Свинец

Странно прийти в клинику и услышать, что пациента, имя которого я запрашиваю, во-первых, нет в названной палате, а во-вторых, нет в списках вообще. Немного пугающе и очень неприятно, потому что хотелось увидеть брата, а не улыбчивую девушку, которая отлично изображает непонимающую дуру. Немного разочаровывающе, потому что я надеялся, он хотя бы скажет, что его выписали, что он у Стаса или у Ганса — не столь важно, если не рядом со мной. Но… Но. Разумеется, Фил не обязан отчитываться, более того, как бы мне ни хотелось, как бы мы оба ни старались стать близкими — мгновенно это невозможно, хоть вывернись наизнанку. И вполне логично, что он мог просто устать от моего постоянного нытья и свалить подальше, передохнуть от навязчивости и напора с моей стороны. Только ведь он болен… Болен, чёрт возьми, и именно это скребёт внутри настырной кошкой, ведь время утекает сквозь пальцы, уверенности в том, что он будет в порядке, нет. Одна лишь ебучая надежда, куда ни ткнусь своим бесполезным ебалом, вижу только её. Обманчивую, призрачную, фальшивую насквозь. И пешком брести в сторону отцовского пентхауса до ахуения тоскливо, потому что в конечном итоге только ему я, похоже, всё-таки и нужен. Вложение, родная кровь, единственное, что осталось от его семьи. У чёрствого ублюдка любви искать не нужно, но с ним можно придушить воспрянувшее одиночество. Я иду к нему внезапно не по графику, внезапно не в четверг и не в воскресенье. Внезапно хочется хотя бы просто пожрать вместе и помолчать. Внезапно он не против. Молча сидеть и разрезать на тонкие полоски полупрожаренный стейк, а после на ровные части длинные ростки спаржи, сродни медитации. Делать вид, что еда интересует больше, чем присутствующие два незнакомца с нами за столом. То ли клиенты, то ли партнёры отца — я прослушал их имена, мне нет дела до них. А дёрганые жесты, потеющие бледные лица — дерьмо весьма занимательное. И пока действуют руки, уверенными движениями орудуя приборами, глаза успевают отмечать мелкие детали. Они внезапно интересны сами по себе — не в качестве объекта сексуальных фантазий или других около-эротических желаний. Они интересны тем, что хочется понять, просто взглянув, сколько дерьма в каждом из них, сколько крови напрямую или косвенно на вот этих ухоженных руках, сколько мразотности, ублюдочности, сучести, в конце концов. Есть ли помимо лизоблюдства и фальши, которая так и висит в воздухе, хотя бы капля настоящих чувств? Умеют ли чувствовать такие, как они? Умеет ли отец? В последние месяцы, во время наших диалогов, особенно в рабочем кабинете, когда разделяют лишь стол и толстая папка или вообще нихуя, и отец нависает надо мной, пока я читаю документы, вдруг начал понимать, что в нас всё же есть какая-то едва уловимая схожесть. Есть… И если раньше это подсознательно отторгалось, вызывало омерзение и злость, то сейчас кажется звоночком к тому, что двигаюсь я в верном направлении. И не стоит вопроса о том, пожалею ли, открываясь и развивая отношения с ним. Потому что не попробовав — не узнаю. А гадать заебало. Конфликтовать — тоже. В конце концов, как говорили мне и Фил, и Рокки: некоторые вещи проще использовать во имя собственной выгоды, а не во вред себе. Отцовские деньги — эффективный ресурс. Отцовское влияние, его фамилия и положение — тоже. Его огромная раскидистая тень, что скрывает меня в безопасности от палящего недружелюбного вражеского солнца, полезна. Пока я не стану кем-то сам по себе. И внезапно хочется глубже узнать его. Вскрыть и переосмыслить запрятанные глубоко эмоции, перетасовать забытые или же свежие чувства. Просто понять его. Просто приблизиться к разгадке: как он из... никого стал тем, кем является, вселяя и ужас, и уважение. Его ненавидят и перед ним заискивают, его репутация шагает далеко, являясь чем-то весомым и ощутимым. И я хочу так же. Стейк вкусный, но успел остыть, спаржа немного передержана, о чём я не преминул сказать сразу же и довольно резко стоявшему рядом дворецкому. Заметил, как отец хмыкнул под нос, отпивая из своего бокала и делая вид, что внимательно слушает собеседника, но реагировал он явно на мой несдержанный укол прислуге. Мой проёб или его одобрение? Вино отодвигаю в сторону, промокнув губы салфеткой, и беру стакан воды. Лёгкая кислинка лайма, едва заметный огуречный привкус и отголоски мяты. Вкусно, пиздецки напоминает о том лимонаде, что делал Макс, когда мы жили в тогда ещё его квартире. Больно? Дискомфортно за рёбрами и тянет, словно из меня, как из цельно сплетённой конструкции, вдруг начали тянуть длинную нить, то ли чтобы по шву распустить, то ли просто рандомно вырвать кусок. Больно? Я убеждаю себя, что нет. Получается на слабую троечку с минусом, потому что как бы ни пытался отгораживаться эмоционально, как бы ни игнорировал неисчезающую тоску, как бы ни всматривался в двух странных раздражающих мужиков за столом, мысли о Максе перекрывают всё. Не думать о нём после полученной смс не получается. Не думать о нём в принципе — тоже. Я бы хотел найти его… Без него дышать с каждым днём всё сложнее, словно кто-то получил вентиль от моих страдающих от асфиксии лёгких и закручивает его всё плотнее, перекрывая чёртов кислород. Я бы хотел его найти, потому что чувствую, чем-то глубоко скрытым и непонятным, пока неизученным внутри, что он где-то в черте города, который, как огромная нейронная сеть, пульсирует, и мы с ним, как два мерцающих сигнала в ночи… Больно? Безнадёжно. Ужин подходит к концу. Скука во взгляде отца забавляет. Несколько коротких секунд, пока я не вижу, как меняется его лицо, едва незнакомцы встают из-за стола, чуть ли не отвесив поклон до пола, и уходят. И то, что я вижу в глубине, казалось бы, знакомого взгляда, проходится по моим венам вспышкой узнавания. Та самая жажда крови… То самое желание чужой боли, и мне плевать на причины, я просто узнаю это в нём. И это как откровение. Как связующая нить, наливающаяся и звенящая. Он переводит свой взгляд на меня, и мурашки бегут вдоль позвонков, губы складываются в ухмылку, а во рту скапливается слюна. Он не говорит ни-ху-я. Я всё понимаю сам. Мгновенно. — Хочешь узнать причину? — спрашивает, потянувшись к бокалу практически не моргая, допивает до дна оставшуюся треть, слизывает капли с губ и всё ещё смотрит. — Мне всё равно, — отрицательно покачиваю головой. Откидываюсь на спинку и закуриваю. Дым приятной горечью разливается по рецепторам, ласкающе проникает в лёгкие, нехотя покидает моё тело, просачиваясь между губ. — Кого в первую очередь? Семья?.. — Семья не должна отвечать за поступки отца или мужа. — Правда в это веришь, отец? — Хотел тебя обмануть, — хмыкает под нос, складывает руки на груди, закидывает ногу на ногу и наблюдает за мной. — Но не смог, — просто отвечаю с тенью улыбки, а в крови уже начинает медленно бурлить адреналин. Потому что одно дело, когда у тебя есть чёткий заказ и прикрытие за спиной, совершенно другое — вот такое своеобразное доверие от того, от кого не ожидал. Но тем оно желаннее, тем оно приятнее и вкуснее в разы. Нет той пресности, как от общака, которым я называю всё то, что находят наёмники в реестре, куда у меня всё ещё нет доступа. Вот такая личная, почти озвученная просьба ценнее. — Я хочу квартиру, которую выберу сам, обставлю сам и сам же буду решать, кто переступит порог. Мне нужны деньги. — И я тебе дам всю сумму, как только найдёшь нужную площадь, взамен двух жизней этих самонадеянных уёбков, которые решили, что можно безнаказанно меня наёбывать несколько месяцев подряд. — Почему не убрал раньше? — Пытался найти голову змеи, медленно прощупывая от кончика хвоста. Змея оказалась двуглавой. Благодаря им была слита очень важная информация и оказана помощь в похищении моей новой разработки. Их стоило убрать раньше, но тогда я бы не сложил воедино весь пазл. — Оно того стоило? — приподнимаю бровь, пытаясь вникнуть в отцовскую махинацию, обрисовывая всё в своей голове, представляя, что сделал бы на его месте. И понимаю, что будь у меня такая власть, ублюдки были бы мертвы давным-давно. Мне бы не хватило терпения. Не в подобных вещах. И, видимо, зря. — Мне нужна полная картина. Каждый штрих, абсолютная завершённость. — Перфекционизм. — Ключ к успеху, сын. Ты или действуешь идеально и выглядишь идеально, или никак. Полумеры — скользкий и извилистый путь в никуда. Бег по кругу, отсутствие развития, потеря времени и ресурсов. — Я запомню, — киваю и тушу сигарету в бокале с вином. — Спасибо за ужин, увидимся завтра. — Идеально, Свят, сделай это идеально. *** Волнение, вопреки моим ожиданиям, не появляется. Адреса приходят в смс спустя полчаса, я даже не успеваю дойти до дома, петляя по улочкам по скрипучему снегу, ступая уверенно, но не спеша. Отмечая, что в последнее время курить начал слишком много и часто. Прямо как он… Стоило ли надеяться, что хотя бы на несколько минут Макс покинет мою, казалось бы, в данный момент заполненную голову? Он,?словно призрак, ебучий полупрозрачный фантом, постоянно травит собой, преследует и сводит с ума. «Я убью каждого». Каждого — это кого? Потому что чёртово «твой» я скажу лишь ему, лишь для него оно будет правдивым и правильным. Только глядя в его глаза или под тяжестью его тела это имеет смысл, куда больший, чем блядские буквы. Убьёт… Кого? Кого ему убивать? Усмешка и тихий звук, отскакивающий от моих губ, привлекает внимание какого-то парня на пешеходном переходе, тот, вероятно, думает, что имеет к этому отношение. Наивный, посредственный, особенно если сравнивать, а не сравнивать с ним я не могу. И отвернуться, резанув безразличием во взгляде, даже приятно. Неприятно чувствовать, как этот придурок смотрит, а после пытается познакомиться, получая мгновенный отказ. Грубый и резкий. И брошенное мне в спину «сука» — сродни комплименту. Потому что я хочу быть сукой. Из-за него и для него. Мягкого и светлого ангела он отправил подальше. Суку сможет? Очередная сигарета — на подходе к подъезду. Пара десятков минут, чтобы переодеться. Почему-то в его вещи. Почему-то с его стволом, и, естественно, не снимая печатку-череп. Она скоро врастёт мне в палец, проникнет под кожу и, рельефно выделяясь, будет привлекать к себе внимание. Он сказал, что я его, а после оставил. Но кольцо помнит всё. Всё помнит и палец. И кровь, которую я пробовал с его губ, а он пил с моих. Он может бежать от меня, только бесполезно. Связало же. Связало навечно… Месяцы пройдут или годы — нихуя не изменится. Ни-ху-я. Нет полной уверенности в собственных силах, но я всё же иду под покровом кромешной тьмы переулками по скинутому адресу. Натянув на голову глубокий капюшон, сжимаю ствол в кармане куртки, чувствуя, как холод пробирается под распахнутые полы, как бегут по коже мурашки, как немеют от волнения и предвкушения пальцы. Снимать с крыши, имея винтовку? Скучно. Стрелять в упор, видя распахнутые глаза, слыша лишь тихий щелчок из-за глушителя и наблюдая, как оседает тело? Экстаз. Я нахожу ублюдка быстро. Он открывает дверь спустя пару минут, я не собираюсь разговаривать или оповещать о том, что будет дальше, просто вталкиваю его в квартиру. Просто прижимаю за шею к стене, просто стреляю, и тёплые капли крови, которые попадают мне на руки и лицо, заставляю облизнуться. Мне везёт, то ли потому что новичок, то ли отец знал, что он будет один, но квартира пустая. Вероятно, съёмная вообще хуй пойми для чего, да это, по сути, и неважно. Всё, что мне нужно было сделать — я сделал. Убирать тело никто не просил, чистить территорию тоже. Просто прикончить уёбка. И я его прикончил. Сам. Гордость распирает грудину, руки вытираю маленьким полотенцем на кухне, им же, только смоченным, вытираю лицо и куртку, его же заталкиваю в пакет и в карман. Оттираю зачем-то, как в фильмах, дверную ручку и тихо закрываю за собой дверь. Тихо и спокойно спускаюсь по лестнице. Не спеша выхожу на улицу. Лихорадит. В вены впрыскивается возбуждение такой силы, что меня наэлектризовывает и раскаляет до полыхающей жаром влажной кожи. А ведь на улице минус, и одет я не по погоде. Но мне хорошо… Думал ведь, что чужие смерти не трогали лишь потому, что в глаза жертвы, вот так, практически нос к носу, не смотрел, и крови на моих руках, в буквальном смысле, не было. Вот и не торкало, вот и не жалелось, и не страдалось. Не-а. Всё куда проще. Я просто бракованный, как и говорил Фил. Мне просто похуй. Я просто больной напрочь ублюдок. Я просто куда больше подхожу ему, чем он мог бы подумать. Намного больше. Идеально подхожу, и рано или поздно я это докажу… — Садись. — Перед носом прямо на светофоре останавливается чёрная тонированная ауди — рабочая машина Рокки, и выгуливает он её нечасто. И сам выглядит при полном параде. Ублюдском параде, когда ты едешь кого-то закапывать, пиздить или с крыши снимать. — Всё-таки послал тебя за мной для подстраховки? — Всегда должен быть тот, кто прикроет спину, Свят. И неважно: идёт он за тобой по пятам, как тень, или поджидает поблизости с заведённым мотором. Это не умаляет твоих способностей, это лишь часть правильного алгоритма. — А как же одиночки? — Рассматриваю его профиль и замечаю ту самую непривычную задумчивость в направленном вдаль взгляде. И понимаю: что-то с ним или происходит, или произошло. Но он пока что молчит. А я не спрашиваю. У меня впереди ещё один — пока потенциальный — труп. — Одиночки сдыхают чаще, чем выполняют заказы, Свят, — фыркает громко, наконец поворачивается ко мне, и что-то в нём меня напрягает и настораживает. — А самонадеянные одиночки делают это ещё быстрее. В любом случае у нас около получаса до его выезда в аэропорт, уёбок что-то заподозрил, билет уже в резерве. Время — деньги. И если прошлого ты просто пристрелил, то этому лучше перед смертью ещё и начистить ебало, чтобы другим был урок. Сломай уёбку руки, раздроби или прострели кисти. Ствол в рот и выстрел. Идеально. Коробит ли? Нет. Каждое его слово вызывает улыбку, и с озвученным «идеально» я захожусь во вполне себе искреннем смехе, чем заслуживаю его тяжелый взгляд. Потому что веселья на его лице нет даже пробежавшей тенью. Рокки сосредоточен и недоволен. Напряжён, раздражён, зол даже. Что-то не так, как ему бы хотелось, и касается ли это призрачное «что-то» меня — непонятно. Оттого и бесит. Однако я делаю так, как он сказал, решив слегка сымпровизировать: кисти сломаны, колени прострелены. Уёбок, истекая кровью, лежит и скулит, как шавка, пока я пересчитываю его рёбра своими ботинками. И это, надо сказать, не менее приятно, чем нажимать на курок. Быть карающей силой приятно. Быть тем, кто решает, сколько он будет жить. Сколько чёртовых отравленных вдохов сделает. Сколько кислорода поглотят спазмирующие лёгкие, когда наступаю на горло, ещё чуть-чуть, и хрустнет, и он захлебнётся кровью. Раскрыв широко рот, задыхаясь то ли в рыданиях, то ли в попытке дышать, как грёбаный малёк, извивается на полу. Мне надоедает в секунды, которых достаточно, чтобы в пасть его вставить ствол, нажать на курок и после брезгливо вытереть о сухой участок одежды смоченный в слюне и крови глушитель. Мне срочно нужен Мар, у которого почему-то отключён телефон. И стоило бы, возможно, съездить к нему в комплекс, попытаться найти в кабинете, спросить у его секретаря или припереться сразу же домой, благо наглости хватает. Но мой последний ублюдский поступок сдерживает. Мар не малолетка, не самовлюблённый, слегка обиженный мальчик, не тот, кто легко простит меня, не тот, кто обязан прощать в принципе. И время тянется. Связь оборвана. Но я хочу секса. Хочу получить его. С Маром он был куда более настоящим и питательным, чем со шлюхами. С ним не было ощущения, что я изгваздался в грязи как мразь. С ним было хотя бы на несколько минут, но тепло. И лёгкий оттенок вины щекочет где-то в затылке, когда сажусь на переднее сиденье. Потому что спросить можно было не только у секретаря или кого-то в комплексе, спросить — я, придурок, совершенно этот факт проебавший! — у Рокки. Они не друзья, но хорошие знакомые, и кто, если не вездесущий итальянец, может знать нужную мне информацию? — Отвезешь меня к Мару? — спрашиваю, засовывая руку в карман и с неудовольствием отмечая, что пачка сигарет мало того что помялась, так ещё и практически пуста. А ведь вскрыл ближе к вечеру. Когда, спрашивается, успел её приговорить? — На кладбище? — его голос звучит сухо, незнакомо. Непривычная интонация заставляет поднять глаза, а взгляд, полный чего-то концентрированного, но непонятного совершенно, в меня впивается до боли. — В смысле? — хмурюсь, не понимая, при чём тут кладбище. И не мелькает на задворках ничего стоящего. Ни капельки вообще. А зря. — Он мёртв, Свят, — Рокки проговаривает медленно каждое слово. Выжидает несколько долгих, бесконечных минут, пока я не могу сделать даже затяжку, просто держа подожжённой и тлеющей между пальцев сигарету. — Макс убил его спустя полчаса после твоего ухода. — Шутка затянулась, Максимилиан, — делаю попытку оборвать этот сраный розыгрыш, потому что звучит нереально. Потому что… как? — А я не шучу. Комплекс закрыт, доки подчищены. Лавровы работают в сцепке, как идеальные звенья, всё настолько идеально, что не приебётся даже наш ебучий прокурор, который недолюбливает Фюрера с давних пор. Можешь радоваться, придурок, его ревность имеет кровавый привкус. Я только что убил двоих. Они ещё не остыли, лежа в собственной крови, в собственных квартирах. Но всё, что сейчас бурлит внутри меня — я смог его спровоцировать! И он убил из-за меня. Мара, конечно, немного жаль, но скорее из эгоистичных соображений, чем потому, что его потеря невосполнима. Но Макс… Макс убил, потому что узнал, что у меня что-то было с кем-то там другим?.. Макс убил, и вместо страха или ужаса это вызывает абсолютный восторг, схожий с эйфорическим приходом. — Как? Как он это сделал? — спрашиваю, облизывая пересохшие губы. Жадно ищу в лице напротив подсказки и ответы, но он так замкнут и сдержан, что бесит, и хочется его растрясти, чтобы услышать подробности. — Как, Рокки, как? Мне нужно знать. Важно. — Голыми руками, — выплёвывает, скривившись, и отворачивается. — Вы оба больные. Вы, блять, просто больные нахуй. Я всё думал: как так вышло, что настолько разные люди сумели поглотить души друг друга? Стали зависимыми, ненормальными, со своими ебучими чувствами, раздутыми до размера личной вселенной, и сошли с ума. И ответ оказался куда ближе, чем я ожидал. Просто в вас совершенно идентичная концентрация тьмы. Но он её годами копил, а ты, походу, с этим дерьмом просто родился. — Осуждаешь? — прищурившись, спрашиваю, внутри всё ещё дрожит восторг. Всё ещё, словно пузырьки шампанского, лопается в крови. Наркотической дымкой застилается разум, затягивает его будто плёнкой. — Да брось, скольких ты убил за всю свою жизнь, Максим? Сотни? Мар не был тебе лучшим другом. — Он был полезным знакомым и частью необходимого ресурса. Да и хули толку вас осуждать, когда вам похуй? Это не приводит в восторг, отчасти разочаровывает. Но у каждого из нас внутри свой сорт дерьма, без него в нашем грёбаном мире не выжить. Без него не стоит даже пытаться выживать. Машина останавливается возле моего дома. Мотор не глохнет, Рокки на меня не смотрит, но намёк понятен, и сразу же, поблагодарив, я сваливаю подальше. Возможно, сегодня что-то сломалось, что-то и без того хрупкое, но начавшее между нами выстраиваться. Что-то, по чему я буду скучать, если вдруг он исчезнет из моей жизни после произошедшего. Что-то, что внезапно кажется важным, потому что друзей у меня, по сути, нет, а он стал близок, с ним стало уютно, комфортно и приятно. Спокойно с ним стало. Рядом с тем, кто больше похож на оплаченную няньку, одиночество кусает, но не вгрызается до крови. И если до новости хотелось секса, то после… После я полночи лежу и смотрю поочередно то на номер, который знаю наизусть, то на отправленную смс, то на сохранённые видео с нашим участием. Рассматриваю, как он отсасывал мне, как лизал кожу, как наслаждался моим телом. Как трахал меня, выглядя при этом настоящим демоном из самой преисподней. Горячий… обжигающе горячий, сексуальный до ахуения, грешный, порочный, соблазнительный донельзя. И неуместно ведь по всем человеческим канонам, типа так поступила бы только паскуда — дрочить, узнав, что любимый до абсолюта человек убил любовника. Который был мне в общем-то безразличен, но всё же не до конца. Наверное… И было бы правильно посвятить ему хотя бы пару минут скорби. Но ладонь, влажная от смазки, сжимает твёрдый стояк. Из горла с хрипами вырываются стоны. В заднице зудит. Я дрочу одержимо, вставляя до самых костяшек, а после, не выдержав, иду за приличного размера силиконовым хуем и, прицепив к стенке душевой на присоску, просто вытрахиваю себя им. Выцеживаю, как грёбаную ненасытную суку, до полуобморочного состояния, двигаясь на искусственном члене, идеально дразня простату, идеально её массируя. И горло сводит от того, насколько громко вылетает из меня моё удовольствие, потому что под закрытыми веками он. Я, зажмурившись, выстанываю его имя. Зову… Бесконечно прошу пустоту квартиры, прошу разрываемую мной тишину… дать мне его. Макс… Любовь в каждой букве. В каждой эмоции и ощущении. Одержимость моя. Боль моя. Моё наслаждение — его прямое воплощение. И кончать, просто вспоминая нас вдвоём, пиздецки сладко. Я сбиваюсь со счёта, сколько раз из члена вытекало вязким молоком моё сумасшествие. Потому что остановиться нет сил, нет сил и продолжать, но рукой по члену и задницей до упора. Пока не идёт кругом голова, а ноги не дрожат так сильно, что кажется просто потеряю сознание, прямо на полу ванной. И всё, что остаётся — облиться водой, наспех вытерев мокрые волосы и кожу, упасть голым в постель и отрубиться без сновидений. Но с мыслями… О нём. *** — Наказываешь меня? — А стоит? — странно-ледяными мурашками прокатывается ответ Фила. Он позвонил сам буквально минуту назад. И вроде тепло и радостно, что брат находит для меня время и сам идёт на контакт, но с первой же секунды устанавливается и буквально звенит между нами напряжение такой силы, что хочется почесать зудящую шею, вцепиться в волосы на затылке и попытаться понять, в чём моя вина, потому что от него буквально волнами исходит неодобрение. Почти осуждение. Почти… — Я не знаю, — отвечаю честно, внезапно хочется курить. Сигарет внезапно нет. Фриц ложится у ног и молча наблюдает, словно выбрал нейтралитет, а я, приподняв бровь, ахуеваю, потому что псина разговор наш не слышит и понимать нихуя не должна в принципе, животное же… но? Но. — Он правда убил голыми руками? Глупый вопрос. Лишний вопрос. Неуместный. Сейчас первостепенно точно не то, что любовник мой, уже бывший, к слову, покоится в земле или где его там захоронили? Первостепенно и важно другое — у Фила скоро очередной курс, и лучше ему не становится, что пугает. Но он в странном состоянии, что озадачивает максимально. А ещё у него что-то с Гансом… Что-то, неуловимо вызывающее ревность. — Тебе нужны подробности? — Что не так? Почему он звонит, разговаривает, но словно стегает розгами, каждым словом, лёгким полосующим ударом. — Если бы твой зеленоглазый выжил, то пластический хирург вряд ли собрал бы ему лицо заново. Помимо всего прочего. — Ты видел? — Я там был. Прикусываю палец, тяну зубами маленький заусенец, и так и подмывает спросить что-то ещё, типа: и что было у Макса в глазах? Почему он вдруг сорвался? К чему была его смс? Это что-то абстрактное или есть причина, почему он написал конкретно эти слова? Видел ли, как я уходил от Мара? Или давно следил? Почему следил? Если сам отказался просто быть рядом, хотя бы иногда… Ситуация совершенно непонятная. И всё, что я вижу в его поступке — ему не всё равно. Но недостаточно, видимо, чтобы действовать или что-то менять. «Рано»… Не для убийства моего любовника, что очевидно. К чему это было, если, блять, «рано»?.. Или его слова с делом расходятся? Или я чего-то не знаю? Или?.. — Я пытаюсь понять, но не понимаю, — выдыхаю, поморщившись от боли: сорванная кожица на пальце пощипывает, возле ногтя у кутикулы собирается капля крови. — И не поймёшь, — сказал как отрезал. И вроде логично было бы прямо сейчас положить трубку, но… нет. Я скучаю по нему, он нужен мне, даже если почему-то зол или не в настроении. Даже если не получается догадаться, не хватает ни знаний, ни опыта, чтобы проанализировать всё целиком и увидеть ответ. Нет этого во мне. Просто пока что ещё нет. Не развито… — Заеду завтра, поговорим, химия пока откладывается, анализы — дерьмо. — Как ты себя чувствуешь? — Сглатываю: я волнуюсь, и пульс начинает частить. Новости не радуют, пусть ему и хуёво от лечения, но без него… страшно. Когда полное бездействие, такое чувство, что время утекает в разы быстрее. А ведь это опасно? — Прилично, в сравнении с тем, что происходит, когда побочки накрывают. Что делал эти дни? — голос немного мягче, но в сердце всё равно не становится спокойнее. Я что-то подсознательно чувствую, интуитивно, что ли… Что-то скрытое, что-то умалчиваемое, что-то… важное, наверное. Что-то, что он транслирует между строк, за что стоило бы зацепиться, будь я уверен в том, что прав. — Отец дал мне заказ — убрать двух крыс, которые нагло его наебали разок-другой. За услугу согласился оплатить мне квартиру, которую выберу сам. Я хочу личную жилплощадь. — Не повод для гордости, но мне хорошо от осознания, что я сделал всё сам от начала и до конца. Убрал ублюдков, и плевать, что заказчик — отец. У меня получилось. Это огромный шаг вперёд. Огроменный… Тот самый вкус свободы, тот самый глубокий глоток чего-то тёмного, осознание, что во мне тоже есть сила, что я тоже могу чего-то стоить — в своих глазах в первую очередь. И не только в своих — во вторую. — У тебя две квартиры, — фыркает, и я слышу щелчок зажигалки. Выдыхает дым довольно громко. — Хотя с учётом того, что твой папаша решил тебя развлечь на досуге, чтобы ты в дерьмо от скуки не вляпался, то лучше уж квартиры ходи выбирай, чем ебись со шлюхами или численность населения уменьшай. Пусть те и подставные отчасти. Хороший спектакль, кстати, разыгран как по нотам. — О чём ты? — хмурюсь, не понимая ни единого слова. — И откуда вообще узнал про шлюх? — Рокки, брат, Рокки, который волнуется за твои срывы куда больше, чем ты, судя по всему. И как оно, когда трахают сразу трое? Любовь всей жизни к Максу внезапно исчезает из чернеющей стремительно души? — Почему ты злишься? — Почему обижают его слова? Зачем? — Потому что ты не пытаешься думать, ты не пытаешься смотреть шире. Ты не пытаешься, Свят. А это хуёво, ибо я не вечен. Вот сдохну, и кто тебе мозги вправит? — Может, не стоит их вправлять? — Набьёшь шишки-ошибки и поумнеешь? Тебе не позволят их набить. Так, оцарапаться. Пойми наконец: любой из заказов, что будет в твоей копилке, перестрахован сотни раз, и всегда по пятам следует группа реагирования, и Кваттрокки собственной персоной в предельной близости. Если ты о них не знаешь, если ты их не видишь, не означает, что их нет. Принц никогда не станет головорезом-одиночкой, будь ты хоть трижды талантлив. Потому что твоя безопасность важнее амбиций и желания самостоятельно убивать. — Разочарование? Частичное, потому что даже если он прав, а он, вероятно, действительно прав, от начала и до конца я всё выполнил сам. А это уже достижение. Сравнить каким я был какой-то год с копейками назад и каким стал — небо и земля. И дальше — больше. Не всё ведь сразу, правильно? Мне дали много свободы, ограничили лишь дорогу за границу Центра. А раньше был тотальный контроль. — То есть факт того, что я убрал две цели собственными руками в предельной близости, а не с крыши дома, как птичек пострелял, ничего не значит? — Почему же, значит — у тебя, очевидно, будет новая ненужная квартира. Но тут, как говорится, у принцев свои капризы. Свят, тебе выбрали заведомо не твою весовую категорию, это были обычные слабые офисные крысы, которых нужно было быстро убрать. Это даже за полноценный заказ не считается, просто услуга, оплачиваемая по двойному тарифу ввиду срочности, не более. Просто как опыт и адреналин — сойдёт. Как то, чем стоило бы гордиться, считая, что пиздец каким самостоятельным наёмником стал — не тот вариант вообще. И как бы тебя это ни обижало, смотри на вещи трезво. Летать в мечтах, где-то под облаками — в итоге окажется больно, потому что упадёшь нахуй на землю. А ты упадёшь. — Осуждаешь? — выходит тише, чем хотелось бы. Настроение испорчено в нулину. Желание нажраться или забиться в угол и переждать вспышку негатива сильно как никогда. И раньше именно так бы я и сделал. Переждал. Теперь хочется поступать от противного — так, как не стал бы год-полтора назад. — Предупреждаю. До завтра, Свят, поговорим лучше с глазу на глаз. — Ладно, до скорого. Телефон улетает на стол с громким стуком. Фриц дёргается, но прикрывает глаза, оставаясь на месте. Внутри свербит и жжётся. Я что-то упускаю. Снова, как оказалось, проёбываюсь и косячу, посчитав, что сделал шаг вперёд, а топчусь на месте, едва ли не заваливаясь на задницу. И это бесит… Пиздец как сильно бесит, и первым порывом хочется позвонить отцу и наорать, просто сорваться и рычать, громко и зло, что подачки его мне нахуй не упёрлись, что я не капризный ребёнок, которого надо чем-то занимать, чтобы не разгромил от скуки всё вокруг. Я не мелкое безголовое дерьмо, которое лезет куда не следует, тычется своим тупым ебалом и требует постоянного наблюдения. И не нужны мне няньки. Никто, сука, не нужен. Пусть в задницу засунет свои бабки вместе с няньками. В ёбаную задницу, блять. И так выворачивает, так кипятит кровь это раздражение вперемешку со злостью, что почти срываюсь. Почти. Почти… Дыша полной грудью, прикрыв глаза в тишине комнаты, слушаю своё дыхание, и бессилие и безнадёга по крупицам отпускают. Вспышка медленно, но гаснет, и сизая дымка, что подёрнула разум пеленой, развевается. Как накатило, так и сходит на нет. Несколько минут тихого бешенства сменяются необычайной трезвостью. И сродни озарению появляются очевидные и абсолютно логичные выводы и мысли. Отец захотел меня развлечь и не просто дать необходимую сумму денег, а обыграть так, словно я их заработал? И я их заработал: как бы ни вышло в итоге — крыс убил я. В конце концов люди травят различную живность и получают за это плату. Чем я хуже? Работа — какой бы неоправданно тяжелой или лёгкой ни была — всё ещё является работой. И пусть у меня привилегии, пусть в данном случае произошедшее частично или же полностью с самого начала фальшиво, я могу с этого поиметь выгоду для себя. И по праву считать, что новая квартира целиком моя. И только моя. Кровью чужой заработанная. Точка. Если он поимел с меня, я поимею с него. Взаимовыгодно. И деньги, так сказать, из семьи не уходят. Идеально, мать его. Идеально… Идеально по-отцовски. И вроде должно напрягать, а вызывает лишь усмешку, потому что в этом определённо что-то есть. Осталось лишь понять, что ещё и каким образом я смогу из него для себя достать, не прилагая особых усилий. А опыт, умения, развитие и прочее ещё будет. Еще придёт. «Рано» ведь, спешить некуда. Спешить смысла нет. Наносить себе вред тоже. А вот убедиться в выстроенной теории брата надо бы. Надо бы… Потом. Пока что на повестке дня — поиск риелтора и жилплощади, а там уже всё остальное. Завтра придёт брат. Сегодня есть тишина и вероятный визит Рокки. Фриц и бутылка вина. Главное — чтобы мысли, насквозь им простуженные, не начали насиловать мозг, не начали изнашивать моё более-менее стабильное состояние, не начали пробуждать то, что успело задремать внутри. Тоскующее, сосущее и ненасытное. Главное — не разбудить чуть притихшую боль. Главное — не навредить. Себе. О других я подумаю позже. В конце концов у меня есть только я. Остальные, словно чёртовы переменные, появляются и пропадают. Ещё недавно рядом, после вдруг исчезают. Пока что есть лишь я. Я — неизменная величина, которую мне стоит понять, полюбить и принять. Потому что как понять кого-то ещё, да так, чтобы целиком, не зная толком себя? Как расти, когда собственной силы не осознаёшь и не понимаешь? Как развиваться, если нет чёткого представления, что в первую очередь стоит развить, чему дать толчок? В чём притормозить? Кем, помимо брата и Макса, вдохновиться? Чем?