Свинец

У каждого из нас есть вещи, что позволяют хотя бы на время перезагрузить вконец заебавшиеся мозги. Скорость по ночной трассе. Когда шум в ушах и слезящиеся от ветра глаза — основная проблема. Несколько часов в полумраке зала наедине с грушей — до ноющих костяшек и запястий или в тире с бьющим отдачей в плечо стволом. Палить по деревьям. Бездумно. Пугая при этом расслабившихся птиц или по манекенам, опустошая обойму и разрывая выстрелами установившуюся тишину. Швырять ножи, чувствуя, как сливаешься с потоками воздуха, сосредотачиваясь лишь на чёртовой точке, в которую хочешь попасть, словно это самое важное в твоей жизни. Проплавать в бассейне пару часов, до судорог, что сводит мышцы, или убиваться на беговой дорожке под чёткий ритм, чтобы в ушах орало на полную громкость, а майка липла к лопаткам от пота. Без слов. Одна лишь музыка, что заводит, вынуждает подстроиться и не останавливаться. Ни за что. Кому-то, наоборот, нужно протанцевать всю ночь, налакавшись до изжоги ядовитых коктейлей, пытаться орать незнакомые тексты, вычленяя по слову и выглядя как дебил в толпе ровно таких же захмелевших людей. Просто потеряться в людской массе, нырнув из будней, полных пиздеца, в иную реальность, где всем глубоко похуй, кто ты и что у тебя внутри болит и нарывает словно сраный фурункул. Есть те, кто доводят себя до бессонницы, болящих глаз или спины, стоя рядом с мольбертом и до обморока обнюхиваясь краской, мазок за мазком вдавливая кисть в холст и прекращая даже следить за тем, что получается. Не настолько важно, талантливо ли творение, нужно просто выплеснуть скопившееся, пока не разорвало на части. И я мог бы сорваться покататься на байке, благо погода позволяет. Мог бы уйти в зал, чтобы слить переизбыток эмоций на боксёрскую грушу, пока не стали бы ныть запястья, одно из которых не так давно потянул, и хуй его знает: как и где умудрился. Мог бы дёрнуть Весту, Свята или Стаса, что недавно вернулся из Штатов, и отправиться в клуб. Коктейли, правда, лакать — так себе идея, но потанцевать и дать своим мозгам шанс не думать ни о чём, выкурить немного марихуаны, спустить себя с поводка, напитавшись в атмосфере вседозволенности особых флюидов — вероятно, стоило бы. Однако… Сколько бы вариантов не предлагала мне рычащая внутри сука — которую не заткнуть, не перекричать, с ней уже не справиться, ибо она в перманентном бешенстве от поведения Гонсалеса — я не рвусь на мотоцикл, не спешу в клуб — я чищу беретту. Так уж повелось, что, несмотря на то, что Эрик занимается отливом ножей, заточкой, подгоном, ухаживает за оружием и является одним из ответственных лиц на базе, что следят за арсеналом, именно свой личный ствол я обслуживаю сам. Всегда. Без ёбаных исключений. Моя беретта видела слишком много, была продолжением моей руки, спасала там, где, казалось, меня поджидает лишь закономерная гибель, ибо довыёбывался. Беретта слышала последние слова, исповедовала лучше любого священника. Беретта — верная подруга той скулящей недовольной суки, что живёт у меня внутри, и потому чистить ствол, натирать маслом, заполнять патронами магазин и далее по списку — всегда срабатывало самой действенной медитацией и стабилизировало. Когда в руке ствол, на котором множество царапин, что напоминают об опыте и тяжёлых периодах жизни, мне намного проще поверить в то, что как бы ни пидорасило — выкарабкаюсь, справлюсь, неразрешимого не существует, выход всегда есть. А даже если кажется, что перекрыты пути, Эрик, мой Эрик, разрушит любую из стен, чтобы прорваться ко мне или прорваться нам вместе куда бы там ни было. Только сейчас он эту самую стену, в который ёбаный раз между нами возводит. А ведь, казалось бы… зачем? Мои действия слишком давно доведены до автоматизма. Кажется, впервые я разбирал и с нуля собирал оружие ещё в начальной школе под чутким руководством отца, что наблюдал и помогал, при этом рассказывая о важности регулярности подобного действа. Ведь даже если мне никогда не придётся пользоваться своим пистолетом, тот всегда — всегда! — должен быть в боевой готовности, идеально отполированным, чтобы в критической ситуации — если вдруг судьба повернётся задницей — спасти жизнь. Отец говорил, что порой один-единственный выстрел может перечеркнуть будущее или, наоборот, его подарить. Словно уже тогда знал, что наступит такой момент и для него, когда не найдётся иного выхода, кроме как спустить курок и уйти, чтобы запустить цепочку событий. Руки делают впереди мыслей. Я не анализирую каждое своё действие, не отмечаю последовательность, тело слишком давно знает как правильно. Характерный запах оружейной смазки щекочет чувствительный нос. Ствол прячется в кобуру. Один нож оказывается прикреплённым на поясе брюк, его брат-близнец располагается на голенище. Туже затягиваю ремни портупеи на торсе, чувствуя, как плотно они обхватывают, а вдоль позвонков скользит привычная дрожь предвкушения. Мне нравится носить ремни на своём теле, нравится чувствовать этот тесный контакт, нравится, что моя спина становится как струна натянутой и ровной, а движения более резкими и чёткими. Проверяю собственную подвижность из-за пластин, что крепятся к швам в одежде. Фиксирую запасные ножи, магазины и прочие мелочи. Обвешиваясь как гирляндами, превращая себя в очень опасную и далеко не рождественскую ёлку. А ещё портупея для меня — извечная связующая с Гонсалесом нить. Ассоциация. Самая яркая. И фантазия. Самая желанная. Потому что чертовски хочется увидеть его. Потому что скучаю, скучает беснующаяся внутри сука, больше всего желая придушить его за то, что сделал, а ещё чтобы вдавил собой и оцарапал пряжками моё тело. Весь из себя блядски опасное животное с обтянутой ремнями смуглой кожей, которая быстро становится влажной, пока он надо мной хищным зверем кружит. На очереди высокие ботинки, что шнурую особенно тщательно. Голенище обхватывает идеально. Также как чёрные ленты-ремни на бёдрах брюк-карго с объёмными карманами. На плечах оказывается мягкая кожаная куртка. На запястье в смарт-часах кнопка, что активирует зафиксированные ранее пластины — подарок Макса, что навёл связи с поставщиками подобного добра для ирландца. Я готов, но отчего-то медлю, то ли потому что снова накатывает волнами разочарование, то ли в попытке справиться со своим «капризом» — как зовёт подобные выходки Гонсалес — и остановиться, пока не выехал, просто свернуть с пути, отказаться от затеи, перебеситься, блять. Да и готовиться к отъезду, вопреки тому, что никто с собой, собственно, не звал — намного проще, чем избавиться от навязчиво-ебущей голову мысли о том, что: сколько бы времени ни прошло, из Эрика некоторые вещи просто неискоренимы. А ведь измени он в определённых вопросах своё отношение — многое стало бы значительно проще для нас обоих и убрало немногочисленные, но конфликтные ситуации. Если не навсегда, то сократив до единичных случаев. Он, когда дело касается рабочих моментов, да и за пределами «запретной темы» — стал чёртовым наглядным пособием, которое демонстрирует: что на букву «З» есть не одна лишь забота — с ней соседствует «заёбывает», чем он и занимается в очередной раз, когда вместо самого логичного — взять меня с собой — отправляется в Берлин один. И доебаться бы до него, сказав, что светить личной крысой перед картелем не хочет лишний раз, только ведь бесится, стоит снова поднять эту тему, и утверждает, что никогда не считал меня таким и, вопреки ожиданиям некоторых, считать не собирается. Я — его падший ангел, любовь и жизнь. А шакалы пусть рты свои, нахуй, закроют. Я мог бы устроить ему очередной разнос, выпотрошить нервную систему, сука давно просится быть сорваной с поводка, но я же сволочь, переживающая и эмпатичная, я же не хочу, чтобы в дерьмовом настроении он ушёл и нарвался во время разборок с дебилами на шальную. Я же это не переживу и потому язык прикусываю. Только позже срываюсь и в бешенстве меряю дом шагами, в кои-то веки раздражаясь от бегающих под ногами лисов. Диего сказал, что должна прибыть очередная партия прямиком из Вегаса. Чисто. Налажено. Сработав как швейцарские часы, без ненужных потерь, мелких проблем и прочих «изысков». Что в понимании человека из картеля — парочка трупов неугодных и неважно, в какой точке-пункте на карте во время передвижения трафика. Диего вскользь, почти буднично намекнул на то, что в очередной раз пошла волна ёбнутых, мелких, утомительных, но незначительных — пока что — подстав. Смелые, слишком смелые, слишком крысы начали наводнять Синалоа, что раскинуло свои сети, активно работая на охват и наращивание территории, чего при Анхеле не было, и всех удивило, что не успел младший из братьев закрепиться во главе стола, как полетели в стороны крошки-амбиции. Диего куски отжирает жирные, в глотку себе запихивает с особой жадностью, действует во многом без необходимой на то хитрости, прогибая грубой силой и закономерно получая сопротивление в ответ. Диего влезает в дела мелких картелей, поглощает их как шар, полный хаотичной энергии, несущий какой-то до странного упорядоченный хаос в себе. Диего боятся. Диего всё ещё испытывают семьи, отказывая в абсолютном доверии и регулярно проверяя и его лояльность как главы картеля, и стойкость нервной системы, и преданность делу. Диего — животное перманентно ахуевшее, берегов не видящее, а ещё своей властностью и отсутствием желания идти на компромиссы — уже успел вывести меня из себя с десяток раз, и это только за последний месяц. И не своим существованием, как раз с ним в жизни Эрика я смирился и как факт принял — они близкие и родные, хоть и не по крови, их отношения для меня не помеха даже минимально. Но то, что он втягивает Гонсалеса раз за разом в дерьмо Синалоа — бесит. Даже обещая, что будет мирно и так просто, что даже скучно, ведь это же Берлин с их холодными сосредоточенными и умными немцами, а не безумная Мексика, где всегда импульсивностью и агрессией, как специями, всё вокруг выжигается. Диего дёргает, сука, дёргает его так часто, что у меня не получается присаживаться Эрику на хвост каждый чёртов раз. Я уже тупо не успеваю отмечать новые появляющиеся как ёлочные игрушки обязанности, что он навешивает на Гонсалеса, преисполняясь на тему доверия и рассказывая по телефону — по которому они треплются иногда часами! — о том, что так он может лишь с ним. Я понимаю, я такой понимающий и принимающий, что блевать охота, но сука внутри шипит и грызёт мою нервную систему, пока я обкусываю губы, чтобы не доводить до истерик. И это не ревность. Вообще не она. Прекрасно видно, кого конкретно любит и хочет мой мужик, тут никаких, даже минимальных сомнений, но блять… Я не могу часто находиться вне базы. На мне огромная ответственность за множество вещей разом. На повестке дня стоит довольно глобальное расширение территории, в которое ввязываюсь по глупости. Перепланировка тренировочных залов, перестройка бараков, капитальный ремонт некоторых крупных нежилых зданий. Улучшение медицинских блоков, и не хуй собачий, а аж запрошенный Ванессой целый мини-корпус под её выёбистые нужды! Что, если откровенно, выглядит сущим капризом, но не я глава, не я потакаю, не мне давать отмашку на то, уместно это или нет. У Дока ведь есть оранжерея? А у меня для лисов вольер возле жилого дома — каждому по желаемой игрушке раздали. И мало того, что я ввязался в этот организационный пиздец, так ещё и отвечаю за кучу поставок с оборудованием, с которым мне помогает Макс. Везучий, слишком хваткий, внезапно до алчного цепкий. Спелся как родной с Басовым и получил в распоряжение бесконечное количество ресурсов, что позволяет ему играть на очень высоком уровне. Макс, как Фигаро, успевает быть едва ли не везде одновременно, при этом получая всё, на что падает жадный взор, и улучшает до идеального, а главное — функционального состояния. При этом ещё и повышает свой дипломатический скилл, успев навести с поставщиками мосты. Басов Макса — как любимую то ли невестку, то ли зятя — подарками готов забрасывать, скоро не будет видно головы. Лучшие подрядчики, лучшие материалы, лучшая техника, лучшие из лучших производители, огромные скидки, именитые бренды, премиум качество. Пока Кваттрокки завидует как сука, то натянуто улыбаясь, то скалясь, когда видит Макса на собственной базе нечастым гостем — сам Макс спокойно превращает кусок за куском земли с потенциалом, но абсолютной разрухой — в места, которые хотел бы каждый заполучить. Уверенно. С ухмылкой. Раздражая едва ли не каждого. Ему мало базы, что сумел вернуть. Он хочет расширения. Он хочет много больше, чем когда-то имел. У него амбиции безразмерно огромны и пухнут как голодающие дети. Он таким заразительным ослепляющим энтузиазмом горит, словно никогда ничего лучше в своей жизни не делал и наконец на положенном ему месте. Руководящая должность. Авторитет. Уважение, что, вопреки всему, добивается, и звучное «Лавров» вместо привычного для многих «Фюрер», теперь раскатами грома проносится над Центром и ассоциируется не только с его властным отцом, перед которым в страхе сжимаются даже самые ахуевшие. Но и с Максом. Ублюдок умудрился не просто восстать из пепла. Он добился того, что о нём говорят тихо и даже если с ненавистью, то не в силах скрыть зависть и восхищение — слишком хорош. А ещё он, видимо, отлизал самой Фортуне своим дохуя умелым языком, раз всё валится ему в руки как из рога изобилия. И не воспользоваться его помощью было бы крайне глупо с моей стороны. Особенно если учесть, что это Макса инициатива. Заметил ведь, чем я занимаюсь большую часть времени на базе, и мгновенно руку протянул, не пришлось даже вдаваться в подробности. Ему достаточно деталей, что он услышал от своей куколки, с которым мы регулярно висим на проводе — за неимением возможности видеться каждую неделю. Я не могу кататься по заданиям, Эрик добился того, что Рокки меня припахивает по месту, и если отпускает, то только с собственным мужем. А это звучит как полный пиздец, словно я — нерадивая жена на поруках, а не самостоятельная реализовавшаяся личность. Эти двое успели на профессиональном поприще спеться как два соловья. И как бы плевать, насколько напряжённо общаются на остальные темы, когда дело касается меня, Максимилиан — сволочь — поддакивает и соглашается даже с самыми ёбнутыми условиями и просьбами. А почему? А потому что Гарсия не оставил шансов итальянцу, слишком красноречиво дав понять, что если самое, блять, элитное, дорогое и классное ведёрко и обязательно ахуенная лопаточка не окажутся у Гонсалеса в руке — превратит базу в огромную песочницу для Эрика. Хотя вернее будет сказать — в руины. А Рокки не дурак, Рокки понимает, что это хоть и звучит шуткой — шуткой не является даже на пару чёртовых процентов. Диего может. У Диего влияние растёт как грибы после дождя. А Синалоа скоро как муравьи заполнят каждый труднодоступный угол. Порой кажется, что проще спросить, кто не относится к картелю, чем вычислять их в толпе. Я не могу кататься. У меня через несколько сраных дней очередная доставка и должна смениться команда подрядчиков, что наняты со стороны. Кваттрокки обещал подогнать несколько десятков рабочих рук, как и автобус с новобранцами, которых мне предстоит прощупать и распределить, дав оценку навыкам и выделив явных аутсайдеров или же фаворитов. У меня работы не то что выше крыши, её до ёбаного неба, вырваться попросту не позволяет сволочь, привязывая к месту, приклеивая намертво. А меня ебёт чувство ответственности, и бросить, устроить разнос или отказаться — не рассматриваю как вариант. Не могу… Но, собрав спортивную сумку с вещами, остальным оружием и прочими мелочами, закидываю их в машину Гонсалеса, потому что придурок улетел на частном рейсе. Не торчать же в дороге до Берлина пару-тройку часов, что можно с пользой потратить на что-то другое. Например, сон. Я же лететь не хочу, на байке ехать не лучшая идея, вариантов более не остаётся. Брать себе кого-то прицепом не прельщает. Кваттрокки же, увидев, что я в одиночестве что-то планирую — не спешу в известность ставить, не даю деталей и разрешения не спрашиваю — выглядит недовольным и нервным, двигает своей сраной челюстью, сверкает глазами, а меня не берёт, вообще не трогает, я лишь расплываюсь в ухмылке, давая понимание, что задержать сможет, только если скуёт, но так просто я не дамся. Нихуя подобного. Разве что в меня — как в буйное животное — издалека дротиком выстрелят, чтобы усыпить, и пока я буду считать обезьян и питонов во сне, свяжут как сумасшедшего. Смирительной рубашкой, иначе ему будет пиздец, как только я очнусь. Лисы уже отправлены к Весте, девочка любит с ними возиться, присмотреть за ними ей не составит проблем. Святу улетает смс о том, что я не на базе буду, а в Берлине, так что встретимся только на следующие выходные — планы переносятся. В машине оказываюсь без попыток меня остановить, единственное, о чём прошу Рокки: не бежать докладывать моему мужику о том, что женушка сбежала, хотя бы в ближайшие десять часов, а вот если обо мне не будет вестей спустя указанный промежуток времени — оповестить, что что-то случилось. Дорога на удивление пролетает мимо почти незамеченной. Под ненавязчивую музыку, утонув в собственных мыслях, пересекаю сотни километров так быстро, словно собрался не в другую страну, а в Центр на выходные. Голову ебёт, так сильно ебёт происходящее, что время меняет своё течение. Физическая усталость — как порошок, спрятанный в капсулу — не ощущается. Психика ограждает себя сама. Сука рычит всё громче. Я ненавижу, когда между нами с Эриком что-то не так. Когда недостаточно гладко. Когда вылезает очередной подводный камень, о который запинаешься, и вроде нет какой-то смертельной и болезненной травмы, но приятных ощущений и комфорта внутреннего это не доставляет, разумеется. Мне не по себе, когда он молчит, потому что знает, что стоит нам связаться, я нарычу, и не потому что мои чувства начали терять свою силу, как раз наоборот, и по этой причине я взрываюсь всё чаще, и всё выливается в скандалы и такие же горячие примирения после. Потому что без него всё теряет краски. Потому что без него я не умею спать. Мне невкусно есть. А дрочить я, кажется, вообще разучился в одиночестве, и если делаю нечто подобное, то лишь по его просьбе, с включенной камерой или для записи небольшого видео, чтобы подразнить и разыграть в нём аппетит и он быстрее ко мне вернулся. Я без него разучился жить. И пусть руки делают, голова работает, я не лежу и не скулю в потолок сутками, не рыдаю перед равнодушными стенами. Когда его нет рядом — перестаю быть собой. Я себя собой не ощущаю, словно откусили большую часть, поместили меня в вакуум ожидания, выкрутили внутри чёртову восприимчивость, и любая мелочь способна взорвать, как будто случилось что-то катастрофически страшное. Хочется курить. В последнее время особенно сильно. В разлуке с любимым мои пороки дают о себе знать ярче обычного. И если сигарету мне Эрик простит. Одну, раз в пару недель, когда особенно сильно шалят нервы. Косяк с добротной марихуаной тоже. То порошок или ширево в зудящие вены — я сам себе не прощу. А ведь существует вероятность, что если случится какой-то фатальный пиздец между нами — сорвусь. Хочется курить, я знаю, что у него всегда в бардачке лежит пачка, но упрямо игнорирую это навязчивое желание пару раз затянуться, словно горечь на корне языка смоет горечь, что скапливается внутри. Знаю ведь, что стоит мне дозвониться до него, а следом найти в черте города, разразится буря. Он будет на меня злиться, в очередной раз выговаривать, как не готов мной рисковать, что когда я рядом — у него голова не работает и это мешает. Начнёт причитать, что для него это неизбежность и не существует иных вариантов, а будь его воля, давно отказался бы от ёбаной тени и ушёл со мной подальше в мирную жизнь, но совершил когда-то очень давно ещё сопливым придурком ошибку и стал частью картеля, и теперь оттуда уже не уйти. А я буду слушать, огрызаться, вставлять острые шпильки. Сорвёмся оба на маты, связки натянутся от крика, обида будет душить, а сука скрестись на задворках сознания. Чтобы после задыхаться от стонов, от болезненного растяжения внутри, от губ, что безжалостно метят, от зубов, что оставляют следы. Эрик в такие моменты становится ненасытным животным, резким и жёстким, надорванным и отчаянным, скатывающимся после до пронзительной нежности, заставляя меня кусать свои губы, чтобы сдержать рвущиеся изнутри эмоции. Мы это уже проходили с десяток раз. Когда волна успевает схлынуть — приходит хотя бы частичное успокоение и стабилизация состояния — начинаются бесконечные разговоры с попыткой предотвратить повторение, которое лишь изматывает обоих. Я знаю, что он не сможет смотреть сквозь пальцы на риск, которому я себя подвергаю. Он знает, что лучше, чем я — никто не сможет его прикрыть. Что если откинуть страх, убрать с дороги панику и принять то, что я — не хрустальный и способен на многое — мы можем работать идеальным слаженным механизмом, и мне будет намного спокойнее. Потому что если вдруг так случится, что произойдёт неминуемое — мы или уйдём вместе, или это будет моей сраной ошибкой — никого более не придётся винить. Мне нужно как факт простое и незамутнённое — тупо быть рядом в последние мгновения жизни любимого человека и понимать, что сделал если не всё, то достаточно много, чтобы ему помочь и, вероятно, спасти, что не торчал на ёбаной базе, выстраивая новые, сука, стены, пока он подвергал себя риску. Я не смогу нормально жить, если он где-то вдали от меня перестанет дышать. Навсегда. Я не смогу жить без него, я вариант этот отметаю, я даже мысль допускать о подобном отказываюсь. Но жизнь — сука, жизнь шутки любит нихуя не смешные, жизнь может поставить в позу, и ты не сумеешь сделать ни-че-го. Увы. — Mi amor… — веки беспомощно опускаются, когда он с первого же гудка поднимает трубку. Тихо, хрипло, вкусно звучит. Привычно звучит. Я люблю. Нет, я обожаю, когда он зовёт меня так, это мгновенно активирует все самые чувствительные точки на моём теле. Но, блять, ему меня сейчас этим не отвлечь. — Где ты? — спрашиваю, пусть и могу просто активировать геолокацию его смарт-часов и увидеть точкой на карте. Не один лишь Диего теперь имеет возможность его отследить, и это далеко не вопрос недоверия. Всякое может случиться. Бывают слишком непредсказуемые вещи, которых избежать невозможно, ибо они приходят внезапно. И нужно быть готовым. В этой ёбаной жизни нужно быть готовым вообще ко всему. И — как любит ржать Макс — даже к зомби-апокалипсису. В ответ Эрик молчит, а я уже знаю, что он как раз сразу же проверяет, где я. Не спеша отвечать о месте, в котором находится. Было ведь уже. Плавали. Если я не здороваюсь, не мурлычу ему из трубки, не нашёптываю что-то сорвано и многообещающе — значит, либо я поблизости, либо пиздец как сильно злюсь, и ему это, разумеется, не нравится в равной степени сильно. Эрик молчит. Я тоже захожу в приложение и смотрю — как спустя короткий промежуток времени начинает пульсировать кроваво-красной точкой на окраине Берлина. Там складские помещения, одна из точек приёма товара, откуда после по дилерам распределяется порошок. И судя по времени, очередная партия недавно подъехала, не прошло и нескольких часов. Гонсалес же торчит в Берлине уже третьи сутки. А значит, либо что-то было до доставки — в качестве подготовительных мероприятий, либо ещё будет в ближайшее время. А так как мне не приходили от него координаты — на всякие случай — вряд ли он выдвигался куда-то со своей командой, чтобы ебальнички устранить или пока что просто начистить, дабы позднее выяснить опытным путем, какого хуя они такие смелые и кто за этим всем стоит. Молчит, а я пальцем по рулю постукиваю, слушая его дыхание, а следом щелчок зажигалки. Бесится. Выдыхает дым, пока я губы покусываю, представляя, как обостряются его черты в эту самую минуту и становятся темнее глаза. — Por qué estás aquí, cariño? (Почему ты здесь, сладкий?) Блять… Это запрещенный приём, определённо запрещённый, потому что сколько бы времени не прошло, его испанский… этим низким, чуть рычащим, мягко угрожающим, обещающим наказание голосом — форменная пытка. Я и без того в рабочей форме, обтянут ремнями и чувствую тяжесть беретты в кобуре и пластины, что сжирают гибкость, делая движения более резкими. А это возбуждает. Заводит всегда без вариантов. Я и без того вибрирую как оголённый провод, тело предвкушающе подрагивает, кровь приливает, адреналин всегда отзывается во мне нестерпимым желанием животной ебли. Тело приучено… Мне это нужно до безумия сильно, чтобы, после того как будет пролита кровь, после того как будет выполнено очередное задание и отступит опасность, меня вжало в стену, а задницу распирало от наполненности. Чтобы с болью, резко, быстро и рвано. Чтобы на ближайшую горизонтальную поверхность. Чтобы захлебнуться стоном, а под веками плясали цветные пятна. Чтобы закружилась реальность, пульс зачастил и заложило от ощущений уши. Хочется до писка, до острой боли, что прошьёт виски, до спазмов всех мышц в теле, чтобы изламывало в оргазме как спичку, сжигало в секунды. — Десять минут, и я тебе отвечу. Лично. Никуда не уезжай. — Фил. — Я всё равно вижу, где ты, а гоняться по окраине Берлина, участвуя во внеплановой охоте на собственного мужа — у меня желания ноль, Гонсалес. — Гонсалес… — тянет с тихим рокотом, я слышу, как каждый звук вибрацией выходит из его горла. Он ведь наивно полагал, что после того, как мы разделим на двоих его фамилию, вот так тыкать я перестану. Ибо… Но нет, нет. Ничего не изменилось. Когда он меня бесит или злит, всегда превращается из «Эрика» и «любимого» — в «Гонсалеса». И до тех самых пор, пока настолько сильно и ярко на перемены реагирует, я буду продолжать его этим жалить. Потому что могу. И сука — живущая внутри меня — требует. Беспроигрышная комбинация. — Просто оставайся на месте, я уже близко. Отключаться нечестно. Я ненавижу, когда кто-то в разговоре внезапно бросает трубку, обрывая диалог, и невысказанная часть — просто повисает между двумя людьми. Ненавижу, когда Эрик так поступает, плевать, что может быть безумно занят или куда-то спешить. И в этом мы чертовски похожи. Подобное он ненавидит тоже. Вжимая педаль в пол, перестраиваясь из одного ряда в другой, притормаживая лишь на светофорах, двигаюсь к замершей на карте точке, представляя, как в этот самый момент его бомбит, но он пытается к моему приезду успокоиться. И ведь, казалось бы, только у него из нас двоих действительно горячая кровь и взрывной темперамент. Но… в нашей паре гораздо чаще провоцирую конфликтные ситуации и столкновения я. Получается, что сука, которая не даёт временами даже мне самому покоя, в разы более страшна, чем специи, которыми приправлен мой мексиканский уголь с рождения? Получается, она универсальное оружие против него? Жадную, склочную, эгоистичную часть меня не может усмирить даже такой жгучий темперамент? Он лишь напитывает её нежностью, страстью и любовью, запихивая в жадную глотку, заставляя утихнуть на время. Но сделать ручной и покладистой, послушной и покорной?.. Выходить из малышки бэхи — встречая его тёмный взгляд, видя, как прищуривается, стоя в паре метров, сложив руки на груди — как-то по-особенному сильно будоражит. Быть в чётком фокусе у хищника, отвечать ему взаимностью, сканируя до мелочей, осматривая с носков ботинок и до тёмной макушки. Молча. Неспешно. Хотелось бы нос к носу, но лучше без демонстраций, как бы не тянуло влипнуть в его тёмные губы и зло укусить за то, что мы так непозволительно долго в разлуке, а могли всё это время вместе быть, если бы он не выёбывался и принципиально не оставлял меня на базе. Не хочет рисковать… А мне типа должно быть не похуй на тот риск, которому он себя подвергает раз за разом? — Как всё прошло? — приподнимаю бровь, облизываюсь, видя, как мгновенно его фокус смещается на мой рот, а взгляд знакомо темнеет. Сука… Горячий. Вкусный и недоступный. Дразнит, а ведь ничего не сделал. А я соскучился… Как же я, чёрт бы его побрал, соскучился. — Диего говорил, что должно быть так гладко и сладко, что скучно. — С каких пор он перед тобой отчитывается? — Гонсалес не про ручное животное, не про абсолютную покорность, потому что с таким голосом можно только в мясо растрахивать. И задницу. И нервную систему. Его за подобные интонации хочется и укусить, да так, чтобы след не проходил неделю. И встать перед ним на колени, закрывая своё недовольное ебало стопроцентно уже успевшим приободриться членом. Хочу ему отсосать. Видит, блять, его и Леди, и Дева, я так этого хочу, что приходится сглотнуть вязкую слюну и на пару секунд прикрыть глаза. Потому что голодная сука внутри рычит и скребётся, сука руки свои жадные тянет, сука голодно скулит — рядом её персональная терпкая сладость, рядом тягучие медовые соты и дым, рядом её горчащий хмельной виски, от которого кроет до головокружения. — С тех самых, когда мы сошлись во мнении, что никто лучше меня не сможет тебя — при необходимости — пока его нет рядом, разумеется, прикрыть. — Смысл был ехать, чтобы просто убедиться в том, что я в порядке? Одному… — Гонсалес сегодня у нас синоним с «душнила» и «заебу не прикоснувшись, потому что считаю, что прав». И прав же, несомненно, прав, я своим приездом в очередной раз показываю, насколько импульсивен, когда дело касается его, а ещё — насколько слаб, потому что не могу справиться с эмоциями. Поигрывает желваками, недоволен, значит, не собирался домой, иначе чутка поворчал бы для проформы, но был бы рад, что я рядом. Но Эрик становится напряжённым, особенно когда в его ухе оживает наушник, а он вынужден ответить. И получается, что я как бокал вина к ароматному горячему стейку — пиздец вовремя подоспел. Что заставляет довольно расплыться в ухмылке, пока он разговаривая с одним из членов команды, не сводит с меня тёмных глаз. Стаскиваю зубами с запястья резинку, собираю волосы руками, каждую секунду его отчаянной злости впитывая, стягиваю хвост на затылке. — Я не хочу, чтобы ты ехал со мной. — И я это знаю, но хуй он от меня избавится и сплавит на квартиру или в церковь, куда чаще всего на втором этаже сгружает свои вещи. Я прилипну к нему как жвачка, хрен отлепит. И буду идти по следу голодной крысой, что не жрала неделями свой чёртов, желанный до ахуя, сыр. — Фил… — Ударь меня, Эрик, — шепчу одними губами, подойдя ближе, пусть и не стоило бы. — Давай, один раз, замахнись и влепи пощёчину. Хотя бы её. — Зачем? — не понимает, нахмурившись. Смотрит на меня растерянно, в глазах клубится протест, а руки на груди сложены без движений. — Чтобы убедиться, что я не чёртов хрусталь. И выживал годами в мире чёртовых ублюдков, который, по твоему мнению, вдруг стал для меня слишком опасным. — У нас нет времени на выяснения, — выдыхает и морщится, прислушиваясь к голосу в наушнике, тянется ко мне, цепляя выбившуюся прядь, закладывая за ухо, а я дрожу перед ним как тварь. От соприкосновения кожи с кожей тело мгновенно становится высоковольтным. — Сколько потенциальных объектов? Цель: устранить сразу же или кто-то нужен живым? — Mi amor… — Я в любом случае буду там с тобой, так может, ты посвятишь меня в детали, или мне придётся импровизировать на месте, что лишь ухудшит наше положение? — вздёргиваю бровь, не реагируя на его несогласие, которым он обдаёт меня как волной жара, словно от раскалённой печи пахнуло. Рассказывает нехотя. Бросает резко и недовольно фразы. Вкратце описывая то, что я и без того уже у Гарсия узнал. Кто-то хочет откусить одну из точек. Кто-то, скорее всего, крышуется местными. Кто-то ахуевает, потому что за этим кем-то, вероятно, стоит фигура, что умнее, сильнее и кукловодит по полной, но не показывается открыто. Врагов у Диего сейчас настолько дохуя, что не хватит ни рук, ни ног, чтобы пересчитать по именам. Да он всех и не припомнит. Завидующие, алчные, сбивающиеся вместе шакалы хотят подобраться. И время выбрано идеальнее некуда. Его сейчас испытывают даже условно свои. Почему бы в таком случае не подлезть и под шумок не спиздить товара на пару миллионов? Точку опытным путем уже успели вычислить. С потерями, увы. Что лишь доказало, там не просто мясо, которое обычно живым щитом ставят вокруг более важных лиц, отправляя как смертников, чтобы разложились штабелями и накормили монстра псевдоправосудия. Наёмники там более опытные, вероятно, проплаченный отряд, а это намного опаснее. Потому что те, кто получат бабло после сделки, как правило, надрессированные цепные псы, что имеют определённую репутацию и работают слаженно. Эрик рычит, глядя на меня, раздувая ноздри и обжигая чернеющим взглядом, обещая дома устроить полный пиздец, потому что и без того нервы прогорают как старая проводка, ещё и я со своими капризами блядски невовремя. Ему нужно быть сосредоточенным по максимуму, а не дёргаться на каждый выстрел, боясь, что меня могут задеть. — Ударь меня, Гонсалес, и если в твоей руке застрянут ёбаные осколки, я сяду в машину и сразу же уеду. Давай, — шиплю, подавшись к нему. Всё же нос к носу. Игнорируя то, как начинают от близости дрожать ресницы и пересыхать в глотке. И ничего не стоит сократить между нашими губами расстояние. Ничего не стоит впиться пиявкой и высосать чёртову душу. Особенно видя, как пусть и вибрирует от злости, но смотрит с жадностью и таким знакомым мне голодом. Ничего не стоит, и рука его на моём затылке, проворные раскалённые пальцы на шее, что сжимают сзади, делают меня невъебенно перед ним ослабевшим. И лишь на морально-волевых я сдерживаю жалобный то ли скулёж, то ли выдох, что хочет сорваться с облизанных губ. Пиздец, сколько усилий стоит просто напрячься всем телом и не позволить к себе притянуть. И вот так в считанных сантиметрах. Вот так, чувствуя, как он пахнет дымом. Ощущая на собственной коже горячие потоки раскалённого напряжённого воздуха, смотрю в любимые ореховые радужки и сдыхаю от нужды ощутить ещё ближе и прошептать: сука… я же соскучился, не гони… Не гони меня, я поклялся перед твоими Леди и Девой быть рядом в любой ситуации и состоянии. — Я никогда не сделаю тебе больно, — отвечает мне тихо, проведя скользящей лаской по линии челюсти и убирая руку. Выдыхает слегка прерывисто, морщится как от зубной боли и молча кивает мне в сторону ряда внедорожников, что выстроились неподалеку. Все ждут лишь нас. Во всеоружии и с отданными им распоряжениями. Часть из них меня уже не раз видела. Кивают сдержанно и сразу же взгляд отводят. Уважая Эрика, они уважать меня — как его то ли шлюху, то ли личную крысу — не обязаны даже на треть сраного процента. В их глазах я не имею веса, а иду приложением к куда более весомой в картеле личности. Гонсалес же не просто сикарио, он — правая рука самого Диего, от упоминания имени которого эти придурки готовы ссаться то ли от радости, как обожающие его питомцы, то ли от ужаса, что тот может за малейший проёб уебать. На мне пластины. На них хорошие, но бронники. Гонсалес принципиально отказывается от подобных вещей, утверждая, что в ближнем бою они лишь мешают, а пользоваться стволом, в то время когда управляешься ножом так, словно с ним родился, он предпочитает в последнюю очередь. Ему привычнее подбираться поближе, убивать тихо и чётким профессиональным ударом. Его знают как фокусника, что способен со сталью, которая служит ему верной женой и подругой, танцевать пиздец завораживающе. И он прав, гибкости и амплитуды очень не хватает. Пластины дают ощущение скованности. Но они же жизнь защищают, слабых мест намного меньше, чем в… — Прикрой меня, — прошу, когда, выйдя из внедорожника и подбежав к крупному зданию, полусогнутыми чёрными фигурами мы останавливаемся, а по нам уже начинают палить, успев засечь. Не любители, не просто залупившиеся дебилы, да, чересчур смелые, но глаза у них не на заднице, очевидно. — Фил, — чувствую его хватку выше локтя, сжимает крепко, и могло бы показаться, что просто хочет остановить, но я знаю, что под его горячей ладонью тот самый шов, где закреплён механизм, из которого будут выезжать подвижные пластины, что закроют собой моё тело. Он чувствует их, сука, ну чувствует же, к чему в таком случае это чёртово сопротивление? — Убедился? Мог просто спросить, есть ли на мне пластины, — отрывисто бросаю, встречая тёмный взгляд, в котором водоворотами страх и протест — как давние любовники — сплетаются воедино. Прижимается к шершавому боку здания лопатками, смотрит пронзительно, умоляюще, столько всего в нём намешано, что не выцедить до оттенка, не разложить его чувства на составляющие, на это банально нет времени. А я и понимаю, что он чувствует, и от злости ёбнуть его готов по голове сложносочинённой. Мы рано или поздно об этот камень преткновения сломаем себе ноги и не сможем дальше вместе идти. Я не смирюсь с тем, что он готов меня как ёлочную игрушку — хрупкую, с тонкими цветными стенками — спрятать в комья ваты. Я не смирюсь с тем, что в его глазах — блядский хрусталь, у меня с трудом удалось выжать из него животные порывы в постели, и то, ровно после каждого наиболее жёсткого раза он касается отметин дрожащими пальцами, так долго сцеловывая с моего тела свою страсть, что хочется удавиться, потому что я вижу — жалеет. Вместо того чтобы отпустить себя, потому что мне это до безумия нужно, мне нравится его жадность и сила, нравится его власть надо мной, а он раз за разом чувствует вину, продолжая вспоминать совершённое, продолжая считать, что меня нужно окутывать и не подпускать даже ветер. И я не знаю, как с этим бороться. Затихая на время, позволяю ему это, а после закономерно срываюсь. Сука, живущая внутри, не разрешает молча спускать такое пренебрежение к её потребностями. Суке нужна свобода, ёбаный выгул, на поводке она не способна подолгу сидеть. Суку он своей чрезмерной заботой душит, словно сжал на её шее обе руки. Суку в такие моменты я не просто понимаю, я с ней чертовски един. Потому что я не трепетная девочка-цветочек, мой стебель не настолько тонкий, чтобы его можно было так просто переломить. А ему, похоже, по сей день кажется, что мой силуэт размыт как у призрака, что так рвётся оказаться по ту сторону. — А на тебе ёбаный бронник, Гонсалес. Так кто из нас больше рискует, ответь мне как профи, а не как паникующая за каждый мой чих пизда? — Не хочу на него рычать, но лучше пусть психует, чем трясется. — Думаешь, что мне пойдёт на пользу, если посадишь как растение — в теплицу — на базе? А потом жизнь уебёт. Внезапностью. Она не любит, когда расслабляются, она напоминает о том, сколько в ней дерьма, и когда оно перманентно скапливается — начинает искать выход. Неизбежна опасность. Но лишь ты выбираешь, рисковать ли где-то в одиночестве одному, изматывая этим меня и портя наши отношения. Или наконец осознать, что лучше единым организмом делать то, что должны. Прекрасно зная, что это у нас получится просто отлично. Я не обуза, Гонсалес, я, блять, опытен не меньше чем ты, — шиплю окончание, резанув его взглядом как грёбаным льдом. — Я никогда не говорил, что ты обуза… — О, да заткнись ты, а… — Не время. Лишнее. Где-то снова слышен звук выстрела, всё начинает приходить в движение вокруг нас. Целовать его сейчас — лишний риск. Чёртова минута или считанные десятки секунд, что могут изменить всё. Для выпущенный пули нужно и того меньше. Но его губы, его горькие губы — которые мокро целую, пройдясь языком и чувствуя их мягкость — сводят с ума. Я так блядски злюсь на него. Я так, сука, злюсь. Но оторвавшись от его рта почти мгновенно, не в силах сдержать хриплый стон, когда за затылок притягивает к себе обратно, не позволяя уйти. Это слишком горячо. А ещё это слишком возбуждает. И без того заведённый — отзываюсь ярко, громко, со всей тлеющей внутри страстью, что взрывается словно порох внутри, а поцелуй — блядски опасная и упавшая рядом спичка. Это слишком. В моей руке беретта, которую перезаряжаю на автомате, лизнув в ответ его язык и впустив в себя так глубоко, что приходится запрокинуть голову. Сосёт мои губы, мычит голодным зверем, жмёт к себе за поясницу. Шепчет своё тихое: я так люблю тебя, мой ангел, так сильно люблю, что меня уничтожит даже царапина на твоём теле, пожалуйста. Он поступает нечестно, этим надрывом нанося мне раны намного глубже, чем если бы я получил смазанный удар от смелого придурка со стороны. Слишком. Но я отстраняюсь. Смотрю на него нос к носу, замирая. — Давай быстрее покончим с этим, — тихо, губы к губам снова примагничивает, а его руки на моей заднице с широко расставленными пальцами — полный пиздец. — Пока я не дошёл до того, чтобы спиздить тебя отсюда, только лишь для того, чтобы натрахаться как в последний раз. — Mi amor… — У меня стоит так, словно я пять лет дрочил в собственный кулак и лишь по праздникам, — хрипло и резко, стиснув его нижнюю губу зубами и оттянув её под темнеющий напротив взгляд. — Чувствуешь, как сильно я тебя хочу? — Сука вырывается. Похотливая, голодная, соскучилась, родная, соскучилась до скулежа. Требовательная, ей нужен огонь в ореховых глазах, чтобы их к хренам расплавило как шоколад и сделало жидкими. — Давай уедем, — предлагает, а я на секунду задерживаю дыхание, понимая, что это его манипуляция. Он готов даже оставить свой отряд за спиной, делая непозволительное и осуждаемое, только бы убрать меня отсюда подальше. И я знаю, что он заведён не меньше. Но сейчас играет как никогда грязно, используя мою, свою, нашу слабость друг перед другом. Прижимает к себе так настойчиво, дыханием обжигает за ухом, носом ворот водолазки отодвигает, чтобы к шее подобраться и уничтожить моё сопротивление. Хитрая изворотливая скотина. И ведь могло бы получиться. Почти получилось. Но я не позволю ему подпортить свою репутацию руководящего одним из филиалов Синалоа. На нём ответственность. На мне тоже. За его чувства. — Уедем, когда закончим, Эрик. — Со вздохом отрывается от меня и устанавливает контакт глаз. А я нажимаю на кнопку, что заставляет пластины растечься по моему телу, плотно облегая. — Прикрой меня, любимый, так, как только ты умеешь, даже от пыли. — Резко отступаю. Всего лишь на шаг, а ощущение, что мы кожей срастись успели за мгновение и сейчас болезненно расклеиваемся, отдирая слой за слоем друг от друга, оголяя мышцы и мясо. Он не хочет. Но подчиняется. Из-за угла выныриваю тёмной тенью. Сосредотачиваясь на каждом звуке. Следую вдоль стены, чувствуя его за своей спиной, ступающим след в след. Адреналин впрыскивается доза за дозой. Я скучал по этому ощущению — не крови, что проливается, судя по выстрелам внутри здания и выкрикам смешавшихся диалектов, а мурашкам, что говорят об опасности. Этой атмосфере жестокости, силы, что разливается в воздухе, власти над чьей-то жизнью, роковых случайностей или же намеренных, едва ли не героических действий, что спасают кого-то из своих, когда успеваешь снять ублюдка, прежде чем он нанесёт вред. Этой значимостью каждого в отряде, когда становишься одной из шестеренок в сложном механизме, что слаженно работает, кажется, даже дышит в унисон. Когда-то очень давно это стало едва ли не наркотиком. Смерти не радовали, убивать было необходимостью, но то чувство… что ты не просто просираешь каждый день своей жизни, а вмешиваешься в её течение и вершишь судьбы, намеренно или случайно, особенное. Оно очень отличается от множества других вещей. Оно подсаживает. Я слишком привык к насилию, что является основным инструментом в среде, где я вырос, где жил всю жизнь, где останусь до старости, если выйдет так долго карабкаться. Я слишком к этому всему привык, оно пустило внутрь ростки, и перекраивать себя, став личностью пусть и во многом больной и неправильной, не вижу смысла. Эрик не из того же теста, но состав оказался схожим. Он тоже не сможет иначе, не до конца осознаёт или же просто не признаётся, но если убрать его подальше и от базы, и от картеля, слишком быстро начнёт бросаться в крайности и найдёт себе тень, такую же плотную тень, и в неё нырнёт, потому что иначе не знает как, иначе уже не умеет. И его страх за меня — побочный эффект чувств. Его страх — уязвимость и сигнал от души, что она жива и пульсирует. Его страх — его же человечность. Его страх, как бы ни играл с нами злую шутку, мной очень ценен, потому что пока он так ярко за меня боится и пытается беречь, в нём горит огонь небезразличия. Его страх порой раздражает, ущемляет моё горделивое нутро, намекая на то, как я слаб и мне нужна перманентная защита. Но… его страх — настоящая искренняя пронзающая эмоция, и когда он исчезнет, испугаюсь уже я, потому что, вероятно, в тот самый момент навсегда потеряю. Всё происходит быстро. Как бы Эрик ни возмущался, но не признать, что у нас получается отлично работать в паре, просто не может. Мы чувствуем друг друга без слов. Не нужно лишний раз говорить, что стоит сделать. Не нужно давать оценку происходящему. Мысли синхронны. Опыт позволяет быстро реагировать. Инстинкты ведут вперёд. Рефлексы в теле безупречны. А мне кажется, я слышу в моменты тишины не только собственные выдохи. Я слышу, как дышит он совсем рядом. И это дарит особую близость. Это вибрирует под кожей, наполняя дрожью предвкушения и концентрированного удовольствия каждую мышцу и вену. Всё происходит слишком быстро. Нас оказывается больше. Понимая, что они просто идут как мясо на убой, глава их отряда прекращает сопротивление и сдаётся, чтобы спасти часть своих людей. Он понимает, кто пришёл к нему сегодня, чтобы не просто пошлепать по заднице и с укором помахать пальцем в целях профилактики, а дать качественных пиздюлей, выписав направление в один конец, откуда не возвращаются. Ему хотелось заработать бабла, сейчас он готов к тому, чтобы его перекупили. И нагло взирает на нас, сверкает почти чёрными глазами, что видны в прорезях балаклавы на его голове. И «объект» можно было бы убрать. Как и остаток его людей. Нет строго установленных правил, кодекса чести у бесчестных ублюдков вроде нас и всего остального. В картелях, особенно крупных, вообще свои «законы» давным давно наводят своеобразный порядок. И никто бы не осудил, если бы мы зачистили до конца точку. Вероятно, так и стоило бы поступить. Только мы прекрасно понимаем, что перед нами наёмники, которые очень хорошо натасканы. Перед нами рабочие руки, и если они готовы быть перекуплены, какими бы ни были риски в будущем, что найдётся шире карман и они снова свалят к другому хозяину, упускать возможность усилить свои позиции станет только глупец. Эрик мог бы принять решение сам. Ставить в известность Гарсия его никто не обязывал, это его песочница и совочки — как и пиздюли по буйным головам ведёрками — раздаёт по собственному усмотрению. За бюджетом и затратами Диего никогда не следил, абсолютно доверяя своей правой руке. Не стояло вопроса о том, целесообразно ли сливать бабло на те или иные нужды, да даже если бы Гонсалес снял шестизначную сумму со счёта только для того, чтобы зависнуть в самом крупном казино в мире или купить себе самолёт, просто потому что хочет, тот не сказал бы ему ни слова протеста. Разве что подъебал бы на тему растущего аппетита. Эрик мог бы просто договориться с теперь уже условно нашими людьми. Разобраться с формальностями оформления, что даст хотя бы видимость ответственности, которая возлагается на плечи новоприбывших. Но зачем-то демонстративно даёт мне свой ствол, а сам набирает Гарсия, чтобы на громкой связи всё обсудить. Диего, естественно, подъёбывает. Диего серьёзен, тех, кто его знает, не обмануть игривым тоном и попытками в чёрный юмор, когда он шутит на тему того, могут ли они быть досмерти ему преданы или преданы лишь в смерти. Диего весело, пиздец, он забавляется на тему того, что главный в отряде сегодня трахнул саму Белую Леди с благочестивой руки доверенного самого главы картеля. Диего заставляет Эрика сжимать всё сильнее челюсть, но не делать попытки его заткнуть, пусть и стоило бы. А после просто бросает фразу о том, что, кажется, у преданности цена с каждый годом, а то и днём повышается, скоро даже у самых богатых людей мира не хватит ресурса, чтобы эту чёртову суку купить. А может, она уже и вовсе не покупается, а лишь делает вид? — Клофелинщица она, hermano, преданность эта ваша, а клофелинщицы лишь наёбывают. А тех, кто меня наёбывает, я убираю как крыс, за одним единственным исключением, sí, cariño? — летит шпилька от Диего в мою сторону. Привычная. Оттого не трогает даже на треть. Но Гонсалеса бесит, пусть это и вижу лишь я, остальные слишком сосредоточены на исходе сегодняшнего дня, пока на территории уже остывают тела, а раненые истекают кровью. Всё заканчивается слишком быстро. Неожиданно отчасти. Однако важнее всего в данном случае результат. И то, что товар, который пытались увести из-под носа, а это принесло бы ощутимые убытки, оказался возвращён до последнего грамма на склад, а значит — немедленно вступит в оборот и проблема будет устранена практически без потерь. Всего за несколько часов решаются организационные вопросы. Система снова работает без сбоев. Те, кому требовалась помощь — получают её от медиков, которых давно прикармливают из кармана, разумеется, инкогнито, конфиденциальность ведь превыше всего. А попасть в базу к федералам никто не спешит, они и без того озверели, благо не в Центре, а далеко за пределами. Всё заканчивается… Только тело не успокаивается даже спустя время. Возбуждение внутри затихает зудящим ощущением под чувствительной наэлектризованной кожей. Пересечение взглядов, мимолётные, якобы случайные касания, коротко блеснувший влажный кончик языка по губам, как острый росчерк клинка, оставляющий след. Отошедшая в сторону опасность немного снижает накал, но лишь немного. Я соскучился по своему мужу, и как только появится возможность, окажусь на его коленях, с удобством седлая крепкие бёдра, чтобы объездить, пока он будет пытаться до меня дотянуться, но не сможет… Я свяжу его чёртовы руки, просто чтобы за сегодняшние выебоны отомстить. Дорога на внедорожнике выходит молчаливой. После долгого обсуждения кучи организационных мелочей Эрик, вероятно, так заёбывается, что хочет комфортной тишины. И можно было бы сразу же поехать в церковь, но на окраине торчит как неприкаянная малышка бэха, которую нам могли бы позже подогнать, или мы могли бы сами за ней смотаться. Но нам обоим, вновь синхронизировавшимся, проникнувшим друг в друга без остатка с каждым вдохом, хочется раскалиться на медленном огне, оттягивая неизбежное. Я чувствую его. Чувствую так сильно и внутри, и вокруг, он — словно плотный туман, давно накрыл меня собой, проник в лёгкие, забил до отвала. Только не душит — ласкает, потрескивает, словно я вдохнул электричество и теперь оно не только под кожей или в крови. Я чувствую. Порой кажется, наша связь не просто то самое необъяснимое описание особой эмпатичности к собственной паре, не только лишь взаимность ощущений и чувств, а мистическая составляющая, которую не стоит даже пытаться идентифицировать. Она есть. Она пульсацией об этом напоминает, когда, прикоснувшись к запястью Эрика, чувствую толкнувшийся мне в подушечку пульс, который в идеальном резонансе с моим сердцем сейчас бьётся. Аномалия. Он весь моя аномалия. Он весь подаренный мне, врученный, неидеальный, но, сука, идеален, когда вот так смотрит открыто, и взгляд его говорит всегда в разы громче даже самых прекрасных слов. И я знаю, что там повисает неозвученной тенью. Он снова хочет начать изъясняться о том, что подобные сегодняшним выходки недопустимы. Что я должен быть в порядке, а он должен быть спокоен и сосредоточен, а не раскачиваться на качелях, где вместо тросов — его нервы. — Не надо, просто не начинай, — прошу, когда, пересев в бэху, выдвигаемся в сторону храма. Эрик курит, выдыхая дым в форточку. Я, убрав пластины обратно в швы, смотрю то за дорогой, то в его сторону, пытаясь понять, насколько всё запущено и какие последуют после откаты. — Этот разговор у нас возникал как минимум десяток раз. — И я говорил тебе ровно столько же, что конкретно поможет решить эту проблему, — фыркаю, решив не повторять и без того очевидное и знакомое до слова нам обоим. Я не попугай, мать твою. Не он. Но Гонсалес вынуждает. А как доказать барану, что, разогнавшись и въебавшись в стенку — он её не разобьёт, а всё, что повредит, это собственную упрямую голову — понятия не имею. И кто из нас конкретно в данной ситуации баран — тоже. Диалог не клеится. Раздражение нарастает. Утихнувшая на время злость поднимает голову. Взбудораженное тело, остатки адреналина в крови, гудящие от напряжения мышцы и общее состояние, что так далеко от нормы, буквально вынуждают дать волю эмоциям. И либо проораться на собственного мужика от души, либо кричать под ним от кайфа. Диалог — провальная стратегия для решения подобного конфликта. Утомило давным давно обсуждать одно и тоже и ходить по кругу. Он не понимает, что конкретно я хочу. Я не способен правильно объяснить ему это, подобрав верные слова, чтобы попасть в цель и желаемого добиться. Диалог стоит вести телами, когда в голове множество противоречий. Порой слова всё только блядски сильно портят. И сейчас, если я открою свой рот, мы сведём всё к очередному витку выяснений, что ни к чему не приведут. Досадно ли? До ахуения. Но как изменить эту цикличность повторяющихся событий — в душе не ебу и подсказать некому. Этого просто никто не поймёт. С Максом разговаривать о подобном, как выстрелить себе же в ногу, он просто встанет на сторону Эрика, и хоть колом ему по горбу чеши, однохуйственно никакого толку не будет. Потому что меня же надо беречь. Как он свою куколку держит в райском саду, подкармливая деликатесами и обвешивая дорогими цацками вычищенные перышки, не подпуская к нему на расстояние сотни метров ни одну подозрительную личность. Свят даже не понимает, в каком плотном кольце живёт каждый чёртов день. С каким сопровождением передвигается и насколько чётко и ежеминутно всё контролируется. Он не осознаёт всю глубину вовлечённости своего мужика в это. Макс как одержимый пробивает информацию едва ли не о каждом проходящем мимо пацане, чтобы, не дай бог, это не оказался младший брат Мара или ещё какого ублюдка, с которым в прошлом кто-то из них мог пересечься. Уровень угрозы для его куколки снижен до рекордного показателя. Так дотошно не охраняют даже сраного мэра города. И если Свята это устраивает — жить в этом плотном коконе псевдосвободы, то я не готов быть просто красивым украшением с вычесанной шёрсткой и дорогим ошейником на ёбаной шелковой подушке. Храм встречает запахом пчелиного воска, сушёных трав и всё ещё не выветрившегося свежего дерева. Здесь не так уж давно была проведена реставрация и ремонт. Заменены старые дверные петли, выложены мозаичные полы, восстановлены лавки. Фрески, витражи, лики святых. Я не разбираюсь в священнослужителях, тема веры для меня по сей день сложная, но я принимаю как факт, что это важно для Эрика, и готов его поддержать. И если ему действительно нравится эта церковь и необходимо, чтобы она функционировала, то… Пусть будет так. Не вижу смысла возмущаться или противиться этой блажи. А ещё мне чертовски нравится затаскивать его наверх и где-то в углу или небольшой комнате зажимать. Шептать о том, что он грешный-грешный-грешный, такой плохой и потом придётся молить Деву, чтобы простила ему слабость в моём лице. Шептать с довольной ухмылкой, видя, какие тёмные его глаза, когда опускаюсь перед ним на колени и зубами расстёгиваю ширинку, не отводя взгляда, впитывая всеми фибрами каждую микроэмоцию. Он даже если бы хотел меня остановить — ведь мы же в церкви, блять! — не может и сдаётся моим искушающим словно дьявол губам, о чём на испанском хрипит, пока я вбираю глубоко в глотку окрепший член. Он ни разу не пробовал сам проявить инициативу в этом святом месте. А меня заводит, а у меня вместе с сукой черти хороводы водят по кругу и хохочут как безумные. Гонсалеса хочется опорочить, чтобы потом смотреть из дальнего угла, как он встаёт на колени перед алтарём и молится, сжимая крестик. В эти моменты Эрик — уникальнейшее из зрелищ, что мне удавалось увидеть в этом прогнившем до самого дна мире. Тот, кто проливает кровь без зазрения совести, тот, кто трахает себе подобного, тот, кто одним лишь взглядом может прогнуть и подчинить — становится покорным и почитающим, преклоняющим и колено и голову. И это не должно было превратиться в фетиш. Превратилось. В храме сегодня тихо и никого нет. Служба, насколько я помню, будет через день, в будни сюда приходят только по острой необходимости. Нам же, разумеется, можно вломиться даже посреди ночи, так как само здание, как и земля вокруг него, принадлежит Эрику. Чёртов свадебный подарок Гарсия. Оборжаться бы, да не смешно ни капли. Особенно зная, насколько это важно для Гонсалеса. Диего чувствует его. А я временами ему завидую. Потому что в тех вопросах, в которых у нас разногласия — у них идиллия. На второй этаж поднимаемся молча. Небольшая комната со скрипучим полом и скудным наполнением встречает спёртым воздухом, и я по привычке распахиваю окно сразу же, не переваривая, когда нечем дышать. Осматриваюсь, отмечая, что кто-то убрал слой пыли и всё выглядит если не жилым, то, по крайней мере, пригодным. И пусть в Берлине у меня есть квартира, оставленная когда-то отцом, в которой мы жили сначала с Максом, а после с Эриком. Вместо того чтобы ютиться там, отчего-то всё чаще оказываемся в стенах церкви, как будто именно здесь ему в разы спокойнее. Как будто в квартире его душат воспоминания, напоминая о бесконечной гонке в попытках обогнать алчную смерть. В комнату врывается потоками свежесть. Я молчу. И Эрик молчит, но поворачивается ко мне лицом, внимательно смотрит, руки держит в карманах брюк, а я слышу, как пощёлкивает зажигалкой, что всегда делает, когда пытается найти какое-то экстренное решение, напрягая собственные хитровыебанные мозги. Он умный мужик, в чём-то даже чрезмерно, но иногда лучше бы выключал голову и позволял именно инстинктам вести — нам обоим стало бы легче. Инстинкты приняли бы меня за своего и не отталкивали за спину подальше. Как это делает судорожно сжимающийся в панике разум. А ещё им руководит порабощённое чувством сердце. Не логика. Если бы она, он давно признал бы, что когда мы работаем вместе — результат в разы более впечатляющий. — Тебе стоит забрать бразды в свои руки, встать у руля базы, Кваттрокки всё равно разрывается на две страны. И большую часть времени именно ты руководишь процессами. — Мечтаешь приклеить меня к тому куску земли, чтобы я за пределы вообще ни при каких условиях не вырвался? Большой вольер, одобряю, только я не сраный лис, которому нужен комфортный выгул. — Бесит. Так бесит, боже. Так сильно бесит, что у меня начинает ныть челюсть оттого, как я резко оскаливаюсь на него. Сука. Возьми, говорит, бразды в свои руки, управляй целиком! Я могу, но это свяжет меня. Опутает каждую конечность сраным канатом и не отпустит уже никуда. Стать во главе, значит, прекратить выполнять грязную работу. И пока он будет кататься в Берлин, я буду деградировать на базе, иногда вырываясь на встречи с братом. Перспективы унылые донельзя. — Я не хочу спорить, — и снова этот тон. Словно мне должно стать совестно. Словно он не отчитывая — отчитывает. Считает, что прав, а я капризно отказываюсь слушать и слышать. Весь из себя полон рационализма. Мудрёный, сука, опытом. — Знаешь, в чём твоя проблема, Гонсалес? — Вижу, как сильнее стискивает челюсть, окатив жаром взгляда. — У меня нет проблем. — А у меня флэшбеки, словно я вернулся в один из наших разговоров ещё в Берлине. Когда он не слышал то, что я пытаюсь донести, и это приводило к печальным последствиям. — У меня строптивая сука в графе семейного положения в паспорте. Капризная, свободолюбивая, гордая сука, — проговаривает, а я, вздёрнув бровь, двигаюсь к нему. Медленно. Но приближаясь крошечными шажками. — Не сквернословь, — выдыхаю, подойдя нос к носу. Склонив набок голову, смотрю в его тёмные глаза, изучаю грубые черты лица, то, как поджал недовольно губы. Впитываю усталость, которой фонит. И не в физической измотанности дело. Любит, но до чего же упрямый придурок… — Сука — самка собаки, cariño… — Скользит от глаз к губам, неспешно ласкает взглядом. — Только чёртова самка — не я, упрямый ты баран, — с шипением тяну в тёмные губы напротив, так близко, что улавливаю его горчащее дымом дыхание. Заводит ли? Это самая естественная реакция на него, на уровне рефлексов, стоит лишь оказаться ближе, как все системы в теле коротят, словно происходит замыкание, разливается внутри хаотично энергия и к нему тянется. И не стихает. Казалось, должно же стать стабильнее? Стало. Но слабее? Нет. — Прекрати это. — Стоит мне прекратить, как ты выпилишь мой мозг, троекратно приложив усилия. Потому что тогда ты скажешь, что если мне всё равно, значит, стало целиком похуй. — Не сквернословь… — выдыхаю снова, видя, как сверкает глазами, что становятся темнее с каждой секундой. Ведёт от близости. Моего прирученного зверя ведёт, вон как ноздри трепещут, запах мой втягивает и сглатывает ставшую вязкой слюну. Я смысл сказанного им понимаю уже с перебоями. Продолжить можно потом. После того как… Набрасываюсь одичавшей сукой. В рот его влипая до боли, сталкиваясь в лобовую. Удар отдаётся в челюсти, но его руки ловят меня в капкан мгновенно, вжимая с силой в крепкое тело. Вжимая и его сердце, мне в грудину ударяет словно огромный кулак, выбивая из моей глотки стон, тихий, хриплый, требовательный. В губы… моим языком облизанные. Вкусно… — Поехали на квартиру, — слышу сквозь гул крови в ушах. А руки его раскалённые, что даже через слои ткани обжигают, скользят мне под водолазку, успев стащить куртку. Спрашивается, когда вообще? Я даже не заметил, так самозабвенно его рот вылизывая, словно не целовал годами. — Хуй тебе, Гонсалес, сегодня ты со мной здесь согрешишь, — ухмыляюсь криво, толкая резким ударом в плечи. Открытыми ладонями, видя, как, покачнувшись, всё же успевает найти баланс и удерживает равновесие. — И лучше тебе не сопротивляться, — хрипло, тихо, рокочуще, подбираясь к нему снова. За его спиной небольшой двухместный диван. Я не уверен, что он раскладывается. Мне это без нужды. Я хочу на бёдрах Эрика двигаться, сжимая на шее прямо под челюстью руку, вдавливая его кадык внутрь, контролируя даже дыхание, пока он глубоко у меня внутри. — Фил… — Mi amor, любимый, mi amor, — исправляю и делаю резко подсечку, а он, не ожидая подвоха, летит на диван, оказываясь там полулежащим. Приземление не слишком мягкое. Диван — сука старая, скрипучая. Половицы тоже. Стены тонкие, звукоизоляция тут настолько хуёвая, что если будет копошиться под потолком на чердаке мышь, при желании услышишь внизу у алтаря. Разве что заглушено всё будет песней или молитвами. Расшнуровываю ботинки. Вышагивая из них, и плевать, насколько чисто. Последнее, что меня волнует — это носки и то, будут ли на них следы. Похуй. Расстёгиваю ленты-ремни на бёдрах. Ремень на поясе, откидывая его с грохотом, с которым сталкиваются нож и пряжка с деревянным полом. Пуговица под тёмным взглядом выскальзывает из петли, ширинка оглушает резким звуком, бьёт по чувствительным перепонкам. В тишине, где слышно лишь наше дыхание и копошение снизу, каждое мгновение — словно истошно кричащая птица в чернильной ночи. По бёдрам соскальзывают штаны, бельё падает следом. Если бы взглядом можно было изнасиловать. Он бы сделал это уже множество раз. А меня завораживает то, как двигается его кадык. Как, запрокинув на спинку голову, дышит и ничего не говорит. Стискивает руки в кулаки, зачем-то сдерживается, похоже, решил, что мы просто подрочим или я снова ему отсосу. Не более. Но не сегодня. Хватит уже беречь это место от похоти, которая из меня сочится. Это неизбежно. И прощение у Девы за нестерпимое желание я точно не стану просить. Расстёгиваю ремни портупеи. Все три штуки, что крепко перетягивали мой торс словно объятия, из которых Эрик меня никогда бы ни выпустил. Опускаю аккуратно на пол вместе со стволом в кобуре. Сдёргиваю водолазку, сведя вместе лопатки, чувствуя, как скользит по позвонкам дрожь. Я обнажён перед ним — он одет полностью. На мне лишь носки и его взгляд. А ещё смазка в руке, что достаю из кармана штанов, многообещающе ухмыльнувшись, видя, как отрицательно покачивает головой, но стоит мне оказаться на его коленях, как с громким шипящим выдохом влипает в мои губы обезумевшим животным и начинает сжирать. Мне плевать, можно ли. Осуждается ли. Чьи там чувства подобное может оскорбить. Я в него влипаю, вжимаюсь, о ремни портупеи царапаю кожу. Бёдра раздвигаю шире, пачкаю его одежду влагой, что сочится из члена, мажу головкой по ткани, дрожу и хрипло выстанываю, стоит ему стиснуть мою задницу обеими горячими руками. — Сегодня ты согрешишь здесь, а завтра будешь грехи замаливать, — змеем шепчу, «змеем» он меня и называет едва слышно, но не сопротивляется, когда портупею расстёгиваю, стаскиваю и отбрасываю в сторону. Задираю до груди водолазку, а после перекидываю через голову и за спину, пока не опомнился. Рукава сползают, руки в них прячутся, а я беру за концы, стаскиваю их, фиксируя. — Зачем? — спрашивает, дёрнувшись, а я туже стягиваю. Узлы завязываю. Так себе конечно способ его обездвижить и поможет на время, но мне блядски хочется власти над ним. Именно здесь. Именно сейчас. А сука не привыкла себе отказывать. Сука на ёбаном выгуле. — Чтобы не появилось соблазна меня остановить… — Дёргаю за пряжку его ремень, резким движением из шлёвок вытаскивая. Пуговица. Ширинка. Стояк в моей руке тяжёлый, каменный, головка влажная, горячая и дрожь взаимная. Мгновенная. — Знаешь, насколько сильно я ненавижу, когда ты уезжаешь? — Я тоже не получаю удовольствия, когда ты далеко, — мягко говорит, но этот рокот животный из голоса уже не выцедить. — Знаешь, каким беспомощным, скованным по рукам и ногам и безнадёжно недооценённым я себя чувствую в эти моменты? — Выдавливаю себе на пальцы смазку, завожу за спину руку и обильно наношу на дырку, которую расслабляю, чтобы впустить в себя безболезненно. Несколько долгих дней там была лишь пустота. А тело, замершее в ожидании, желало своей дозы наполненности. И сейчас каждый нерв вибрирует в одобрении, тело готово получить своё заслуженное, положенное удовольствие. И сука. Тоже. Готова. Для него… Лишь для него вот так, чёрт возьми. Всегда. — Это не так, ты же знаешь. — А ещё я знаю, что не слабее тебя, любимый. Не менее опытный. И никто никогда не прикроет тебя так, как делаю это я. Потому что никто никогда не будет так сильно и всем своим существом тебя любить. — Я… Не хочу терпеть. Хочу, чтобы с болью. Чтобы травмируя обоих. Чтобы с адреналином, что начнёт впрыскиваться в кровь. Чтобы не мог он говорить, лишь слушать и ахуевать. Хочу сам ахуеть. Гель на его член льётся густо. Смазываю обильно, снова на пальцы выдавливаю, внутрь протискиваю так много, как только возможно. У него толстый член. У меня тонкие пальцы. Но травматично не будет, если всё делать с умом, а не как еблан — себе же вредить. Говорить ему не даю. Не целуя даже, просто вжимаясь губами, пока смазываю обоих, а после к дырке притираюсь головкой, чтобы начать медленно, но неотвратимо опускаться. И преимущество этой позы как раз в том, что у меня полный контроль. А ещё я могу развести в стороны свои ягодицы и помочь собственному телу принять в себя член. До самого корня. А после замереть, ощущая взаимную пульсацию и начавший шакалить как безумный пульс. — Ты упрямый придурок, который решил, что меня нужно спрятать в вату как хрусталь. Вместо того чтобы иногда потакать мне и звать самому, проявляя этим уважение и показывая, что считаешь сильным, равным, тем, кто заслуживает твоё безусловное доверие, — сидя на члене, рассуждать о важном сложно. Сложно, когда его губы по моим скользят, когда пью горячее горькое дыхание, когда лёгкие зудят от концентрации его тяжёлого, но такого любимого запаха. — Я доверяю тебе даже больше, чем себе, mi amor, — сорвано, не выдерживая, хрипом, когда чуть приподнимаюсь, совсем немного и снова насаживаюсь. — Я безумно боюсь тебя потерять, это меня уничтожит, — перемежая с поцелуями. Влажными, ласковыми, со страстью, которую за глотку удерживаем, потому что рано срываться в безудержный скач. — Я тоже, еблан ты слепой, я тоже боюсь, что пока ты рискуешь собой, я сижу и позволяю тебе это делать и в любой момент могу потерять, а после буду винить, что меня не было рядом и я не помог, не закрыл, не защитил, не вытащил. Пойми ты уже наконец, это же на поверхности лежит! Лучше вместе мгновенно, чем друг друга хоронить, — не даю ответить, с силой вжимая его за горло в спинку дивана. Влипая в приоткрывшиеся губы укусом, начиная вместе с тем двигаться, привыкнув к наполненности. Дурея от интенсивности ощущений. Будоражит понимание, где именно мы находимся. Будоражит его мнимая беспомощность, то как на его члене скольжу, запрокидывая голову, содрав с волос резинку, позволяя им рассыпаться по плечам. Будоражит врывающийся в комнату ветер из распахнутого окна, до мурашек, что по телу разбегаются, будто испуганные. Будоражит, будоражит так сильно, что от возбуждения плывёт в глазах, а из глотки вырываются несдержанные стоны. — Тише-тише, ангел мой… — хриплый шёпот мне в шею, его губы на моей коже, он не дотягивается до моего рта, он не может заглушить, а значит, нас, скорее всего, услышат. Вероятнее всего, нас уже слышат. И скрип старого дивана и мой сучий эгоистичный демонстративный восторг. — Падшее создание, насквозь грешное, Madre de Dios… — Чувствуешь меня? Чувствуешь? — вырывается полупьяно, в голове шумит так сильно, словно я скоро отключусь, а вдоль позвоночника стекает капля пота. Щекотно. И снова мурашками обсыпает безжалостно. — Ты сама нежность, шелковистая гладкость, в тебе как в раю, — отзывается и сдёргивает с рук собственную водолазку. А пальцы вжимаются мне в бёдра. Помогает двигаться, прижимает ближе, притягивает, целует жадно, так глубоко и мокро со старта, что я едва ли не давлюсь его языком и слюной, что стекает к подбородку. Слизывает её и снова влипает в мой рот, сосёт мне губы, подаётся бёдрами навстречу в идеальном ритме. — Я сейчас кончу, — задушенно хрипит, а я от кайфа протяжно выстанываю, пытаясь держать открытыми глаза, встречаю его тёмный взгляд. И мне так льстит, что не может сдерживаться. Что так сильно вставляет, что не прошло и пары минут, а он уже близок к тому, чтобы затопить меня изнутри спермой. — Тише, остановись… — Гладит по спине, по шее, за затылок снова ближе тянет и стонет, а я дрожь его тела чувствую и наоборот ускоряюсь, сжимая внутри, впитывая каждую секунду несдержанной реакции, такой искренней и яркой. — Пожалуйста, бля-я-ять… — тянет хрипло, а я лишь резче бёдрами работаю, понимая, что и сам близок, уже раскачиваюсь у самой грани. Обожаю этот момент, когда каменеет под моими руками, на секунду закатывая глаза с дрожащими ресницами и напряжённым горлом кончая. Вены проступают, каждый рельеф, каждая мышца, кажется, даже сердце его в этот миг замирает, чтобы после особенно сильно ударить в рёбра и начать разгоняться неистово. Обожаю ощущение вязкой горячей спермы в заднице и как член его пульсирует, извергаясь. Обожаю то, как дотрахивает, выплескиваясь. Стискивая пальцами мои бёдра, перестав себя контролировать в этот момент. Самый настоящий как никогда. Но ещё больше обожаю с его члена сниматься, чувствуя, как из меня вытекает смазка и сперма, подтягиваться выше, вставая на колени по обе стороны его бёдер и направляя член на его лицо, кончать самому. Видя, как смотрит на меня, как на его губах оседают жемчугом густые капли, как облизывается и топит в остроте желания. В чёртовом ореховом море, что в себе давно утопило. Мы снова ничего не решили, вероятно, никогда и не сможем. Он будет подкармливать мои срывы, идя на поводу у капризов. Укутывать в мягкую вату, накручивать на мою шею шарфы, греть руки и притаскивать раз за разом перчатки или термос с горячим чаем. Он будет укрывать одеялом, если открыты окна, и плевать, что рядом с ним так жарко, словно в блядском котле в самом аду. Он будет заставлять носить шапку, подштанники, тёплые носки и запрещать делать дома сквозняки в моменты, когда я нахожусь в комнате. Он будет душить, а я снова ему на время это позволю, потому что мы оба правы. Ему нужно иногда звать меня с собой. А мне не шипеть на чрезмерную заботу, потому что в момент, когда её станет меньше, я начну истерить, утоплюсь в панике и откровенном ужасе, что он начал охладевать, а это пугающий и очень хуёвый расклад. Мы оба правы. И оба неправы в то же время. Но мы взрослые люди, устоявшиеся личности, которые просто обязаны непримиримыми сторонами всё же соприкасаться, пусть и царапаемся время от времени о шероховатые углы. Я люблю его. Я люблю его бесконечно сильно и очень ценю то, как он отходчив и нежен, даже если чертовски злится. Я люблю его. А он стоит на коленях рядом с алтарём и молится за меня Деве, благодаря раз за разом, что она позволила мне дальше жить. Молится, чтобы оберегала и не подпустила болезнь. Молится каждый раз, когда оказывается в стенах церкви. А я временами на коленях рядом с ним стою, разделяя таинство его веры, пусть самому и не получается проникнуться до такой степени. Я люблю его. А он всё ещё умеет как заботиться, так и заебывать, и это неизменно. Неизменным и обязано быть. Потому что от идеальности мою суку стошнит. Сука любит качели, да так, чтобы взлетая к небу, после падать ебалом в асфальт. Сука напросится ещё не раз. А Эрик, мой Эрик, мой подарок судьбы снова её удовлетворит, досыта накормив. Потому что даже её — строптивую тварь, что требует так много и часто концентрата эмоций — он давно полюбил.