И всё повторится

Этим утром они лежали в постели особенно долго. Олег уже проснулся и, закинув одну руку за голову, читал электронную книжку. Серёжа, пристроившись у него под боком тихонько сопел, стараясь отдалить момент когда придется вставать. В постели было хорошо: тепло и уютно под толстым одеялом, безопасно благодаря Олегу. Серёжа чувствовал щекой его гладкую горячую кожу и сильную грудь, а еще дыхание… Оно хрипом поржавевшей машины раскатывалось где-то внутри. Раньше этого не было. Разумовский много бы отдал чтобы и теперь не было. Жизнь бы свою отдал, чтобы та ночь не произошла. Но теперь уже поздно. Он обхватил Олега одной рукой, прижимаясь сильнее. Говорят, если кошка ложится рядом со своим хозяином, она может его вылечить, передать ему часть себя. Способны ли к этому лисы? Холодный осенний ветер с силой подув, распахнул окно, и несколько желтых листьев залетело к ним в комнату. Олег поморщился. — Закрыть? — Нет, — еле слышно ответил Серёжа, — пускай. Не вставай, не надо. Хотя он не любил осень. И запах её не любил. Первый дождь, северный ветер, опавшие листья, первокурсники спешащие на пары. У них ведь тоже есть запах? Гниющие яблоки, мокрый асфальт, грипп и простуда. Раньше ему нравилась осень. Осень означала долгожданную учёбу, решение уравнений до ночи, линии кода, громоздящиеся на экране. Как давно это было. Теперь осень означала болезнь. Осень означала апатию и подавленность, холод, серость и нежелание жить. Осень канючила тряпкой и обжигала огненным дыханием птицы. Нет, и это было не то, тряпки больше не было и птицы тоже. Зато был страх. Он был, он жил, жил своей жизнью, навсегда привязанный к нему. Разумовский вздохнул, вылез из-под одеяла и всё-таки закрыл окно. Потом прошлёпал босыми ногами в ванную, долго смотрел в зеркало на своё бледное отражение, чистил зубы, умывался, снова смотрел в зеркало. Олег был прав, он действительно похудел, под глазами залегли тёмные круги — он давно уже не мог выспаться, с тех пор как Олега похитили, боялся снова его потерять, и эти кошмары…. Но сегодня он несмотря на всё чувствовал себя намного лучше. Серёжа ещё немного постоял, оперевшись руками о края раковины и разглядывая себя в зеркале, а потом наконец вернулся назад в комнату, скользнув под одеяло. — Что читаешь? — Чуму. Альбер Камю, 40-е годы прошлого века, город-порт на побережье Алжира, смертельная болезнь, поразившая людей и доктор, пытающийся их спасти. Разумовский вздохнул. С прошлым покончено, но не пытается ли Олег намекнуть ему на что-то? Не злится ли? У него есть право злиться. И иногда Серёже казалось, что Волков так и не простил его до конца, не смог. Или, по крайней мере, что ранения оказались куда более серьёзными и причиняли ему куда больше страданий, чем он сам был готов признаться. От того он и молчал порой, нахмурившись, от того и смотрел в серую с разводами стену, не отвечая, от того пропускал тренировки и подолгу лежал в постели, хотя раньше поднимался с рассветом: отжимания и подтягивания, пробежка в несколько километров, кофе и яичница из пяти яиц на завтрак. Не от того ли всё, не от того ли? Серёже, вообще-то, не нужен был завтрак, но завтрак означал, что у Олега всё хорошо. Сереже не нужно было, чтобы у Олега было спортивное тело, но спорт означал, что у Волкова есть на это силы. Ему не нужно было, чтобы Олег постоянно улыбался, но улыбка бы означала, что он не забыл, как это делать. Разумовский вздохнул и лёгким движением руки прошелся по лбу Олега, убирая в сторону пряди непослушных чёрных волос. Отросли. Он навис над Олегом, опираясь на одну руку и аккуратно коснулся его губ. И Олег ответил на поцелуй. Он всё еще помнил как это делается. По крайней мере, этим утром. Так они и существовали — два одиноких столпа в вечности, поддерживающие друг друга. Всегда были, всегда есть и всегда будут друг у друга. Больше чем друзья, больше чем любовники — единое целое, скреплённое цепью выкованной из боли и свинца, закалённой в крови и слезах. Цепь из пяти пуль, из армии, из войны, из вечной борьбы, из тряпки и птицы, из древнего демона и Игры. Нерушимая цепь. И они нерушимые. Серёжа провел пальцем по небритой щеке. — Колючая, — усмехнулся он. Глаза у Олега были чёрные-чёрные, как сибирская ночь, как крыло ворона, глаза дикого волка. Только внутри плескалась не злость, не бесконтрольная ярость, а веселье. Серёжа не успел даже задаться вопросом «с чего бы ему веселиться», как Олег резко схватил Разумовского за загривок и, притянув к себе, потёрся своей щекой о его. Тот отпрянул, а потом рассмеявшись наклонился назад, покрывая лицо Олега поцелуями. Всё хорошо. У них всё хорошо.

***

Олег сидел на кухне, наблюдая за неуклюжими попытками Серёжи пожарить оладьи. Половина из них сгорела, другая, наоборот, никак не прожаривалась до конца. Разумовский шипел и облизывал обожжённые пальцы, но принять помощь отказывался, потому что «дай мне хоть раз в жизни приготовить завтрак для тебя». И Олег тихо посмеивался, таская у Серёжи из-под рук подгоревшие оладьи, улыбался, обнимая его и зарываясь носом в мягкие рыжие волосы, и шептал ему на ухо «люблю я тебя, Серёжа, хоть ты такой и глупый». Их маленькую кухню освещало бледное осеннее солнце, на столе стояла тарелка с оладьями, чёрный кофе и жирные сливки, а из зала доносились звуки второй симфонии Рахманинова. И Олег, посмотрев на довольного собой улыбающегося Серёжу, подумал, что он, пожалуй, счастлив. Почти также, как тем летом перед первым курсом, когда всё только начиналось.