уже на протяжении многих лет, молча наблюдая выступление. Вид его как всегда отчужденный и важный, но не менее заинтересованный. Тысяча девятьсот шестьдесят четыре Проскакивая вокруг Ино — молодой госпожи — и виляя хвостиками, она понимает, как непрочно держатся заколки на голове, и что ее розовая постройка вот-вот рухнет. На сердце застыла вязкая тревога, а ноги подкашивает страх, отступивший через мгновение. Она дотанцует этот акт и ей неважно все вокруг — есть только она-кицунэ и Ино-госпожа. Ее язык — это танец и мимика, ее песня — это рухнувшие на пол заколки. И в этот момент она ловит взгляд того незнакомца на балконе, он улыбнулся? Было сложно сказать что-либо по его лицу, ведь его добрую часть всегда скрывала повязка на глаз и маска, но сейчас она уверена — он изменился в лице. Тем временем на сцене — в лесу — появляется воин, который спасет молодую госпожу. Он заходит ровно в тот миг, когда ее непослушные розовые пряди ниспадают с плеч, а на лице лишь игривость и желание захватить принцессу. Она — осенний вихрь, туманящий разум, спутывающий в свои сети. Нагнетающая мелодия говорит ей о том, что танец пора феерично заканчивать, и поддаться юному воину, под восторженные вздохи зрителей. Ей кажется она слышит в зале каждого, всех, кроме одного, внимательно рассматривающего каждое ее действие единственным доступным глазом. Мгновенье спустя она остается поверженной влюбленным юношей, что прошел огонь и воду в поисках любимой. За ней лишь остается изящно упасть на сцену, пока пара драматично воссоединяется, привлекая все внимание зрителей на себя. И ведь она отрабатывала это падение неделями, вкладывая всю страсть и горечь проигрыша — предательства скорее. Верная некогда подруга госпожи, всегда стоящая с ней рядом, раскрывается перед ней в своем духовном обличии, не устоявшая перед долгом кицунэ… День за днем, вживаясь в роль Наоби, она все ярче ощущала чувства брошенной служанки, тайно влюбленной в молодого воина, и сейчас — финал, отчего-то ей хочется плакать, все кажется настоящим, даже воздух отдает бамбуковой свежестью и железной кровью убитой лисицы. Она лежит с чувством, крича о том, что все вокруг несправедливость, и кажется это замечает лишь один внимательный глаз, прежде чем занавес спускается ниже. Под восторженные аплодисменты, которые адресованы отнюдь не падшей лисице, она думает лишь об одном. Иногда ей хочется спросить его: «Вы довольны выступлением?». Как же любопытно становится на душе, когда все тысяча и девятьсот шестьдесят три зрителя раскрывают эмоции, будь то восторг, или же разочарование. Все тысяча девятьсот шестьдесят три лица, с неподдельными эмоциям, и все, кроме него… Порой, в гримерной после выступления, она проворачивала в голове кучу диалогов с незнакомым мужчиной в маске.       — Сакура-сан, вы были просто превосходны, позвольте выразить восхищение вами.       — Нобуо-сан, вы мне льстите, — драматично отвечает она воображаемому мужчине, чье настоящее имя она не знала.       — Милая Сакура-сан, я был бы очень признателен вам, если бы вы приняли мой подарок, — не менее драматично отвечает плод воображения. Ей кажется, у него очень бархатный и игривый молодой голос, поэтому фантазия словно услада для ее ушей.       — Но, Ками-сама, я не могу принять от вас особняк в центре Токио, — глаголет она отражению в зеркале, — Это был первый и последний раз, Нобуо-сан. Но до конца разыграть сценку в голове не дает вошедшая в личную гримерку Ино, до сих пор не смывшая макияж, и, очевидно убегавшая от фанатов.       — Это было что-то, большелобик, — восторженно начинает она, вглядываясь в отражение в зеркале, — Особенно твоя прическа, она так вовремя развалилась! Прямо в момент, когда вышел Шикамару.       — Видела бы ты, как чувственно я упала, — саркастично отвечает Харуно, понимая, что жаловаться не на что, ведь пьеса удалась. Несмотря на недовольство, на лице застыл восторг — каждый раз это чувство, будто волной. Порой, сидя перед зеркалом, после очередного диалога с загадочным Нобуо, она разглядывает себя, одетую в прекрасное кимоно ручной работы. В такие моменты она действительно обожала себя и свою жизнь, наполненную театром и сказкой на сцене — иногда ей действительно хотелось оказаться в древней Японии, когда за мужчинами стояла честь самурая и шиноби, а девушки были изящными и не менее опасными куноичи. Романтизировать кровавые времена было… неправильно, она понимала это, но как отчаянно хотелось окунуться в атмосферу гордой и воинственной Японии. Никогда прежде ее сердце не загоралось такими желаниями, но здесь, в Кабукидза, казалось, что мечты отчасти становятся реальностью. Сакура не знала, разделяет ли кто-то ее страстное мнение, но была уверена, каждый работник театра — семья, любящая и заботливая.       — Слышала про званный ужин Хьюга и Учиха? И очень болтливая.       — Очередная типа-помолвка? — интересуется Харуно.       — Ага, нашу диву Хинату все никак не выдадут за Саске, — качает головой блондинка, артистично размахивая руками.       — Хах, веками кланы дружат и постоянно какие-то разногласия, — на выдохе выговаривает Харуно, снимая яркий макияж с лица.       — Не скажи, после их брака кланы точно объединятся и будут сильнейшими в Токио, — она подсаживается на туалетный столик, в спешке пытаясь снять с себя королевское одеяние.       — Ты не думаешь, что они состоят в АНБУ?       — Вряд ли, ну то есть Учиха конечно подозрительные, да и Хьюга странные, но я не думаю, что они все мафия, — задумывается Ино, — В АНБУ наверняка могущественный лидер, куда могущественнее Хьюга и Учиха.       — То есть на званном ужине мафию можно не ждать, — усмехается девушка, приводя в порядок непослушные розовые пряди.       — Даже не знаю, они то собираются в Пелас Токио, дальше думай сама.       — Можно подумать, меня туда звали.       — Хах, Харуно, я тебя умоляю… В гримерной неожиданно послышался настойчивый стук, после чего зашел молодой парень с огромными букетами цветов. Сакура закатывает глаза, ей думается очередная партия фанатов закидывает Ино цветами, но удивлению не было предела, когда парень отдал девушке второй букет, идентичный Ино. Лилии… нежнейший аромат и куча бледно розовых гортензий вокруг и гладиолусов, в цвет ее глаз, глядя на букет, создавалось ощущение, что каждый цветок подбирался под нее — так внимательно и нежно… Очередным сюрпризом для девушки стала небольшая записка внутри букета.

Вы были восхитительны, милая кицунэ