Свинец

— Аденокарцинома. Звучит как заклинание из детской книжки про волшебников. Эмоций не вызывает вообще, хотя и дебилу будет понятно, что банальное сезонное заболевание или недомогание вот такой хуетой вряд ли назовут. — И что это? — приподнимаю бровь, глядя на стоящего напротив Франца. Тот молчаливый и серьёзный. Впрочем, тут тоже ничего нового: он в таком состоянии большую часть времени. Но его сосредоточенность лишь подтверждает и без того всплывшую в мозгу догадку. Стоило ли ожидать, что какое-то дерьмо снова меня не настигнет? Это было бы крайне наивно, я полагаю. — Предлагаешь погуглить? — Это железистый рак лёгкого. Немелкоклеточный, что хорошо — распространяется медленнее. Но всё равно, без лечения прогноз не более чем полгода. В твоём случае — рак левого лёгкого и частичное поражение ближайших лимфоузлов. Онколог, который смотрел твою биопсию, анализ крови, МРТ и снимки, сказал, что всё выглядит перспективно, и готов с тобой встретиться, чтобы выбрать методику для лечения. — Веста не должна знать, — цокаю, выслушав его. Значит, всё же рак. Аденокарцинома. Забавно, конечно. Но ни к какому онкологу ехать не хочу. Что-либо вообще делать — тоже. — Никто не должен, — добавляю категорично, когда Док прищуривается, явно желающий сказать что-то в противовес моей не просьбе. — Я не прошу, Франц. Я запрещаю. И если правильно помню, то и врачебная этика, и прочее дерьмо запрещают тебе разносить информацию — конфиденциальную, прошу заметить — про своих пациентов, даже их близким родственникам. — С этим не шутят, Фил. И если не начать своевременное лечение, очень скоро станет хуже. Заметно хуже. А с метастазами ты, скорее всего, будешь уже не жилец. Начинать нужно пока их нет, и рак локализован только в верхней доле твоего лёгкого. Лимфоузлы не проблема, их просто отсекут вместе с опухолью. Вероятно, придётся ещё таргетно пройти химиотерапию, чтобы избежать варианта с рецидивом. — Что ты, какие шутки. Док, для шуток поздновато, не думаешь? Наверное, стоит начать резко любить жизнь. Как это обычно происходит в ёбаных слезливых фильмах, когда внезапно звучит смертельный диагноз, и больной бегает и жалуется всем подряд о своей тяжёлой доле и несправедливой судьбе. Начинает что-то там ценить, налаживает связи, прощается или извиняется. Страдает редкостной хуйнёй вместо того, чтобы просто принять, как факт, что скоро всё закончится. И если вдруг так произошло, значит, это к лучшему. Порой просто необходимо перестать вечно бороться и куда-то, блять, бежать. Остановиться. Расслабиться. И принять реальность. Все мы когда-то умрём. Я, вероятно, раньше многих, кто сейчас находится на базе. И не проблема вообще, на самом-то деле. Пара месяцев в запасе точно имеется, и за это время нужно попробовать поставить мозг Макса на место, чтобы уходить было спокойно, понимая, что дальше он сможет выкарабкаться сам. Переосмысления с прозвучавшим «страшным» словом не начинается. Жизнь не становится значительно дерьмовее, чем была до. Последние семь лет я и без того живу в вязком, дурно пахнущем болоте и нихуя не планирую меняться. Сверху кто-то или что-то регулярно добавляет, вымешивает, да так, чтобы более концентрированно, и кусками редкостной хуйни валит прямо на голову. И череда этого дерьма бесконечна… Я иду по улице, чувствуя мелкие камни под подошвой кроссовок, ветер, что скользит по открытой коже, а полы рубашки развеваются в стороны, открывая всем вокруг моё обновлённое, шрамированное тело. Я иду, понимая, что смогу прожить эти месяцы без отвращения к себе. Без ненависти к постоянно сменяющимся мешкам с дерьмом, которые доводили и причиняли неудобство, но хуй я хоть кому-то, хотя бы однажды, кроме Сойера, это говорил. Он слышал мою боль, он видел, как накатывает тошнота от собственного отражения в зеркале. Он тот, кто приносил мне грёбаные смузи, давал таблетки и молча слушал. И сейчас, наверное, если бы он был жив, я бы… Хотя нет, даже с ним нет. Даже ему не хотелось бы признаться, что не какой-то урод, а сама матушка-судьба повесила мне на грудь мишень. Что какая-то поебень трахает моё лёгкое изнутри. В верхнюю, сука, левую долю. Похотливая адено, ебать её, карцинома. С каждым разом диагноз проговаривать внутри головы всё проще. С каждым шагом, обласканный ветром, я чувствую себя увереннее и распрямляю плечи, выравнивая осанку, приподнимая голову и топя всех вокруг в своём грёбаном превосходстве. Потому что я тот, кто выживал там, где не смог бы никто. Потому что мои внутренности перетасованы. Потому что чувствую себя, словно рухнул с небес на землю, и несколько оставшихся месяцев буду ебать всех и каждого. Ебать их высокомерно, нагло, понимая, что лучше меня они не встречали, и уже никогда не встретят. База станет моим маленьким театром грёбаного абсурда, с его чистокровными ублюдками, и их почти сдохнувшим изнутри главой. Кстати, о нём. — Твоего энтузиазма хватило всего на сутки? — Останавливаюсь напротив него, сидящего прямиком на земле, возле полигона с пистолетом в руке. Тот смотрит на поблескивающее дуло беретты, будто под гипнозом. Молчит и курит. Курит и молчит. И не знай я его вдоль и поперёк, и куда лучше, чем, возможно, даже себя, то подумал бы, что он вдруг, ведомый шальной мыслью, решил выпилиться к ёбаной матери. — Выглядишь как дерьмо. Снова. — Я позвонил Рокки прошлой ночью, и вчера меня этот факт обрадовал. Сегодня я вдруг понял, что это не значит вообще нихуя. Потому что полученная информация не изменит ничего. Мне было больно до, мне остается больно после, — смотрит всё в ту же пустоту, не моргает, не шевелится, одни лишь губы в движении и немного грудная клетка. Прекрасно, ёбаный зомби снова с нами. — Больно будет всегда, если ты, конечно, не робот, — тихо отвечаю нахмурившись. Закуриваю и, сделав пару затяжек, вставляю остатки сигареты ему между губ. Жест настолько привычен за последнее время, что он даже не дёргается, просто принимает как факт. Моя рука — его губы — никотин. — Звучит так, словно ты с этим знаком. Тебе разве делали настолько больно? — Тонна сомнения, и в груди сжимается фантомно. Фантомно, потому что сердца там давно нет. Только лишь память о том самом органе, который в агонии умирал годами. И причина — напротив. Издевательски спрашивает, знаю ли я хоть что-то о любви и боли. Ещё буквально парочкой лет ранее — да что там лет, хотя бы год назад — я мог бы сказать ему многое. И не факт, что разговор закончился бы без жертв. Руки начали бы чесаться, обида прогрызла бы себе путь наружу и неосторожно, случайно или же как раз намеренно кто-то из нас снова покалечил бы друг друга. Как уже бывало не раз и не два. Просто в определённый момент пришло понимание, что это ничего не изменит. А нас, вот таких, травмированных до самой глубины, с растрескавшейся целостностью и осыпавшейся сутью, осталось всего лишь двое. — Да. Ты! —Присаживаюсь на корточки напротив него, лицом к лицу, в полуметре от его слепящих бликами металлических глаз, практически упираясь грудью в дуло пистолета. Молча рассматриваю его почти безразличное лицо, но всё же мелькает неверие во взгляде. — Не веришь? А зря. Как думаешь, чтобы ты почувствовал, если бы тебя распотрошил человек, который стал личной вселенной, а после бросил умирать, красноречиво дав понять, что ни знать, ни тем более слушать не желает? — Ты не жертва, Фил, ты — ублюдок и мразь. — Удобно так думать, да? — уголок губ приподнимается в кривоватой усмешке. Не знаю, что он видит сейчас в моих глазах, но мне хочется, чтобы транслировалась ему лишь звенящая пустота. Потому что только она во мне и осталась после его слов. — Пойдём, прогуляемся: хочу кое-что тебе показать. — Выпрямляюсь и поправляю джинсы, что решили сползти ниже, чем мне бы хотелось. Надо бы, наверное, начать переживать, что массу, вопреки попыткам задержать это снижение, всё же теряю. Ах да, рак же. Похоже, он и есть причина. Или всё началось с остального дерьма, которое Веста вырезала изнутри, как прожилки с жиром, которые мать любила срезать с филейной части свинины. «Вкусно, когда мало сала, сынок». Мне было шесть, но я всё ещё это помню, а лучше было бы забыть навсегда. Потому что она — моя первая потеря. Она — моё первое пережитое предательство. То самое начало цепочки, которая длится большую часть жизни. Благо недолго осталось: вряд ли кто-то за это время успеет сильно меня удивить. — Что конкретно я должен здесь увидеть? — Зайдя в мою откровенно-хуёво обустроенную комнату, осматривается вокруг, укладывает ствол на тумбочку и закуривает привычным жестом. — Иди ко мне, — подзываю, остановившись напротив зеркала в полный рост. Жду, когда подойдёт, и встаю за его спиной. — Смотри. — Куда? — недовольно закатывает глаза, не вырывается, курит и выглядит дёрганым и нервным. И нет надобности спрашивать о причинах — она мне известна. У него всегда слишком громко билось сердце: мощно, сильно, быстро. И чувствовать его своей грудью сейчас — больно… Воспоминания накатывают, словно стылая вода, омывая изнутри и промораживая, ведь следом всё покрывается тонкой коркой льда. Я намеренно замораживаю в себе любую из эмоций в его сторону, потому что иначе не могу находиться рядом. Не получается. Однако… Жар его тела остро ощущается сквозь тонкую хлопковую ткань: убери кусок тряпки, и можно влипнуть кожа к коже. Привычно, пряно, предсказуемо хорошо. Я позволяю себе показать слабость, когда закрываю глаза, просто дыша им несколько молчаливых минут, пока он курит и ждёт. Позволяет. Пока рука моя обхватывает его поперёк груди и ловит каждый удар сердца. Пока я дышу в его шею, и нет ни капли возбуждения или страсти. Есть только монотонная, уже даже переставшая жалить тоска. Я знаю, что если вдруг захочу — он не оттолкнёт. Ему сейчас попросту похуй, с кем спать: тормоз вырван с закоротившими проводами, якоря тоже нет. Тело просто тело. Секс просто секс. И именно в этот самый момент, именно вот такой контакт… мне от него стал не нужен. Потому что не имеет смысла и наполненности. Его пустота мою пустоту заполнить не сумеет, лишь добавит сверху, возможно, просто поглотит и добьёт. — Что ты видишь в зеркале? —Открываю глаза и смотрю на него в отражении. — Что я должен, по-твоему, здесь увидеть? — Себя как минимум, — указываю второй рукой на маленькую тёмную точку на поверхности. — Смотри внимательно, что ты здесь видишь? — Блять, Фил, — рычит и дёргается, но я крепко держу, не давая отойти или вырваться. — Смотри, Макс. Просто смотри. Потому что ты потерялся. Ты завис в пространстве и времени. Ты летишь прямиком в чёртову пропасть и даже не знаешь причин. — Я знаю, — злится. Моргает и дышит чаще, смотрит упрямо, но не на себя, на меня. — Чего ты хочешь? — Чего ты хочешь? — перенаправляю его вопрос и снова указываю на зеркало. — Просто смотри на себя. В свои глаза. И ответь на этот вопрос: чего же ты хочешь? В эту самую секунду. Или от жизни вообще. Где твоя цель? В чём твой смысл? Где твоя боль? Куда ведёт твой путь? — Что за ёбаная философия? — Смотри и спрашивай. Себя. Потому что ты заебал самоуничтожаться, даже не понимая во имя чего это делаешь. — Практически ощутимыми волнами от него исходит сопротивление. Непонимание, словно угарный газ, заполняет пространство. Грудная клетка под моей рукой буквально вибрирует. — Смотри. Ты же за толщей боли и жалости к себе, жертве, забыл обо всём остальном. Поговори с собой. Пойми, наконец, что происходит на самом деле. — Шепчу и наблюдаю, как хмурится, и брови, словно грозовые тучи, нависают над темнеющими глазами. — Почему тебе больно? — Я его потерял — это очевидно. — Почему тебе больно, Макс? Почему? Это был не ответ. — Потому что человека, которого я люблю, нет рядом. Потому что это то, чего я хочу больше всего остального, а это невозможно. Каждый день, без грёбаной остановки, эта мысль сводит с ума. — Почему, Макс? Тебе действительно больно именно без него, или тебе больно, потому что это твоя неоправданная надежда, твоё неисполненное желание? Это точно боль или просто разочарование? — Дыхание в такт. Сердцебиение, что набатом пробивает мне грудь, не в счет. Там давно произошла синхронизация. И на самом деле жутко, когда настолько простых вещей вполне разумный человек не понимает. Когда он не понимает себя. — Посмотри в свои глаза и ответь. Ты не получил то, что хотел? Ты потерял то, что было твоим? Здесь речь действительно идёт именно о нём, или это твой ущемлённый эгоизм? — Я не хочу об этом говорить. — Чего ты боишься? — шепчу в затылок, поглаживая медитативно его по груди. Поглаживая, чтобы успокоить обоих одновременно. — Чего ты на самом деле боишься? Мир ведь не рухнул. Ничего не изменилось. Просто он уехал жить в Центр. Всё остальное осталось точно таким же, каким и было прежде. Рядом с тобой знакомые вдоль и поперёк люди: преданные, сильные, исполнительные. У тебя хорошая территория, влияние, связи, возможности. Ты здоров физически и вынослив. Перед тобой множество горизонтов, ты можешь выбрать любую из целей, поставить перед собой любую из задач. Просто нужно побороть страх и снять себя с ручника. — Ты не понимаешь, — было бы странно, не начни он спорить. Хорошо хоть вырываться перестал. — Чего конкретно? Твоего эгоизма? — Причём здесь эгоизм? Я никого не заставляю со мной нянчиться и находиться рядом. Это ваш выбор. — Ты не оставляешь вариантов, ведя себя как капризный ребёнок и требуя внимания, регулярно творя какую-то дичь. Но проблема даже не в этом. Ты зациклился и постоянно твердишь одно и то же — тебе больно. Только вряд ли даже немного понимаешь почему. И в попытке облегчить своё состояние, ты просто мучаешь и испытываешь терпение всех вокруг. — Я просто хочу его рядом. Увидеть или услышать, дотронуться. У меня что-то… будто постоянно хочет разойтись внутри на части, рвётся по-живому от каждой мысли. Мне, блять, физически без него больно. Каждый день я просыпаюсь и понимаю, что он где-то там, с кем-то сейчас находится, кому-то улыбается, дарит своё внимание, в то время как я сгниваю заживо в этой помойной яме. — Исправь это?! — Не могу. — Потому что понравилось быть жертвой и падать всё ниже? Слабеть? Подставлять и себя, и других под удар? Если ты настолько сильно не хочешь жить, почему не пустил себе пулю в лоб? Это быстро. Смерть мгновенная. Освобождение и пустота. Или ты привычно оправдываешь свою слабость тем, что у тебя есть семья, и они не выдержат? Выдержат, Макс. Нет настолько сильных потерь, которые нереально пережить. Человек очень эгоистичная мразь, с очень ярко выраженными инстинктами, которые вопреки всему рано или поздно включаются, и ты сделаешь всё что угодно, чтобы выжить. За редким исключением, но это явно не твой случай. — «Этот случай — мой» — с глотком слюны в пересохшую глотку. Абсолютно мой, но не это сейчас важно. — Просто пойми: в этом мире нет незаменимых. Есть лишь нежелание их искать. — Я всё пытаюсь понять: ты-то что можешь об этом знать? Откуда вообще это всё в тебе взялось? — Всегда было?.. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Давно знаешь. Всегда любил, всегда буду. И между нами было столько всего… Череда ошибок, не озвученные решения, принятые необдуманно, импульсивно. Эгоизм и ревность. Куча дерьма с твоей стороны, не меньшая куча с моей. И как итог — мы угробили то, что могло стать незыблемым. Вечным. Сойер говорил, что ты страдал, что тебе тоже было больно. Но где же она сейчас, твоя боль от потери, предательства, разрушенных чувств? Где? Всё изменилось, заместилось. Ты жил дальше, ты встретил другого, ты снова сумел полюбить. Сильно. Чем отличается прошлый случай от настоящего? — Абстрагироваться от его проницательного взгляда легко. Абстрагироваться от монотонно ноющей внутри боли тоже. Это настолько привычно за годы тренировок, что практически не трогает, и каждое слово звучит, словно на периферии. Будто я говорю о ком-то незнакомом. Чужом, не настолько насквозь прошитым сложно усваиваемым набором эмоций. Он никогда на меня вглубь не смотрел, а я не показывал. Быть поверхностным, в чём-то выделяющимся, в чём-то посредственным дерьмом было проще простого. Тогда не казалось, что нам обоим нужна эта самая глубина. Мы просто понимали друг друга без слов. Испытывали, мучили, но какой же яркой была блядская любовь и страсть. И по ней, по тому живому обжигающему чувству, я скучаю больше всего. — С ним всё иначе. — Потому что кажется более живым? Потому что произошло недавно? На нём не заканчивается твоя жизнь, не разрушается ни твой ближний, ни мир вокруг. Всё, как было, так и остаётся в движении, — встречаюсь с ним взглядом в поверхности зеркала, которое разве что не вибрирует, как мембрана, между нашим и параллельным миром. Между настоящим и прошлым. Что-то мистическое в происходящем. Что-то волшебное. И слегка дёргается едва живое внутри. Болезненно стонет чувствительный нерв. Потому что Макс — единственное в моей жизни, что всё ещё вызывает сильные эмоции, как бы я ни закрывался на тысячи ментальных замков. Он всё ещё способен сделать невыносимо больно, просто за столько лет я научился со всем этим справляться. Я к этому привык. — Так чего же ты боишься? — Что он сможет жить без меня. — А разве смысл был не в этом? Отпустить его? Но ты не отпустил — ты вернул, а сам сидишь и страдаешь, словно его отобрали насильно. Хотя насколько я понимаю, никто не запрещал тебе продолжать контактировать. Тебя попросили просто вернуть его домой. Это ты принял решение разорвать вашу связь. Ты бросил его. Однако сам же боишься, что он начнёт жить дальше и отказываешь жить сам! В чём логика, Макс? В чём, блять, твоя извращённая логика? — Он не создан для этого мира. Это дерьмо разрушило бы и его, и нас. В итоге. — Так, может, ты потому его и отдал обратно отцу, сбежав на базу, потому что не был уверен, что в итоге у тебя получится удержать его рядом? Ты побоялся, что потом он бросит тебя сам? Или ты испугался, что потратишь чёртовы чувства? Обесценишь? Разрушишь? И решил, что лучше всё закончить именно сейчас, чтобы после не стало хуже? Сделал из себя героя, который пожертвовал своим сердцем во имя его будущего. Взял самоотвод, а теперь сидишь и жалеешь себя. Если решил — отвечай за свои действия. Прими последствия своего решения и прекрати кого-либо винить, мучить и сводить с ума. Отпусти и живи дальше. Пока цел и ты, и те, кто рядом. Макс выглядит оглушённым. Непроницаемое обычно лицо сейчас буквально искажается от эмоций, которые нахлынули на него слишком сильно. Смотрит на свои дрожащие руки, и я чувствую, как он вжимается спиной в меня сильнее, дрожит, но молчит. То, что сейчас с ним происходит, когда-то настигло меня. Понимание. Что жить без него я могу, что у меня это даже получится. Что мешок с дерьмом на животе — не приговор. Что чужие взгляды с отвращением — не та оценка, которую заслуживаю. В своё время случилось сразу несколько страшных вещей, которые переломали меня как личность: расставание, достойное кинонаграды по своей эпичности, убитое нахуй здоровье, и как следствие — факт, брошенный в лицо — инвалидность. Брезгливость, которая стала следовать по пятам. Каверзные вопросы, людская жестокость и наглость. Медленно вырождаясь в ублюдка с самого детства, недолюбленного и брошенного родной матерью, я вдруг оказался окончательно сломленный уходом Макса. Потом был долгий путь принятия себя, переосмысления своих действий и жизни, и бесконечные попытки карабкаться дальше, вопреки всему и всем. Выжить как самоцель. Прекратить искать замену. Прекратить чувствовать. С первыми двумя вышло на отлично. С последним как-то подкачало. Любовь спустя годы умирать не планирует, а нахождение с ним бок о бок лишь бередит незажившие раны внутри. Обида давно перегорела. Ревность к тому, что он сумел найти себе любимого человека тоже. Я не могу сказать, что мне легко принимать как данность, то, что между нами осталась лишь эфемерная близость, которой попросту нет названия. Но осознаю в полной мере, что даже будь у нас шанс, я бы им не воспользовался. Не в свете последних событий так точно. У меня больше нет цели. Есть лишь тень от былого упрямства. Нет больше самовлюбленности. Есть лишь принятие и желание выжать из оставшихся мне недель или месяцев максимум. Показать ебливым уродам, что кривили свои сраные лица, что я вернулся. Что теперь снова буду впитывать чужую похоть и голод. Испытывать. И ничего этим себе не докажу, лишь разочаруюсь ещё сильнее во всех и каждом. Хоть разочаровываться пусть и привычно, но надоело. Но я упрямый, потому продолжу. Напоследок искупаюсь в чужих эмоциях, как в бассейне со стоячей водой. Неживой. Суррогатом стихии. Хоть что-то… Явно лучше, чем звенящее и пустое — ничто. — Как ты это выдерживаешь? — хрипло, глаза в глаза, зеркало стало ненужным. Зато лицо Макса в паре сантиметров обезоруживающе прекрасно. Настоящий соблазн: живой, тёплый, чувствующий. Не меня и не ко мне. — Со временем становится легче. Если и правда так сильно любишь, то любить не перестанешь. Зато научишься с этим жить без ущерба себе и близким. — Рука сама оказывается на его шее: поглаживаю мягкой лаской затылок и смотрю в оживающий металл его взгляда напротив, чувствую, как притягивает ближе и сам обнимает. Сжимает как в капкане. А меня начинает накрывать, и накрывать сильно, стремительно. Потому что, как ни скрывайся, как ни беги от суки-любви, та прорывается. И всё, что остается — уйти. Медленно отстраняясь, буквально отрывая себя от его тёплого мощного тела, и изнутри вырывается непрошенное и лишнее в данный момент: — Скоро станет легче. Жить с этим станет легче, ты, главное — живи, — на выдохе в его губы, обжигающим дыханием, и вырванный поцелуй, не имеющий смысла. Коротким болезненным уколом, сладким вопреки всему. Секундная слабость, чтобы после развернуться и уйти подальше от него… И исчезнуть в дальней комнате разрушенного здания, где есть лишь груша. Старая и потрёпанная. Прицепленная к чудом уцелевшему потолку, впитывающая мою вспыхнувшую боль. Я долгие десятки минут изливаю в ударах ей свою душу, чтобы после принять душ и пойти к Весте. Только она принимает меня таким, какой я есть. Зовёт своим личным небом, гладит тёплыми руками и, наверное, как никто в моей жизни, любит. Сестра, подруга, мать, сама любовь, не имеющая пола. Она по глотку наполняет меня жизнью, а я лежу, держа её в объятиях, и понимаю, что даже её дыхания мало, чтобы мне всё же захотелось жить. Чтобы мне захотелось начать бороться. Кажется, адено, мать его, карцинома - это не конец. Это просто внезапно подоспевшее решение. Тот самый необходимый мне выход. Смысл последних месяцев жизни и долбаный финиш. Это обратный отсчёт до момента, когда боль стихнет навсегда.