Нас пленил Кабукидза

Февраль, на удивление, был куда приятнее промозглой осени. Зима в Японии всегда была мягкой и солнечной, а снег, если и был, быстро таял, так что выбор девушки пал на длинную, практически в пол, джинсовую юбку и теплый пиджак. Признаться честно, Сакура уже третий день повторяла свой наряд, в тайне надеясь, что он как-то привлекает собой загадочного господина-вас-подвезти? В тот день была слякоть, дождь, не так тепло, как сегодня. И из-за своей длинной юбки, она, как назло, не могла сесть на свой велосипед и быстро умчаться домой или до ближайшей кафешки. Щеки порозовели, когда она вспомнила, как аккуратно проезжала черная тойота, чтобы не задеть лужи и не намочить бедную девушку еще сильнее. У нее не было зонта, а единственным укрытием от дождя послужила книжка об анатомии. Поначалу Харуно с тревогой относилась к преследующей ее машине, с затемненными стеклами, но когда из-под окошка высунулась седая макушка, все встало на свои места.       — Охаё, — во взрослом голосе гуляли нотки детской игривости. Он что, потешался?       — Здравствуйте, Хатаке-сама, — сильный дождь не помешал ей согнуться в легком поклоне. Единственный глаз смотрел оценивающе, гулял от странных розовых сапожек, где точно таились прилепленные бабочки, до милого пиджака с различными нашивками. Длинные розовые волосы сильно промокли, и тяжелым весом ниспадали на плечи и спину — мужчина улыбнулся.       — В такую погоду лучше не гулять, — игривость плавно переходит в серьезность. Через мгновенье дверь черной тойоты распахивается, а мужчина галантно протягивает свою руку. Сакура тут же вспыхнула цветом помидора, утаив надежду, что мужчина этого не заметил. Розовая макушка помотала в стороны.       — Простите, Господин, это неправильно, но спасибо, что предложили, — она тайком наблюдает за его реакцией, боясь, что тот может вспылить ни за что. Но Какаши лишь загадочно хмыкнул в ответ и закрыл дверь обратно. Девушка хотела провалиться сквозь землю, неужели обидела? Ну, по крайней мере, она сохранила остатки чести и совести. А пока душевные терзания глумились над ее разумом, послышался щелчок двери, и из машины наконец вышел мужчина. Точнее, первым делом вылез большой черный зонт, и уже потом мужчина, чей рост заставлял Сакуру краснеть вновь и вновь. Красивые лакированные, конечно же тоже черные, туфли смачно окунулись в лужу, а уже после он оказался подле девушки. Харуно затаила дыхание, когда мужская рука протянула ей зонт. Почему-то вдруг стало уже не так холодно.       — Думаю, так будет правильнее, — начал он, завлекая своим голосом в пропасть, — Провожу тебя до…? Это уже было слишком, ее сердце сейчас вырвется наружу.       — До кафе, — слишком резко, как посчитала она, ответила девушка.       — Тогда пойдем, — бархатистый голос пробивался сквозь бесконечную пелену дождя, отчего хотелось просто заснуть. Сакура вспоминает не без нелепой улыбки на лице, господин Хатаке был учтив, когда вновь угостил ее вкусным горячим кофе. В тот день ей опять не посчастливилось лицезреть его открытого лица — она гадала, что же скрывается за темной тканью. Из-за своей легкой одержимости Ино могла посчитать, что девушка ее игнорирует. Они нечасто виделись с той репетиции в театре. Тогда, не слишком учтивого «Ну и что это было, толстолобая?», хватило, чтобы сокрыть поход в кофейню с мужчиной. Эти несколько дней Яманака пропадала в компании «мы с Шикой», а по их нелепым разговорам Харуно уже соскучилась. И Сакура не могла честно ответить, когда она осознала это — когда в сердце заныло от пустоты? Или когда уловка в виде наряда-простите-господин-это-неправильно не сработала?       — То есть, на репетиции тебя не ждать? — Харуно находит в себе силы вернуть их уютную атмосферу первой, — Прошлый раз Тсунаде-шишо орала на весь зал, и это еще когда ты не пришла.       — На этот раз она знает — Отец сказал, какие-то дела в клане появились, а приду я позже, — блондинка одним движением собрала высокий красивый хвост, — Ну, не скучай, большелоб. Яманака чмокает девушку в щеку и направляется «по делам». Сакура не уверена, хочет ли на репетицию сегодня…

***

Не задумываясь, он проверяет время на часах — действительно пришел раньше положенного, а такое ему, увы, не свойственно. Не мог ведь он пошатнуть свою репутацию вечно опаздывающего господина, поэтому решил постоять возле входа пару минут. После отложенных шести минут мужчина смело направляется в главный зал, где уже вовсю были слышны крики госпожи Сенджу. Они вновь обменялись приветственными кивками и разошлись по сторонам, она — за кулисы, где кипела жизнь, он — на балкон, свое почетное место. В этот раз ему не хотелось привлекать ее внимания — знает, как засмущается девушка. Поэтому Хатаке решил чуть скрыться в тени, чтобы все его темные одежды поглотил мрак. Какаши не без живого интереса бегал взглядом по сцене — прилежная Харуно, очевидно изучившая все движения дома, вытанцовывала волны, нет, цунами. Ее вращения были подобны поцелуям моря, а ветерок от ее танца — морской бриз. Сегодня она справлялась куда лучше, однако он, как знаток, понимал, что движениям все еще не хватает плавности. Хатаке скрестил руки на груди и устроился поудобнее, кажется минуту назад зеленые глазки гуляли по посадочным местам. После успешного завершения танца, девушка залезла на платформу и выкрикнула заученный текст.       — Грядет страшная буря, падут реки и леса, послушай меня…       — Страшная буря грянет на остров, послушай, о чем я говорю, — вокруг болота все затихло, а воздух стал тяжелее, — Вокруг черной грозы ты будешь… Воняло тиной, это первым било по носу, а уже потом он почувствовал рыбную вонь, что исходила от уродливого существа, точь-в-точь с картинок. Три чешуйчатых ноги топтались на месте, издавая неприятный хлюпающий звук, а на большой нелепой голове красовался тонкий клюв, так и не прекращающий болтать. Сальные черные волосы ниспадали с существа, открывая вид на два плавника там, где у человека обычно располагались уши. Когда-то давно он слышал рассказы про морского ёкая, но чтобы лицезреть его лично… Амабиэ хмуро уставился на мужчину, чье лицо скрывалось за соломенной шляпой. Ёкаю важно было взглянуть на него, предупредить, но хватило только секунды, чтобы понять, что из скрытых ножен уже летел клинок. Со страшной силой катана разрубила амабиэ напополам, а кровь, больше похожая на болотную тину, плескалась фонтаном из обрубков тела. Мужчина слышал, что ёкаи эти безобидны, и всегда предупреждали о беде. Но люди, рассказывающие эти сказки, не видели ёкаев своими глазами. Он раздраженно смахнул с катаны остатки крови существа и направился дальше, время — слишком дорогая цена. А вдалеке послышались крики, и становилось их только больше.       — …так катастрофу и предотвратить, — девушка заканчивает тираду с чувственным хлопком, видимо во время выступления означающем спецэффект. Хатаке чуть нахмурился, глухой топот репетиций сковывал слух, а все внимание вновь зациклилось на розоволосой макушке. Так и не заметила его. Сакура оживленно обсуждала сценарий с Сенджу, что уже успела выкурить четвертую сигарету за время их репетиции, пока Хатаке снизошел до сцены. Сколько раз на дню он напоминал себе — не попадись в ту же ловушку снова, но зеленые глаза магнитом притягивали его. Сколько лет прошло с тех пор? Сколько раз он переживал боли утраты? Видимо — посчитал он — недостаточно, раз он уверенно шагает навстречу к Харуно. Ками могут забрать его душу и выбросить, но он ни за что не отдаст этот момент — живые яркие глаза, наполненные вдохновением, робко взирали на него. Он сморгнул эту минутную эйфорию и подошел ближе.       — Здравствуйте, Господин, — вновь кланяется она, а длинные волосы почти подмели паркет.       — Здравствуй, — мягко отвечает он, хотя в горле ком, — Превосходное выступление. Он не скупился на красивые слова, и теперь ей приходится прятать лицо за челкой.       — Вы снова опоздали? — она старается звучать вежливо, чтобы вопрос не походил на едкий комментарий.       — Каюсь, — чешет макушку он, — Кофе?       — Было бы славно.

***

Это была их третья встреча, и девушка наконец перешла с робкого щебетания на серьезные речи. Каждая посиделка вдвоем походила на один день. Раз за разом. Вот Сакура снова заказывает шоколадную булочку, а Какаши кофе — один эспрессо и капучино. Она неумолимо рассказывает о театре, о том, как мечтает посетить все театры Японии, а потом и мира. Рассказывает и о том, как влюблена в голос Мики Мацубара и не может сдержать себя, когда слышит ее песни. Она открывалась с новой стороны, понимает он, ведь то, какой он наблюдал ее все эти годы — роли.       — Книга по анатомии? — одинокий глаз цепляется за белую книжку на краю стола.       — Хатаке опять захотели купить театр? — несколько грубо начинает она, и достает сигарету.       — Нисколько, — осторожно отвечает мужчина, стараясь не зажечь бойкую женщину, — Хотя, если такое предложение…       — Нет, — Сенджу ставит на этом точку, — Я понимаю, Хатаке старший слег от болезней, скорейшего ему восстановления, но вы возможно не знаете всех дел между кланами. Чтобы влиться во все это понадобится время. Женщина хмуро скрестила руки на груди, из-за чего на него выпячивал внушительных размеров бюст. Какаши отмахнулся от завораживающего зрелища и уставился в медовые глаза, излучающие битву.       — Однако же вы, Тсунаде-сама, насколько я знаю, от клановых дел отошли.       — Верно, для этого есть глупые мужчины. При мне моя доля и мой театр, поэтому мой ответ по прежнему — нет!       — Хах… но я хотел поговорить о другом, — Какаши прочистил горло и поправил пиджак, кажется тот стал тесным, — Девушка — Харуно, всегда выступает на пару с Яманака. И взгляд ее тут же смягчился.       — Хм? Сакура? Талантливая девушка, — Сенджу оборачивается на сцену, где сейчас вовсю репетировала девушка.       — Она потрясающе справляется со своими ролями.       — Да… Сакура очень умная девочка, она хочет поступить в медицинский, — теперь же Тсунаде с опаской глянула на собеседника, будто бы заново. Даже в этой маске, скрывающей добрую половину лица, он очень походил на отца, которого ей представилось встретить много лет назад.       — Вы обучили ее не только сцене, но и врачеванию? — со смешком говорит он.       — Она… подает хорошие надежды, — лицо ее вдруг помрачнело, — И я прошу — оставьте ее. У Сакуры большое будущее.       — Да… Я хочу поступить в медицинский после академии, — она заправляет розовую прядь за ухо.       — Необычное сочетание — театр и медицина, — Какаши внимательно наблюдал за тем, как девушка испивает свой кофе с молоком, и как мило пенка остается розовых на губах. Мужчина хватает бумажную салфетку и быстрым, но аккуратным движением, протягивает руку к ее лицу. Сакура застыла в недоумении, пока мужчина ловко и медленно стирал остатки молочной пенки с ее лица. Под рукой оказалась лишь книжка, и та послужила ей занавесом. На долю секунды Харуно поймала на себе изучающий трепетный взгляд Какаши, но смотреть в ответ она не могла.       — И все же, роль Кицунэ подходит тебе больше, — он переходит на шепот, однако голос его громче всего на свете.       — В-вы считаете… я не справлюсь? — она робеет от каждого его слова, но сейчас в ней борются упрямство и обида.       — Думаю, Амабиэ не такие очаровательные, — его лицо стало чуть ближе, и девушка кажется почуяла аромат хвои, — В легендах они описаны иначе. В ушах застыл стук собственного сердца, а легкие спирало от духоты. Сакура попыталась сделать вдох — тщетно. Аура этого мужчины поражала — она душила и окунала в бездонный океан, он был по-своему опасен. Но больше ее пугало не это. Харуно пугал тот факт, что она, не кривя душой, поддавалась ему, словно бы ведомая змеем искусителем. Это было неправильно. Не этому ее учила жизнь, мать и Будда, не к тому она стремилась, чтобы попасть в очарованный плен мужчины. За Хатаке закрывалась железная клетка, ставни которой ржавели, а скрип бил по ушам и сердцу — неправильно. Почему же рядом с этим мужчиной ей становилось не по себе приятно, будто бы под гипнозом, и она забывала обо всех принципах? Неправильно неправильно неправильно. В его легком касании был огонь, обжигающий до костей. Она не такая.       — Гомен, мне нужно идти, — она встает также резко, как и осознает, что все это неправильно. Хатаке не успевает среагировать и поймать ее руку, а серый взгляд хищно провожает девушку. Она исчезает почти мгновенно, а у него на ладони до сих пор осталось чувство близости. После нее остается недопитая кружка кофе с молоком, где еще виднелись блеклые следы розовой помады, и небольшое блюдце, окрамленное крошками — булочку она всегда съедала первой. И книга по анатомии. Молнии в осколках его души искрили, резали, обжигали. Какаши кажется, что он почувствовал стук ее сердца. Ками озарили ее не допускать ошибки? Или они издевались над его душой, вновь и вновь? Какаши с силой сжал кулаки, так что костяшки пальцев побелели, а ногти впились в кожу.

***

Февраль обжигал своим холодом, так, что даже его вечно горячие руки заледенели, точно сердце. За окном новенькой тойоты сыграли снежинки, а на стекле вырисовался иней, такой искусный, словно бы Ками общались с ним. Прошел день, два, и кажется неделя? Сказать точно он не мог. Каждый день черная тойота патрулировала улицы, где до сих пор шлейфом протягивался след розовой весны, настолько, что кажется он уловил ее нотки сквозь плотную маску. В голове тысяча и больше мыслей, загадок — куда же? В академии ее не было, как и на репетициях, куда он старался не заходить, ведь настороженная Сенджу не спускала с него своих янтарных глаз. Голодный нрав его пустынного сердца не унимался. Бред, шептал разум, оставь ее, кто это? Не могу, отвечало дикое сердце, запятнанное временем и кровью. Быть может, дело было не в нем, рассуждал он, а это все она, такая незнакомая и желанная, правильная и милая — подобна сну. На нем остался отпечаток этих ярких зеленых глаз, из-за чего он в сотый раз проворачивал в голове мысли. Хатаке пытался сообразить, что же выдало его в тот злосчастный день, когда на девушку снизошли отвращение и испуг. Долгие годы боли и отпущения будили в захламленной душе новую остроту, до жути неприятную. Ками прокляли его, вновь и вновь напоминает он себе. А дни до выступления сменяются очередными репетициями, такими же пустыми и унылыми, как и все то, где не было следа весны. Кабукидза казался лишь заброшенным зданием, когда он понимал, что здесь ее не будет. Это же он и держал в голове, когда в очередной раз проехал мимо театра. Но в глазу отразилось яркое пятно, цвета новой звезды. Его шаги как обычно широки и небыстры, вот только сейчас контраст в том, что в руках словно поблескивают искры, не дающие остановиться. Какаши приближается чуть ли не вплотную, почему, и сам не знает — просто притянуло. А в ее игривых и наглых аквамариновых глазах он видит дерзкий вызов, то ли самому себе, то ли жизни. Разница в росте невероятная, вот только она, в отличии от нежной весны, смотрит уверенно, словно бы не она сейчас стоит под натиском высокого мужчины. Девушка запрокидывает голову, и роскошные волосы, цвета бледной пшеницы, словно бы в театральной игре падают вниз. От Яманака исходил огонь, неистовый, страстный, если же с ней он чувствовал спокойствие, то сейчас Какаши ощущает жар. Необычно, думает он, необычно и до жути интересно. Яркие губы сворачиваются в трубочку, а сама она пробует на вкус свою же помаду.       — Какаши-сан, — ее игривый голос первым нарушает тишину этого обжигающего холода, и мерзлой духоты, — Чем обязаны? Она обращается к нему не так формально, но достаточно вежливо, потому что и сама она для кого-то Госпожа Яманака.       — На досуге любуюсь красотами Кабукидза, — Хатаке чуть прищуривает единственный глаз и всматривается в ответные голубые, до сих пор бросающие вызов.       — Мое выступление вы уже пропустили, — девушка стоит настолько рядом, что может ощутить на себе жар его тела, что абсолютно не ломает ее уверенности, — Хм? Она протягивает красную железную банку содовой и продолжает искрить своими аквамариновыми глазенками. Мужчина, недолго думая, хватает предложенную банку и едва касается девичьей руки. Такая же горячая, такая же обжигающая, голодная.       — В таком случае, мне дико жаль, что я все пропустил, — бархатный голос доносится до ее ушей словно какая-то мелодия, загадочная и ужасающая.       — Вы можете исправиться. Она улыбается одними глазами, так хитро и игриво, как никогда не было дано Харуно. Другая, понимает он, совершенно другая. Какаши поддается этому напору и указывает рукой в сторону, туда, на соседней улочке, где варят изысканный кофе, молочная пенка которого красиво застывает на девичьих губах. И она шагает подле с ним уверенно, грациозно, точно сейчас она на сцене, а ее неизменная роль — госпожа. Ее движения совершенно иные, замечает он, вот только манера речи у них одна, пускай и в голосах играет разный тон и чувства. Когда она заказывает себе американо с двумя ложечками сахара, Какаши замечает, что и в каждом ее слове, наполненном мнимой серьезностью, есть некая доля сладости — та самая игривость, что придает речи легкий флирт. Хатаке заходит с козырей и начинает изучающую беседу.       — Иноичи-сама упоминал о том, что планирует отдать дочери свои дела, — отдаленно звучит он.       — Отцу посчастливилось заиметь дочь вместо сына, и поэтому он растил меня как, не по стесняюсь сказать, сильную женщину, — она также игриво испивает горячий кофе, аромат которого заползает в подкорку разума, а на белой чашечке остается след от губной помады, так и кричащий о намерении.       — Насколько сильную, Ино-чан? — Хатаке чуть сутулится и оттого почему-то кажется еще больше, чем есть, — Как госпожа из «Лисьего обмана», или как Нобара из новой пьесы?       — Достаточно сильную, чтобы поинтересоваться у такого мужчины как вы, какой его любимый цвет, — не глаза — небо — смотрит на него намеренно, дико. Хатаке опускает взгляд, а мысли его направляются куда-то ввысь, где не было этой неистовости. Где она?       — Предпочитаю темные цвета.

***

Свои же черные оттенки он разбавляет фиалковой интригой, что вытесняла из души какие-либо сомнения. Яманака пылает, поджигает с собой и все его неприступные мысли. Так проходит пара дней, пока Токио не окутывает белоснежной пеленой. Какаши вздыхает, точно ведь — День Основания Империи, как уныло. Мужчина раздраженно перебирает страницы книги с заметками из цветной пасты, девичьими рисунками на строении тела и следами поцелуем, теряясь глазами в ней, ведь ни одно слово не лезло в голову. Розовая невинность вытесняет все его мысли, душит, губит его. Ему кажется, будто Ками вновь поиздевались над ним, ибо тошнотворный праздник вместе с навязчивыми мыслями о розоволосой девушке съедают изнутри. Тут снова появляется Ино. Девушка упорна и уверенна, отчего-то это в ней и привлекало и отталкивало одновременно. Наследница Яманака пленит его внимание, как думает сама, и уводит вглубь белоснежного дня, закрытого полотнами и одеждами. Весь Токио вышел на улицу, и они, точно призраки, ступали по местам своей жизни и наследия — как уныло. Блондинка, крепко схватившая его за локоть, отчего-то ощущается невесомым наваждением, а толпа из белых людей превращается в шум. И прямо посреди этой сумрачной, призрачной волны, серый глаз впивается в весенний образ. Она горит, сияет среди них, ее невозможно не видеть, от нее невозможно не чувствовать наслаждения. От толпы шествующих людей ее отделяли не только яркая одежда и волосы, но и потерянный нефритовый взгляд, прикованный прямо к его окаменевшему сердцу.

Прочь всех ёкаев в этот день.