Свинец

Кто бы подумал, что у знакомства с Кваттрокки могут оказаться свои преимущества. Раздражающий, наглый и берущий в свои руки всё, что лежит не слишком ровно, он всегда вызывал желание оказаться как можно дальше от него. Потому что если у меня есть крохи, пусть и скудные, хоть каких-то принципов, то у загребущего Рокки их нет. Для него деньги не пахнут совершенно. Он пёс с натренированным нюхом и церберской хваткой. Он тот, с кем я бы никогда не хотел пересекаться. Мы можем существовать параллельно друг другу, слегка соприкасаясь сферами интересов и связями, но напрямую? Нахуй. Просто, блять, нахуй. Так я думал почти полгода. Пока не понял, что поддерживать связь с ним будет архивыгодно по многим параметрам. Начиная с информации из первых уст о куколке и заканчивая неплохими заказами, которые можно вырвать из чужих рук и отработать на пару, таки команда у него, мягко говоря, нехуёвая собралась. Ресурсов хватает, уши и глаза разбросаны по всему Центру, выгодные точки сбыта имеются. Так почему бы и нет, если да? — Маmmа miа! Я дожил до исторического момента или просто сплю? — слышу вместо приветствия, с лёгким мягким акцентом, по другую сторону трубки. А вот так, да. Даже я иногда звоню первым. Чудеса да и только. — В чём ты так сильно согрешил, раз на тебя насылают сны с моим участием, Рокки? — усмехаюсь в ответ, и сигарета, зажатая между губ, двигается в такт словам. На часах около четырех утра, а у ублюдка бодрый голос. И это бесит. Мелькает сигнальными огнями туманная, непрошенная мысль о том, с кем он может находиться сейчас рядом. А помимо того, что бесит, я ещё и ревную. Потому что хочется хоть краем глаза увидеть свою погибель с цветными стекляшками, да задохнуться кратковременным восторгом. А он, падла итальянская, смотрит на него ежедневно. Убил бы. — Трахнул любовницу дьявола, — в ответ обволакивает сочным грудным смехом, а я лишь закатываю глаза. Потому что звук, безусловно, приятный, мог бы быть, если бы снова не мелькнуло под скальпом, что вот это всё великолепие постоянно слышит и он. Блять. — И всё-таки, чем обязан, ваше величество, Фюрер? — Решил поболтать со старым знакомым. Нельзя? — Можно, даже нужно. Однако время подозрительное, и ты никогда не звонишь первым. Просто так. Или ты, наконец, понял, сколько преимуществ у нашего общего прошлого? — Или, Рокки, или, — выдыхаю и морщусь, когда пепел падает на грудь. Стряхиваю тот и сажусь на кровати. Сигарета летит в пепельницу, рука привычным жестом оказывается в волосах и зачёсывает прилично отросшую чёлку. И как всегда начинаю жалеть о начавшемся диалоге до его окончания, потому что не стоит оно того — связываться с бесом, если дорога тебе твоя всратая, потрёпанная душа. Пусть после расставания с куколкой от неё и не осталось почти нихуя. — Ты догадываешься, что мне нужно, не будь настолько сукой, чтобы заставлять проговаривать это вслух. — А если всё же постараешься? Ка-апельку, — тянет последнее слово нагло и медленно. Прячет за клоунизмом своё удовольствие от того, что в данный момент, в метафорическом смысле, тупо ставит меня раком. Потому что преимущество у него, не у меня. Подобное общение даже не шахматы: тут нет честных поочерёдных ходов — тут пан или пропал. Никакой слабины, иначе пуля в висок или нож в спину. Друзей у Кваттрокки на моей памяти не было никогда, только партнёры и взаимовыгодное сотрудничество. Потому что одного у него не отнять — он исполнительный. Правда, бессердечный, да так, что полностью. — Он в порядке? — перекатывать на языке вопрос было не настолько убого, как произнести его вслух. Лишнее, явно лишнее, огромный рычаг давления на меня и озвученная слабость — два в одном. Ёбаное комбо сейчас, и явно не в те уши произнесённое. — Лучше, чем мог бы, хуже, чем хотелось. — Я похож на любителя разгадывать ребусы? — Ты похож на тень самого себя. Тень, которая хотела бы сорваться с цепи и стать материальной, но вместо этого — растворяется в воздухе и становится всё более блеклой. Наслышан о том, что теперь ты берёшься даже за угоны. Падаешь на уровень ниже, зачищаешь шакальи углы поблизости, плотно осел в нескольких притонах Центра. — А ещё поссать хожу несколько раз в день, периодами блюю и курить стал больше. Я понял, что ты жить без информации обо мне не можешь, но пока не услышал нихуя из того, что могло бы дать мне понимание, готов ли ты к сотрудничеству или нет. Я мог бы заставить, но сегодня добрый. Тебе везёт: помимо снов, кто-то только что подкинул тебе ещё и карт-бланш. — А пафоса-то сколько, захлебнуться можно. — Всё, как ты любишь. — Я согласен. — Даже без условий? — проглатываю удивление в голосе, скрывая за хрипом, и глубоко затягиваюсь, слыша, как тлеет бумага, а в лёгкие поступает горький, густой дым. — Даже без них. Мне нужна парочка советов по части дрессировки этого породистого щенка, и твоя помощь в случае непредвиденного. В Центре становится не менее жарко, чем на твоей базе и за её пределами. Великие дела хотят творить великие, но пока скрытые от глаз люди. А ты — удобная, угрожающая одним своим именем, сила. — Есть что-то, что я должен знать о прошедших месяцах? — Он носит твоё кольцо, даже на тренировках. — Больно. Укол настолько выверенный и ровно в сжавшееся спазмом сердце, что впору задохнуться на месте. Сука, знает, как и чем бить, а главное — понимает, какого эффекта своими словами добился. — На днях сидел с винтовкой на крыше, напротив ресторана, где заключал сделку наш порошковый король. И не потому, что хотел того прикрыть. — Кто остановил? — Я. — И отец его не в курсе? — Догадывается, что Свята несёт, но никаких особых указаний не было, кроме того, что я обязан удержать его в Центре. За такой проёб как минимум он или усилил бы свою охрану, или приказал действовать под другим протоколом. Или запретил бы натаскивать отпрыска на точность и выносливость. Ему нравится, в кого превращается наследник, пока тот управляем. — А он управляем? — Живёт по графику, вяло огрызается, хорошо работает в зале. Я бы сказал, он — почти идеальная зверушка, правда, зубы становятся острее. Бросить его было твоим лучшим решением, Макс. — Я так не думаю, — цокаю, глядя в стену напротив, внутри пульсирует концентрированная тоска. Даже просто разговаривать о нём мучительно. Пусть и думаю ежесекундно, каждый ёбаный день своей рухнувшей в пизду жизни, которая стала сплошным адом, что разверзнулся, когда всё разделилось на до и после. В после жизни уже почти не осталось. — Он бы тупо убрал тебя, уже даже прорабатывалось несколько планов. Один долгоиграющий, два экстренных. Если бы ты попробовал сопротивляться, то кормил бы собой живность глубоко под землёй вместе с братом как минимум, как максимум — ещё и с отцом. Не надо недооценивать влияние Басова, Фюрер. Он способен откусить вам головы, не поморщившись, а после переступить тела и без потерь пойти дальше. — Напомни-ка мне, в какой из моментов нашего разговора я дал ошибочное понимание, что мне интересно, насколько сильна мощь грёбаного короля? — Ты и без меня всё это знаешь? — полувопросительно. — Знаешь, — утвердительно. — Я просто во имя начинающейся дружбы решил напомнить риски. На всякий случай. Если ты вдруг забыл в своём пьяно-наркотическом угаре, что в случае чего с тобой будет, если пойдёшь против воли отца твоей куколки. Он, кстати, жутко бесится, когда я так его называю. — Правильно делает, — фыркаю. — Позвони мне через неделю. Назревает крупный заказ, возможно, я впервые выгуляю нашего принца на задание, раз уж он задался самоцелью прощупать свои возможности вне стен зала для тренировок. — Рвётся с головой нырнуть в кровь? Аргументирует хотя бы чем? Обида или стремление стать похожим на… — Тебя? Вряд ли. Но одно удивительно, конечно: вместо того, чтобы уйти от криминальной стороны, он всем своим существом как раз туда и стремится. И я догадываюсь о твоём мнении по этому поводу. — Я отпустил его, чтобы всего этого дерьма избежать. — Ты отпустил его, потому что у тебя не было выбора. И не давай себе обманываться, что это было не так. Давай начистоту: ты проебался в тот самый момент, когда влюбился в сына Басова. Ты сильно проебался, Фюрер. Вскрыл свои слабые места, показал зависимость и повесил себе на лбу мишень. Потому что теперь разве что слепой или совсем недалёкий дебил не знает, как именно на тебя можно надавить и чем, точнее, кем. До него, конечно, сложно добраться, но ты знаешь, что возможно. Только если в бункере его держать, и то будут варианты. И теперь, когда каждый шакал в курсе твоей «беды», ты делаешь ещё хуже — показываешь всем свою боль и насколько тебя несёт в полнейшую пизду. И только лишь чудо спасает. Пока что. Но чудеса, они, знаешь чем хуёвы? — Тем, что краткосрочны? — Бинго. Возьми себя в руки, Макс. Иначе куколка будет рыдать на твоих похоронах, уж что-что, а его известят мгновенно. А потом начнётся пиздец, потому что Свят, с его импульсивностью, обвинит во всём отца. Снова попрётся на крышу со снайперкой: ускользать у него выходит. Конечно, редко, но выходит — тут он и молодец, и нет одновременно. И я уверен, что мне нет нужды говорить тебе о последствиях и цепной реакции, которая последует после смерти старшего Басова. Для всех. — Грош цена тогда твоей репутации, Рокки, если ты позволишь внутри семьи клиентов случиться такому проёбу, — отвечаю на длинную тираду, сдерживая себя от того, чтобы высказать ему что-то на тему того, что он мог бы рассуждать не настолько пафосно и нравоучительно. Будто я без него нихуя не знаю и не вижу. Будто не понимаю, что тот сейчас пытается манипулировать мной, обыгрывая всё тем, что так будет лучше для Свята. И толика истины в этом имеется — капля смысла, что отрицать непозволительно. Но будь всё настолько просто — убрать Басова старшего, да так, что аж собственному сыну, который ни разу никого не снимал (и не факт, что вообще на это способен!), тот не портил бы воздух в Центре так долго. Таки шмалять по манекенам и людям — вещи ровно противоположные и по навыкам, и по внутренним ощущениям. А куколка, пусть местами и выглядит отмороженным эмоционально, но вряд ли так просто пришьёт единственного родственника. Таки взять ствол и смотреть в прицел, абсолютно точно не одно и тоже с выстрелом в цель. Он в меня-то с трудом в тире красочкой стрелял, в месте, где нет никакой, даже минимальной угрозы. А здесь — пойти и чисто на похуй убить человека? Отца? Не-а. Не про него история. Скорее что-то спровоцировало. Или кто-то. А это уже куда хуже, потому что если на него появилось влияние, это может закончиться пиздецом. — Грош цена твоей любви, Фюрер, если ты позволишь ей или, как тебе кажется, во имя неё устроить подобный пиздец. — Театральщина, Кваттрокки. Твой любимый из приёмов. Любите вы, итальянцы, оперу и арию умирающего героя в трёх актах, но я понял, что ты пытался донести. Не понял только, почему ты выходишь с ним за рамки классической работы. Лично тренируешь, сам же небось в его уши разное дерьмо вливаешь. — Поверишь, если скажу, что ты ошибся? — Нет. — И будешь прав. Он мне нравится. Неплохой материал, чтобы вылепить хорошего наёмника, со временем дотянет до приличной элиты, если не проебётся или не уберут по-быстрому. Обучаемый, меткий, гибкий. Не глупый, пусть и опыта мало и в боевой сфере, и по жизни в целом. Ты недооценил его. Он ещё сумеет после удивить. — Я не позволю его сломать или измазать в дерьме, в котором мы все плаваем. — А это уже он будет решать. Ты же сказал ему, что хочешь, чтобы он сам выбирал свой путь, вот пусть и выбирает, — сжимаю в руке телефон с силой. Кажется, ещё немного и тот начнёт крошиться в кулаке, экран пойдёт трещинами, а после тупо лопнет. Потому что слова настолько личные, сказанные в наш последний день и идущие прямиком из моей души, откуда-то теперь есть ещё и в голове у злоебучего итальянца. Значит, степень доверия между ними установилась куда более глубокая, чем я думал. Откровенность, которая сейчас тупым ножом вскрывает тонкую плёнку, что успела затянуться на открытых глубоких ранах внутри. Я позвонил, чтобы успокоить душу, узнав хоть что-то о том, как он и в каком состоянии, внезапно осознав, что выпал из реальности на слишком долгий срок, купаясь в боли и чувстве невероятной потери, которые не слабеют. Но отсутствие информации и попытка забыться к хуям привела к тому, что у куколки теперь есть тот, кому он, как психологу, может свое нутро вывалить. И как-то не думается о потенциальной опасности моих глубоко личных секретов. Думается о том, что кто-то стал ему близок. И этот кто-то — не я. Я не имею права ревновать: у нас нет будущего и уже никогда не будет. Я не имею на него прав вообще, даже минимальных. И отпуская… надо просто отпустить окончательно. Но бросить на произвол? Не могу. Хотя бы негласно, в тени, но должен участвовать в его жизни. Хотя бы из тени ограждать от пагубного окружающего дерьма, от дебилов, что могут захотеть навредить. И пусть не становится легче: всё также сильно нарывает внутри, всё так же болит и ноет, но появляется хоть какой-то призрачный смысл в моём сраном существовании. Хоть что-то теперь побуждает начать дышать. А ещё встать и лениво почистить бедолагу беретту, которой в последнее время не перепадает внимания от слова совсем. Я убиваю внезапную пустоту в графике чисткой оружия и тренировкой, удивляя Ганса, который с подозрением на меня посматривает, но не комментирует внезапные метаморфозы и относительно вменяемое состояние. Особенно когда становлюсь с ним в пару на тренировке, чего не было довольно давно, и с учетом того, что массу я подрастерял, сейчас нам драться куда более комфортно, чем раньше. А база гудит как улей вокруг меня, словно со скромным приливом сил во мне все тоже резко ожили. А над головой безоблачное, голубое небо. Солнце слепит, насилуя ультрафиолетом кожу, лёгкий ветерок ерошит волосы и поднимает песок в воздух, забивает тем лёгкие. Незаметно мимо пролетела весна, и почти закончилось лето. В густой, концентрированной агонии я выпал из ощущения времени. И единственное, что могу сказать — жить без куколки всё же оказалось возможно. Правда, цвета куда-то исчезли, всё вокруг почти чёрно-белое и тусклое. Разве что небо… Жить без него получается, просто дышать невкусно. Секс пресный и одноразовый. Удовольствие низкопробное, мимолётное. Чувства утрачены, запертые, бьющиеся, как в клетке, скованные сукой-болью. И одна лишь любовь не слабеет, зреет, наливается, ждёт своего часа, словно тот когда-то настанет… Наивная.