If he...

      Коконой не думал, правда не думал, что осмелится... Но ему так хотелось узнать, каковы эти губы, будет ли всплывать в голове образ Акане, его прекрасной Акане, если просто закрыть глаза, забыть, что мальчишка перед тобой - всего лишь ее копия. Попорченная, теперь уже даже и не очень копия. Волосы Инуи, его глаза, его чёртовы каблуки, которые засранец стал носить после смерти сестры — весь этот блядский цирк кричал об Акане, сама аура Сейшу не отпускала, не давала забыть. Да даже если бы и дала — Хаджиме бы в жизни не согласился отпускать. Потому что он, Инупи, — единственная оставшаяся от нее частичка. Губы к губам, будто в невинном лёгком романе восемнадцатого века. Так целомудренно и легко, так просто и романтично. Но под веками закрытых глаз не нашлось места для образа Акане, нашлась лишь мгновенная фантазия о том, что будет, если Сейшу сейчас откроет глаза. Что сделает, как отреагирует. Коко не слепой, как бы ни хотел себя он в этом убеждать, Коко прекрасно видел, как старался Сейшу незаметно стать ближе, как старался стать заменой Акане, как в его глазах, таких холодных лазурных глазах, каждый раз мелькало что-то неуловимое, стоит быстрым и немного грубым из-за неловкости движением пятерней потрепать чуть отросшие непослушные белёсые пряди. А ещё Коко не тупой, чтобы понять, что у Сейшу постоянно взгляд в пол опущен, чтобы скрыть шрам, уродливое напоминание, что перед ним, Коконоем, стоит он собственной персоной, а не Акане. Коконой фыркал. Потому, что его бесили эти попытки. Он и так пойдет за Сейшу куда угодно, даже если шрам будет и на половину лица, и на все лицо тоже. Потому что Инупи — просто своим присутствием — не давал Коконою полностью отлучиться от этой сраной реальности. Поцелуй кончился на моменте, когда ноги перестали держать. Сейшу — не Акане. Акане... Акане... Как бы он хотел увидеть ее хотя бы раз, сказать ей, что пытался сделать все, что мог. Шмыганье носом выдало его с потрохами. Инупи лениво положил руку на его голову, запутавшись в темных, уложенных в почти прилежную ученическую прическу, волосах. Он погладил кончиками пальцев кожу его головы, и по всему телу пошел разряд мурашек. А что, если эти прикосновения дарила бы ему Акане? Что, если бы сейчас он целовал в библиотеке её, спящую безмятежно, пусть даже с сотней шрамов от ожогов? — Инуи... — протянул Хаджиме, уставившись на свои руки, сжимавашиеся и разжимавшиеся, не в силах сказать больше ничего... Хрен знает, кто скрывается за этим "Инуи", да только вот Сейшу плевать абсолютно. Он готов, он хочет быть использованным. Грязным, порочным, хочет быть заменой Акане, лишь бы быть рядом с Коко, лишь бы дышать одними лёгкими, лишь бы шептать его имя и слышать в ответ тяжёлые сдержанные выдохи. Инупи опускается рядом, к дрожащему телу Хаджиме, ждёт, пока тот сам на него голову поднимет, и целует, ещё раз, так же неуверенно, как только что целовал его сам Коконой. У последнего сердце в пятки уходит. И совсем не потому, что он до пизды рад тому, что на его поцелуй ответили, или что его засек Сейшу за таким постыдным делом. Просто он понимает, что губы у Акане были бы совсем не такими... Губы Инупи — в кровь искусанное мясо, его губы — ночи страданий в одинокой пустой комнате, его губы — те, что бесперестанно, неделями в подушку шептали имя старшей сестры в надежде, что это как-то вернёт ее к жизни. Не Коконой тут ебучий страдалец, не Коконой потерял родного человека, это, блять, не у Коконоя на лице огромное напоминание о том, кто он и какой ошибкой он оказался. — Блять, Инупи...— предпринимает он вторую попытку, задыхаясь лишь ещё больше. От сожаления, в основном, но ещё, возможно, от того, что в глазах Сейшу — безграничная печаль и, что самое ужасное, никакой к нему, Коко, ненависти, лишь жалость, лишь немое принятие всех его невысказанных извинений. Хаджиме тянется к чужим губам ещё раз, ещё раз, а потом ещё, выдыхает в них неловко и чувствует, что рука Инупи уже давно стянула с него галстук и теперь теребит пуговицы рубашки, разжигая что-то особенное внутри. И если в первый раз ноги Коко подкосились от горестных воспоминаний, сейчас колени трясутся и кажутся обмякшими потому, что он сидит на полу, оперевшись спиной на книжки, лежащие под подоконником, где ещё пару минут назад спал Инупи, и расставив ноги, позволяя гребаным лазурным глазам бегать по всему его лицу и даже ниже, выискивая мишень для кусачего поцелуя. В руках Сейшу — власть. Есть и будет. Хаджиме выдыхает рвано, не думает совсем о том, где он находится, ведь у него сейчас есть проблемы поважнее. Например, вопрос о том, легальны ли руки Инупи, шарящие по всему его телу в поисках, наверное, какой-нибудь эрогенной зоны, а может блуждающих везде от того, что и самого Инупи с ума сводит одна эта близость. Сейшу наклоняется, дышит в шею и ничего свыше этого не делает. Его дыхание опаляет кожу, вызывает постыдные мурашки и колкое чувство внизу живота. Коконой все ещё ничего, кроме гулкого "Инупи" выдавить не может, но теперь уже не из-за слёз, а из-за гребанного вожделения, из-за того, что от Инупи — эта сраная аура, и Коко понимает, что нихера эта аура на Акане не похожа. Эта аура сейчас нагнет его в чертовой библиотеке, а он будет и не против. Он сделает всё, что попросит Инупи, лишь бы забыться и нахуй послать все свои страдания. А как известно любому дворовому пацану: секс стирает все печали. Хаджиме хнычет совсем тихонечко, приглушённо, когда язык Сейшу касается шеи, когда он ведёт им ниже, к ключице, а там оставляет слабый поцелуй. — Да сделай ты уже, блять, что-нибудь, у меня в штанах ебаный пожар... — выдыхает наконец-то что-то связное Коко, но Инупи лишь смотрит, почти что даже ухмыляется, и ему кажется, что во власти Сейшу сейчас само время. За дверью кто-то копошит, и та со скрипом открывается, давая ребятам знать, что стоит открывшему заглянуть меж школьных стеллажей, и он обнаружит очень и очень непотребный вид двух школьников. Хаджиме смотрит растерянно, почти разочарованно, а Инупи лишь встаёт и бросает тому галстук, говоря, что, возможно, забежит сегодня к Коко в гости после уроков. "Одолжить журнал, о котором он говорил", а Коко, блять, понятия не имеет, говорил ли он ему вообще о каких-то там журналах, потому что единственные мысли в голове — о том, что это, блять, нечестно, что так, блять, не должно быть. Он сидит и слушает, как отчитывает "прогульщика" библиотекорша, попутно застегивая на рубашке игриво расстегнутые пару пуговиц и возвращая на место галстук. Коконой выдыхает и понимает, что Инупи уйдет от него, получив не только грёбаный мистический журнал.