Часть 16. Новые знакомые, старые проблемы
2 января 2023 г., 13:21
С первого этажа долетал громкий шёпот — это ворчала хозяйка дома. Дима не считал себя большим любителем «греть уши», но лень-матушка брала своё. Придавленный её десятипудовыми незримыми телесами к солидному холму из подушек и ковров, он волей-неволей разыгрывал шпиона. Не благородно — это верно. А уж для обязанного хранить своё высокое достоинство монарха — даже как-то неприлично… Но короны на нём не было, да и других развлечений на расстоянии вытянутой руки (а в данном случае — навострённого уха) не наблюдалось. Конечно, можно было собрать волю в кулак, набрать полную грудь обжигающего воздуха и таки встать на ноги, чтобы отправиться на поиски «приключений»… Но почему-то сама мысль о подобном казалась страшным кощунством. К тому же, даже малейшее шевеление мизинца приводило к безбожно-обильному потению и мгновенному желанию расслабиться до состояния жидкости. А здесь — никакого напряжения и без того отсутствующих сил. Всего-то и нужно: сконцентрировать немного внимания, чтобы разбирать тонущие в постукивании горшков и позвякивании кувшинов слова.
Получалось неплохо, даже отлично. И небезынтересно. Тем более, что в некотором роде ворчания хозяйки затрагивали и самого божественного князя.
«Чудны дела тейтанские» — приговаривала почтенная вдова Сенаит, удивляясь, как пролетевшие годы не просто не отняли, но даже прибавили ей физических сил! Если раньше её любезный супруг, когда был жив-здоров и молод, едва тащил с базара купленный на одну монету хлеб, то теперь сама она запросто несла хлеб, купленный уже на две монеты… И ведь даже не запыхалась — кухонными делами занимается!
Увы — и Дима знал это наверняка — никакими чудесными свойствами организм почтенной вдовы не обладал, и она отнюдь не крепчала здоровьем год от года. Причина была в другом, и это вовсе не дивные успехи тейтанской медицины (в существовании которой, как оформленной науки, Дима сильно сомневался). Но если рост цен его высочество на себе не ощущал, то другую беду, недавно навалившуюся на Великую Тейту с юга, разделил со своим народом сполна.
Нестерпимая жара наползла на Сиберит, неповоротливым зверем развалилась на его улицах и площадях, запустив лапы в каждый дом и каждую лавку. Вместе с ней по городу, как дыхание, поплыл аромат увядающих на базарах россыпей сочных дынь. Засушливые тейтанские берега были сказочно богаты этими золотисто-белыми плодами, так что ценой они были доступны последнему нищему. Однако голосистые торговцы всё равно тряслись за доходы. Наперебой зазывая вяло толкущихся вокруг сограждан, они не скупились на демонстрации. Выбрав дыню покрупнее, они подбрасывали её в воздух, чтобы затем, ловко поймав золотистый снаряд, тут же проворно вскрыть его ножом. Жирные куски лакомства манили почтеннейшую публику соблазнительно-сочной мякотью. Но измученные сухостью в горле горожане и без этой провокации охотно раскупали дыни прежде, чем они перезревали на солнце, становясь слишком сладкими, а значит — непригодными для утоления жажды. Как итог: по всему городу быстро вырастали горы обглоданных корок. Их, конечно же, должны были вычищать общественные рабы, но ни одного такого народ не встречал даже на Великой улице. Отчасти, конечно, виноват был убивающий любые порывы к труду солнцепёк, но в большей степени — жадность членов городского совета. Княжеский закон повелевал им оплачивать подобные работы из своих карманов, служа отечеству, однако «лучшие из горожан» не упускали случая уклониться от разорительных обязанностей.
Но Дима знал это только понаслышке: из дома на солнцепек он выходить не собирался, предпочитая лежать где-нибудь поближе к раскрытым нараспашку окнам. Последние, впрочем, совсем не помогали: ветра не было вовсе. Море стояло зеркальной гладью, и даже повисшая над далёким горизонтом страшная чёрная туча оставалась неподвижной уже который день. Надежда на благословенный дождь таяла с каждым новым днём продолжающейся жары.
Димино настроение всецело разделяла и Малх. Как все кошки, она не одобряла прогулок по солнцепёку, быстро начинала ворчать и торопилась забраться в тень, где попрохладнее. А потом и вовсе перешла на практически ночной образ жизни, мирно посапывая в самых неожиданных местах дома в течение большей части дня, правда — исключительно одним глазом.
Только неутомимый Четвёртый постоянно где-то пропадал. Исполняя Димино желание, он устраивал и проверял известные одним только Служителям тайные каналы связей — пытался снестись со своим братом. Похоже, отправить на далёкую Тейю весточку Третьему было не так-то просто. Четвёртый ждал ответов от свои связных, от агентов, от доносчиков и гонцов. Ждал подтверждений от брата. Ждал любых вестей, бессмысленно терзаясь тем, что заставлял ждать и своего князя. Зря, разумеется: Дима его совсем не торопил, и уж тем более не собирался ни в чём укорять. Он прикрыл глаза-опалы, и казалось, будто вся Великая Тейта задремала под солнцепёком вместе с ним, и ничего не происходило.
Вот и из замка пересох до этого бурный поток государственных бумаг: ждали и в Адрамелехе, но уже ответа из Блистательного Талара на своё послание. Как ни поспешали курьеры, вестовые и гонцы, как ни усердствовали кнутобойцы на почтовых галерах, прибавляя мотивации гребцам, письма шли медленно — издержки Средневековья. А вернее — той эпохи, что царила в этом мире. Сейчас, пожалуй, Диме было как никогда обидно, что степень его «волшебности» оказалась невелика. Никаких древних седобородых архимагов, талмудов с заклинаниями или магических академий в соседней деревне… Даже школ колдовства нет. Или, на худой конец, профессионально-магических училищ. А как было бы замечательно: взмахнул придворный чародей своей волшебной палочкой, потряс посохом, или помахал амулетом, и — вуаля — уже мчит со скоростью электронного письма магическое послание… Тогда любая переписка занимала бы мгновения, и со всеми делами можно было бы разобраться на раз-два.
Увы, мир был магифицирован с какими-то перекосами: ничего волшебнее Адрамелеха с его эликсирами и призраками Дима до сих пор так и не увидел. Если не считать некоторые чудные народности, конечно.
Что же, раз с миром не повезло, приходилось ждать. Ждать. Ждать…
Это было скучно.
Даже Малх скучала. Немного приободрившись с заходом солнца — хотя ночи день ото дня становились всё жарче, дыша набранным за день теплом, — «женщина-кошка» с явной нежной грустью в янтарных глазах поглядывала на запертый в ножнах клинок, иногда поглаживала его рукоять. Украдкой — когда думала, что никто не видит. И, может быть, конечно, это была всего лишь игра теней, но Дима видел, как подрагивали в эти моменты кисточки-завитушки на острых кончиках её ушей.
Только одно и оставалось — скучать взаперти, развлекаясь ленивым подслушиванием. К счастью, порой к вдове Сенаит заходила соседка, чтобы поделиться последними сплетнями. Так Дима узнал, что люди видали, как на закате по небу летали колдуны проклятого Талара, и «огнями раскаляли небо», от этого и случилась небывалая жара, терзающая праведных и почтенных тейтанцев. Но уже один уважаемый кабатчик, поднявшись пораньше, чтобы сходить на базар за свежей рыбой, узрел, как на рассветном небе простёрлась от великого Адрамелеха будто бы длань из чистого света, и устремилась в сторону страны злодеев-чародеев… Так что скоро жара должна обязательно прекратится, потому как это — без всякого сомнения! — сила самого божественного князя, неустанно пекущегося о державе тейтанцев…
Вопросом о том, как могли таларские маги оказаться в небе над Сиберитом, никто не задавался. Хотя Дима в географии мира был не селён, даже он знал, что Талар — это очень и очень далеко. И вообще, в силе таларского колдовства имелись серьёзные сомнения, и едва ли кто-то умел летать, подобно птицам.
Но вдова Сенаит, разумеется, поцокала языком, подивилась тому, что бывает на свете, и прошлась по дому, проверяя — везде ли стоят на своём месте обереги. Маленькие фигурки зубоскалящих глубинных демонов никуда не исчезли, исправно отгоняя от дома всё дурное. Некоторые — даже как-то слишком эксцентрично: позы у них были совсем не скромные, если не сказать откровенные, и это при том, что исполнение не отличалось тонкостью резьбы.
А всё же, жара и правда вскоре отступила. И хотя Дима в этом своей заслуги не чувствовал, радовался искренне.
Сразу засобирались на «культурный моцион». Но куцым составом: только Дима и Малх. Четвёртого, как обычно теперь, не было, да и Пятый с Шестым вернулись к обязанностям — рыскали по Сибериту, но уже не в поисках каких-то предполагаемых шпионов, еретиков и отступников, а оберегая своего князя: следя, не замышляется ли чего против священной особы.
После жары народу на улицах заметно прибавилось — будто народ воспользовался передышкой, чтобы значительно увеличить собственную популяцию, и теперь спешил наверстать упущенное и всласть напитаться дыханием пробуждающейся столичной жизни.
Столпотворение встретило Диму и Малх у самого домового порога. Впрочем, быстро стало ясно, что вызвано это не совсем погодными изменениями.
Над центром бурлящей народной массы сверкали на солнце наконечники острых пик, и зычный голос призывал народ:
— Расходитесь. Расходитесь!
Народ не внимал. Напротив, любопытных становилось всё больше, и Дима с Малх, минуту назад стоявшие на самом крою толпы, уже были зажаты со всех сторон взбудораженными тейтанцами.
— Кого убили-то? — вопросил кто-то из самых смелых.
— Кого надо, того и убили, — хмуро буркнул в ответ усатый стражник, и для пущей острастки пристукнул древком копья о землю.
Народ заволновался ещё больше.
Правда, возмутил живое море не факт чьей-то насильственной смерти — этим просвещённую почтеннейшую публику было не удивить — а появление слуг градоначальства. Решительно вклинившись в толпу, эти братцы не чурались пускать в ход тяжелые палки — символ собственной власти. По спинам, плечам и головам полетели нещадные удары. Особо ловкие — изворачивались, переводя «кару» на менее удачливых соседей, но никто не расходился. Дима, повинуясь скорее движению тел вокруг, чем собственному желанию, вдруг оказался в самом центре столпотворения. Там, прижатый к крепкому боку одного из стражников, он краем глаза заметил распростёртое на земле тело в цветасто-полосатом халате… На большее не хватило времени. Подоспевшая Малх, подцепив подопечного когтями за шкирку, выдернула его из хватки толпы. И как раз вовремя: зазевавшись, Дима едва не получил по шее от беспощадных водворителей порядка. Впрочем, он и без этого натерпелся ударов: локтями, головами, плечами и даже ногами — взбудораженные тейтанцы не отличались сдержанностью в отношении ближнего.
— Не толкайся! — увещевал какой-нибудь добрый горожанин, и, будь он дородный лавочник, или тощий батрак, тут же подкреплял слова ответным толчком. Причём весьма желательно было, для демонстрации любви и понимания к согражданам, «отблагодарить» посильнее, чем было получено.
К счастью, рост и сила Малх позволили её быстро вырваться из этого безобразия, и вытащить на своих плечах Диму, возмущённо потирающего ушибы чуть пониже спины.
— Вот ведь! — возмутился он, пока телохранительница поправляла на нём покосившуюся в давке маскировку, прежде всего — скрывающие слишком приметное лицо бинты и капюшон
— Не самое приятное знакомство с подданными? — с усмешкой поинтересовалась Малх.
— Пожалуй, — согласился Дима, хотя заботило его не это, а совершённое у самого дома убийство. Он одёрнул свой цветасто-полосатый халат. Почти такой же, как у лежащего на земле покойника… Малх учуяла сквозящее нервным напряжением движение, и стала серьёзнее.
— Не стоит волноваться.
— Думаешь? — Дима понял, что наёмница знает, что он имеет ввиду.
— Если бы это действительно нас касалось, я бы заметила, — уверенный тон Малх вселял некоторый покой. Но прежде, чем он действительно подействовал, раздался новый голос. Наверное, он не должен был иметь какого-то влияния на Диму… Подумаешь — голос и голос. Но у него было несколько замечательнейших свойств! Во-первых, он был мужским — этот примечательный факт ужас сам по себе был важен, но… Но! Во-вторых — он был мужественно-мужским.
Это важно.
Он скользил по Диминой шее, словно бархат, был тягуч, как чёрный мёд, и звенел благородным металлом.
От такого в ногах мигом словно таяли кости, и хотелось упасть к ногам обладателя выдающегося голоса, и отдаться ему, как ласкающему морскому прибою. Но, стоило воздать должное Диминой силе вол — он не стал этого делать. Ему хватило решимость повернуться к неведомо откуда взявшемуся «товарищу», бесцеремонно влезающему своим сладким голоском в чужие беседы…
Чтобы сразу забыть обо всём.
— А? — этот простой звук нёс в себе всю глубину и потаённую мощь Диминого словарного запаса.
— Я бы не был так уверен, — повторил незнакомец, и теперь его речь украсилась такой улыбкой, что её можно было буквально услышать в этих словах. Но услышал ли что-то Дима — было большим вопросом.
Причина была более чем уважительной.
Перед ним явил себя в свете яркого тейтанского солнца мужчина, каких он давно не видел. Такому ничего не стоило завладеть вниманием всех и каждого. Такой, подобно античному божеству, заслуживал самозабвенного преклонения. Настоящий герой-любовник, вобравший в себя черты романических героев. Достаточно высокий, чтобы в его тени чувствовать себя всецело подчинившимся чужой грандиозной сексуальной силе. С широкими плечами, на которые так приятно было бы положить голову, когда он отрывал тебя от земли, взяв мощными руками за талию. И с благородно бронзовеющей от загара кожей, под которой перекатываются крепкие мышцы. Яркие одежды незнакомца были свободными, но не скрывали совершенства его тела, и даже чуть приоткрывали широкую грудь. Всё это имело непреодолимую магнетическую силу, но Диме удалось взять контроль над глазами, и поднять взгляд выше. К лицу мужчины. Коротко стриженый, но со щетиной и с золотой серьгой в ухе, он напоминал благородного пирата, бороздящего юго-восток Средиземного моря в каком-нибудь женском романе, полном томных вздохов и охов.
— Простите, я случайно вас подслушал, — произнёс незнакомец. — Но я вижу, вы не местные. Я и сам не здешний, приплыл из Хамманада… — он сделал паузу, явно ожидая, что и Дима назовёт свою родину. Ответа не последовало: важный «инкогнито из Адрамелеха» позабыл, кто он есть. Вместо него ответила Малх.
— Господин прибыл из Шан-Хедрина, — тон наёмницы не отличался дружелюбием. Казалось, ещё немного, и она, сложив руки на груди, закатит глаза, всем видом давая понять, что лучше бы внезапному знакомцу отвалить подобру-поздорову. Собеседник этого не заметил. Или предпочёл не заметить. Его вообще ничего не смутило, он только понимающе кивнул.
— Никогда не бывал, — при этом он определённо игнорировал Малх, отдавая всё своё внимание тонущему в его глазах Диме. — Но, вижу, дела у вас идут неплохо, раз можете позволить себе нанять в охрану охотницу из Гуль-Далуса…
Дима только кивнул. Он слабо слышал и туго сознавал происходящее, поэтому в тот миг, когда смог оторваться от созерцания нового знакового, чтобы моргнуть, обстановку круто поменялась. Беседа на улице каким-то чудом перетекла в посиделки одном из маленьких кабачков, и продолжилась за потреблением только что вынутого из подполья кувшинчика угольного пива.
— Значит, ткани? — болтал внезапный знакомец, успевший представиться как Осар Сеф из уже помянутого им Хамманада. — Здешние ткани бывают неплохи, но ничего приличного вам вывезти не дадут. Конечно, если нет хороших связей. Если хотите, могу дать пару имён — есть у меня знакомые в градоначальстве… Но лучшие ткани, что я видел, были с Амнеса. Почти невесомые, и прозрачнее ключевой воды. Я-то сам торгую перцем, представляю несколько видных хамманадских купцов. Но нынче мы привезли масло. Триста бочек — почти на двести шестьдесят тысяч золотом…
Видя, что подопечное божественное высочество не в «адеквате», и едва ли сознаёт происходящее в должной мере, попытку взять контроль над беседой предприняла, наконец, Малх:
— Так почему думаете, что это убийство может быть нам опасно?
— Ясное дело, из-за чего! Всё же, эти тейтанцы себе на уме. Здесь лучше не заходить в нужник, имея при себе местные золотые, ведь на них отчеканен всесветлый княжий лик, а за такое преступление не долго оказаться в суде. Оскорбление величества! Но и без этого… — Сеф заговорщицки подался вперед, отчего его дыхание теперь почти обжигало Димино лицо: этот жар он чувствовал даже сквозь маскировочные бинты, — чужеземцам здесь не так уж рады. Хотя нашего брата тут полным-полно.
— И? — это уже Дима принял участие в беседе, продолжая демонстрировать мастерство своего красноречия.
— Время от времени кого-нибудь находят пришитым в подворотне. Это далеко не первый случай. Я слышал, так развлекаются пьяные сынки местной знати.
— Что? — Дима округлил глаза. Не то, чтобы его мог удивить беспредел… Не теперь, после всего виденного в этом мире. Но не до такой степени.
— Только гляньте, как торопливо и низко согнув спины пробегают мимо дворцов членов городского совета люди градоначальника… Уж эти-то братишки в любой обычный дом, и на любой прибывающий в город корабль поднимаются с видом самодержавных владык.
— И? — не понял логики Дима.
— Просто почтенный градоначальник не желает ссориться с городским советом, и смотрит сквозь пальцы, как будущие советники выпускают пар, забивая в подворотнях чужестранцев. Дело почти богоугодное, с их точки зрения. Наказание верующих инако, — и зловеще добавил. — Всё во имя князя…
Дима поёжился, чувствуя некоторый укор в свой адрес. Слова Осара Сефа были как холодный душ, который смог снизить градус возбуждения, вернув ему толику здравомыслия. Хотя он и не выбирал себе роль бога фанатичных масс, но оказался на этом пьедестале, и нёс определённую ответственность за всё происходящее. Может быть, очень даже большую. Невольно пришлось задуматься: а что сделал бы на его месте другой попаданец? Более… талантливый. А ещё — смелый, ловкий и умелый. И, что важнее, деятельный! Может, был бы строгий, но справедливый, как один неоднозначный вождь из другого, родного Диме мира? Проводил бы реформы, вводил новшества… Этакий Пётр I, рубящий бороды и принуждающий сменить традиционное платья на немецкий кафтан!
Честно говоря, этот воображаемый идеальный Попаданец, способный с полтычка переломить поросший закостенелым церемониалом хребет тейтанской жизни и сбросить с народов тяжкое ярмо колдовских чар Адрамелеха, немного… возбуждал. Но Дима, тряхнув головой, попытался прогнать наваждение, и даже самую малость упрекнул себя за не к месту возникшее шевеление в штанах. Хватало и того, что там и так уже было не вполне сухо из-за Осара Сефа. Чтобы немного приподняться в собственных глазах, показав себе, что не только о постельных делах он думает, Дима попробовал заступиться за обретённых подданных:
— Не могут же здесь до такой степени не любить чужаков? Их полно на улицах. И та же Оронга…
Но мысли, успевшие завестись в голове «божественного», не спешили уходить. Почему-то, в мечтах образ этого «Идеала-реформатора» имел черты Осара Сефа — очень уж его образ подходил для главного героя романа.
— Орков держат при дворе, как статусную вещицу, — торговец, очевидно, был не высокого мнения о тех, кто за звонкую монету позволяет держать себя на привязи. — А тейтанцы любят только деньги чужаков. Их самих в стенах «богохранимого града» предпочли бы видеть либо в цепях в «долине слёз», либо никак…
— Почему тогда они… то есть мы… сюда приплываем? — задал резонный вопрос Дима, почти вовремя вспомнив, что и он играет роль «понаехавшего».
— Очевидно, тоже любят деньги, — был ответ.
***
Вечером, уже лёжа в кровати и с особым усердием прижимая к себе Четвёртого (благо, жара спала, и делать это можно было, не рискую изойти на пот), Дима поделился терзающими его сомнениями. Как ни крути, а Малх не смогла убедить его полностью, что обнаружившийся у самого порога труп в цветастом халате совсем уж ничего не значит. Четвертый встревожился не на шутку. А ещё больше — расстроился, что занятый делами не сумел обеспечить своему князю покой и безопасность — Не переживай, — успокоил его Дима, потрепав ладонью волосы Служителя, — это ведь я попросил тебя связаться с братом. Так что, не забивай голову пустяками. Четвертый умилительно сжал губы и, состроив серьезно-хмурую гримасу, высокопарно заявил: — Для меня нет ничего важнее, чем исполнять каждое желание сердца Его Высочества! В ответ Дима мог только потрепать лохматую макушку парня, так как его собственное сердечко сжалось от умиления, и подходящих слов для ответа не нашлось. Но Чётвёртому большего и не требовалось — он воспринял этот простой жест как высочайшую награду и выражение безграничного доверия. Однако, хотя он, вроде бы, примирился со случившимся, но оставался полон решимость пресечь любую угрозу на корню. — Я скажу Пятому и Шестому не оставлять вас, господин. И сам буду стараться держаться ближе. — Тогда я спокоен. На этом тема с ряженым в цветастый халат покойником себя исчерпала, но Дима, чтобы уже окончательно перевести разговор в другое русло — для собственного же душевного спокойствия — поделился со Служителем новостью о новом знакомом. Четвёртый воспринял восторженный рассказ своего государя без энтузиазма. Более того, Диме показалось, что серые глаза блеснули холодной сталью. — Мне он понравился… — он попытался добавить нарисованной им словесной картине позитивного звучания, но добился только того, что сталь зазвучала и с словах юноши. — Ещё бы, он ведь шпион, — твёрдость, с которой прозвучало это заявление, могла бы выбить почву из-под ног, но Дима, к счастью, уже лежал, и не мог упасть. Зато он мог удивиться. — Что? Малх ничего такого не… — окончить мысль не удалось — с этажа ниже донёсся голос остроухой наёмницы: — Так и есть! Дима открыл рот, затем закрыл. Подходящих слов не находилось. Как так получилось, что он ничего не заметил, хотя Четвёртый, который в глаза не видел хамманадского купца, распознал в нём шпиона просто по словесному описанию? А Малх и вовсе хороша! Всё поняла, и молчала, а ведь она не просто кошка, которая всё видит, но сказать не может… Дима глубоко вдохнул, собираясь с мыслями: следовало показать, что он, всё же, не такой простачок. — Талар? — задал он вопрос, который показался ему самым подходящим. От кого ещё следовало ждать пакостей, если не от заклятых соперников-чародеев из соседней недружественной страны? Но Четвёртый, к удивлению, не поддержал эту мысль на сто процентов. — Возможно, но совсем не обязательно, — сказал он. — Это может быть даже кто-то или лордов Великой Тейты. — Зимм, — почему-то сразу предположил Дима, и снова пролетел. — Нет. С информированием лорда Зимма наверняка отлично справляется наша хозяйка. — Так она все знает? — Дима непроизвольно перешёл на почти беззвучный шепот. Компенсируя это, он теснее прижал к себе Четвертого, и теперь касался губами его заалевшего уха. — Нет, — дыхание Служителя стало прерывистым, и Дима чувствовал, как ускоренно забилось сердце в юношеской груди. — Никто не смог бы совладать с собой в Вашем присутствии, мой князь… Диме этот комплимент очень понравился, хотя о значении его можно было порассуждать… Но вдруг сознание прошибла неприятная мысль: — Но ведь это значит, что Зимм знает о тебе! Четвертый кивнул. — Иначе нельзя. Я должен быть рядом, чтобы суметь защитить Вас. Спорить тут было не с чем. — Так, — вернулся к проблеме Дима, — что нам теперь делать с Осаром Сефом? Он приглашал меня повторить нашу встречу. Теперь нам следует прервать все контакты с ним? — Нет, — на удивление твёрдо решил Четвёртый. — В смысле? — Лучше держать его ближе. Если за ним всё же стоит Талар, мы будем осторожны и окажемся на шаг впереди. В шпионских играх Дима был не силён, поэтому у него не оставалось выбора, кроме как полагаться на своего Служителя. Тем более, что Четвёртый с детства варился во всём этом, и его опыт нельзя было недооценивать и сложно переоценить. Однако кое-что его беспокоило. — Я думал, всё в тайне… — Дима подразумевал свой выезд инкогнито в столицу. — Как они узнали?.. Ответить Четвёртый не успел — снизу донёсся недовольный голос Малх, которая, благодаря своей кошачьей остроухости хоть и не участвовала напрямую в разговоре, но всё прекрасно слышала. — Какая разница? Спите там. — Всё равно, — Дима пытался говорить ещё тише, но тише было некуда: он и так уже практически впился в ухо Четвёртого губами, — секретность же, и всё такое… Они не должны были знать. Ну, хотя бы не так быстро… — Дело не только в Таларе. Это может быть кто угодно, даже Тайпан. — А им-то зачем? — Дима даже подскочил на кровати, вынужденно выпустив Четвёртого из своих рук. — Они же наши союзники! — У такого сброда нет чести, и нет понимания верности друзьям, — голос Служителя был донельзя серьёзным. — Да ладно тебе, уж прямо и так? — Дима хотел посмеяться, но, глядя в лицо Четвёртого, понял, что тот непоколебим в своих взглядах на Тайпан, и строятся они вовсе не на тех жарких ночах, которые Дима провёл с Шаа-Иссом… Всё же, не следовало забывать, что, несмотря на свою юность, этот милый сероглазый паренёк воспитывался в жёстких рамках тайного культа и под давлением тяжеловесных тейтанских традиций ксенофобии и фанатизма. Чувствуя себя словно не в своей тарелке, Дима снова лёг, прижался к Четвёртому и, прежде чем закрыть глаза и погрузиться в сон, произнёс: — Значит, я снова встречусь с этим Осаром Сефом? — Верно. А я буду следить, и найду того, кому он служит. Ради вас, мой князь.
