Свинец

Ёбаная ночь исповедует похлеще долбаного священника. Полупустая бутылка виски вместо распятия. В отполированной поверхности барной стойки собственное отражение, сука, просто убийственное. Глаза горят, пламя так ярко лижет зрачок, что звание Сатаны, которое я заслужил с десяток, а то и более лет назад — кажется более чем оправданным. Сигарета тлеет между застывших пальцев, кончик, как выпавший из самого ада уголёк, бросает оранжево-алые отблески. Послевкусие от собственного проёба жгучее до изжоги, или тому виной алкоголь как единственное наполнение желудка за практически сутки? Заебало… Ёбаная ночь пробуждает страхи, сталкивая с самим собой. В темноте смотреть на себя — как стянуть чёртову кожу и оголить суть, что скрыта под множеством слоёв, которые как одежду натягиваешь, отказываясь показывать начинку кому ни попадя. Ёбаная ночь не позволяет мне сегодня уснуть, упаковывает как шмат кровоточащего сожалением мяса в вакуум, стискивает, сука, и вынуждает прокручивать до мелочей насыщенность подошедшего к концу дня. По минутам, блять. А я бы забыть хотел. Или наоборот, выцедить до деталей, разложить каждую мелочь по отдельности, проанализировать и выбрать тактику, которой буду следовать, потому что не могу, не хочу и не стану спускать на тормоза подобную чужую дерзость. Ёбаная ночь такая тихая, а моё дыхание настолько громким кажется вместе со стуком сердца, что я слышу изнутри, давно стянув наушник и погрузившись как под толщу воды… Слуха почти не осталось. Грёбаный инвалид на страже королевской семьи. Умора, нахуй. Ёбаная ночь раздражает, но вместе с тем старается успокоить, скрывая во мраке, а я смотрю на собственное отражение в почти зеркальной поверхности и вспоминаю, о чём толкуют психологи из ребцентра моей куколки. Хуйня про то, что, мол, порой стоит встретиться с самим собой и пристально всмотреться в свои глаза, задать себе как можно более откровенные вопросы и ответить на них максимально честно. Это якобы поможет понять, верному ли пути следуешь. Поможет понять: не врёшь ли, не утонул ли в заблуждениях, не заблудился ли среди лживых ориентиров? Когда-то на базе Фил попробовал встряхнуть меня подобным образом, вынудив признаться, что больше всего в жизни я боюсь того, что Свят сумеет без меня жить. Что я и вправду заменимая переменная, далеко не константа. Могу ли я сказать, что этот страх по сей день жив? Могу ответить, что я не хочу, чтобы он один в этом сраном гнилом мире остался, хочу рядом с ним быть до последнего стука своего разъёбаного сердца и много дольше, если что-то и правда существует на той стороне. Могу ответить, что я без него здесь точно не остался бы. Если и есть куча вещей, что в моей жизни пусть и с трудом, но заменимы — он незаменим. Точка. Ёбаная ночь втягивает меня в меланхолию, разбавленную тихой яростью, что набирает градус внутри. Кровь понемногу превращается в лаву. Близится срыв, и я понимаю, что ни один ебучий психологический приём мне стопроцентно не поможет — поможет лишь месть, ответ виновника за свершённое, настигнувшие это уёбище последствия. А с собой вот таким сталкиваться один на один я бы не хотел. И не хочу. А сталкиваюсь — глаза горят лишь ярче, злость ощущается сильнее. Ненавижу, когда ему болит… На отполированной поверхности барной стойки следы от конденсата. Прозрачные ледяные капли, что стекают со стакана, где на пару пальцев виски и плавает подтаявший кубик льда. Я хотел приглушить фон внутри после произошедшего, опрокинув в себя чего покрепче, только сколько бы не выпил в итоге — нихуя не берёт. Входит будто вода, пара десятков глотков смочили горло, в котором до сих пор стоит ком из страха, что не проглотить, не выхаркать, не протолкнуть ничем, а хмеля в голове так и не ощущается. Я кристально чист и до обидного трезв, а хочется ужраться в сопли, чтобы не надрывалось где-то за грудиной и не частило. Потому что развязку я никак не смогу ускорить, нужно дать этому всему время, чтобы настоялось и высеялся осадок, а уже после идти и исправлять, уничтожать и мстить. И вроде за годы привычным стало. На привязи у короля бойцовской псиной, что охраняет, я отогнать успел не одного ублюдка, окропляя Центр кровью тех, кто против Басова рискнул выступить. У него были, есть и всегда будут враги, много врагов, ещё больше тех, кто метит в конкуренты, и бесчисленное количество угроз — как мошкара летними вечерами прибивается и назойливо лезет в глаза. И вроде за годы есть сотни отработанных схем. И без сраных осечек, почти филигранно была выстроена целая система и мной лично отобрана каждая голова, что отвечала за безопасность передвижений и объектов. И, сука, проёб на пустом месте. И ладно бы с кем-то другим. Было бы неприятно, но не настолько зацепило. Но с ним?.. Сука. По отполированной поверхности барной стойки ритмично постукивают беспокойные пальцы. Меня потряхивает, и я не могу себя остановить от хаотичных жестов в попытке сбросить хотя бы каплю напряжения. Рвануть бы сейчас в спортзал и отхуярить грушу, сорвав её с длинной цепи, выпотрошить как уёбище, что покусилось на самое святое в моей жизни. Но в зале я не услышу, нужен ли ему, я и наушник снял всего на десяток минут, чтобы чуть сбавила обороты насилующая виски боль, череп готов расколоться, мигрени, вместо того чтобы стихнуть, лишь агрессивнее нападают. Врач говорит, что стоит чаще снимать аппарат и давать организму периоды тишины. И вроде смирился давно с тем, что всё изменилось… А контроль кажется в тишине попросту утерянным. Непозволительным. Невозможным. Контроль больше воздуха нужен мне. Контроль над всеми сферами жизни, иначе внутрь врывается хаос. А хаос всегда несёт за собой последствия. И давно ведь, сука, привык к подобной хуйне, годами провариваюсь в этом токсичном дерьме, что стало моей реальностью, адаптировался к таким пиздецам, что другой поседел бы без шансов сразу же. А всё равно проняло, как будто впервые. И причина очевиднее некуда, коснись это кого-то другого, я бы быканул, но достаточно быстро взял себя в руки и действовал. Но куколка… Когда какая-то мразь считает, что может себе позволить коснуться его… тормоза у меня с мясом вырывает, адекватность испаряется. Мыслей ноль. Я хочу действовать и делать это моментально, с трудом оттаскивая себя за шиворот и заставляя притормозить, чтобы не напороть хуйни ещё большей сгоряча и не начать наказывать каждого, даже сраную землю. За что? За то, что не стала его подушкой безопасности и не приняла как мать в любящие руки, смягчая падение будто периной. Сука. В отполированную поверхность барной стойки кулак таки врезается, сигарета втирается словно ёбаный крем, уголёк отбрасывает пару искр, кожа измазана смесью табака и пепла, костяшки взрываются резкой болью. За одним ударом следует второй, после пятого появляются ещё и брызги словно росчерки крови, а в глазах начинает пульсировать алым. Я, мать его, так сильно хочу найти виновного, что эта мысль затягивает будто плёнкой мой разум. Я, мать его, так сильно хочу причинить втрое, в десять раз, в сотню больше боли, что пришлось ощутить куколке, что у меня в груди вибрирует от звериного рыка. Я бы разорвал виновного не руками — зубами, блять. Я бы загрыз уёбище насмерть. Но так быстро не получится всё выяснить. Слишком всё выглядит убого подстроено, но вместе с тем до абсурдного реалистично. Пусть и слова после первичного осмотра о «случайном стечении обстоятельств» меня нихуя не устраивают. В конце концов в его машину не молния ебанула и не смерчем снесло в сторону, не треснул, разойдясь по неровному шву, асфальт, и не обрушился от постоянной вибрации идущей рядом железной дороги долбаный небоскрёб. В него врезалась, ёб вашу мать, тачка на полном ходу, так чётко и без следов шин от попыток торможения, что во мне сидит почти стопроцентная уверенность в злонамеренности совершённого поступка. А подобное в сторону моей куколки я никому не могу простить. Никогда, блять. И самое раздражающее во всём этом то, что предотвратить автомобильную аварию невозможно. Разве что разъезжать в танке, который даже упавший метеор переживёт и покатится дальше. Я так привык просчитывать наперёд, окружать Свята плотным кольцом охраны, пуская цепных псов по следу или находясь рядом. Я так привык предусматривать вероятные исходы, рассматривать возможную вариативность той или иной ситуации, нивелировать малейшие проёбы чёткими и профессиональными действиями своей выдрессированной команды. Что произошедшее для меня удар не просто по репутации — по самоощущению, по самоуважению, по самолюбию, мать его. Потому что он — моя первостепенная важность, он — мой основной приоритет, он, блять, всё для меня. А я проебался и не досмотрел. Не предотвратил. Меня не было рядом. И теперь куколка этажом выше лежит с сотрясением, вывихом плеча и переломом левой руки, что в тугой повязке примотана к бледной шее. А я хочу рычать от злости и отчаяния, потому что не могу стереть с его тела словно ластиком следы и боль его не могу забрать себе, а хотелось бы. Блять… С отполированной поверхности барной стойки стекают багровые капли и приземляются на пол. А я хочу чужой крови, чтобы густо окропила, залила, нахуй, всё, я хочу отмщения, я хочу призвать к ответу, хочу уничтожить того, из-за кого мой пиздёныш сейчас спит под обезболивающим. Бледнее обычного, пытающийся не показывать, что ему больно, храбрящийся и доказывающий, что с ним всё хорошо. Не хорошо, когда у тебя кость сломана и ты блюешь от вертолётов, которые не можешь никак подавить. Сотряс тупо не позволит. Не хорошо, когда каждое движение причиняет максимальный дискомфорт и не получается ни лечь нормально, ни найти удобную позу. Не хорошо… сука, и не успокаивает, что он обследован с макушки до пят, а утром придёт медсестра, чтобы поставить капельницу для восстановления, и на созвоне лечащий врач. Не хорошо, а ещё неспокойно, я бы с удовольствием оставил его в клинике, чтобы быть уверенным в том, что ему мгновенно помогут, если понадобится. Но… Но Свят посмотрел своими повлажневшими стекляшками и тихо попросился в родную кровать, а я не умею ему отказывать. Ему ни в чём. Теперь у ворот нашей резиденции дежурит машина скорой помощи, проплаченная на недели вперёд. Чтобы было. Даже если не понадобится. И ведь прошло уже часов пятнадцать, даже больше, а внутри до сих пор всё дрожит и не успокаивается. Я всё ещё слышу звук сирены скорой помощи, вижу рассыпавшиеся по асфальту пшеничные волосы, а под ногами вибрирует земля, потому что пока я бежал к нему, мне казалось, у меня от нервов откажут сраные ноги или остановится наконец окончательно сердце. От стресса я сам рядом с ним чуть не рухнул замертво. И похуй мне было, какое у меня лицо и кто конкретно видит настолько живую бурную реакцию. Я всё ещё в моменте, когда мне позвонил Вадим — старший в команде постоянной охраны куколки и сказал, что произошла чрезвычайная ситуация и на перекрестке в двух кварталах от штаб-квартиры компании случилась авария с участием Святослава Леонидовича. Я всё ещё будто во сне резко выкручиваю руль и, игнорируя светофоры, мчусь к месту, опережая неотложку на несколько минут, и бегу к нему, не став глушить мотор — почти на ходу выскакивая из машины. Я всё ещё в моменте, когда склоняюсь и касаюсь шеи кончиками пальцев, нащупывая пульс и судорожно выдыхая, утонувший в ярости и панике одновременно, утопившийся в страхе и с ужасом рассматривающий потёки крови на любимом лице и неестественно выгнувшуюся руку, выглядывающую из разорванного рукава его рубашки. Я всё ещё отчаянно его зову, касаясь побледневших розовых губ и вдыхая через раз загустевший в лёгких, сбившийся в комья паники воздух. — Родился в рубашке, — отозвался приехавший врач скорой помощи после первичного осмотра. А Свят открыл глаза почти сразу, после того как я оказался рядом. По словам медиков, при его травме кратковременная потеря сознания — вариант нормы, и лёгкое сотрясение, по уверениям, пройдёт практически бесследно, всё отлично поддаётся лечению и коррекции. С рукой и плечом чуть сложнее, помимо боли и треснувшей кости, могли быть осколки — повезло, что их не оказалось. Гематомы рассосутся, если не игнорировать частоту приёма препаратов и стабильно смазывать — пройдут достаточно быстро. Болевой синдром с каждым днём будет снижаться. Кость срастётся. Мои нервы зато, нахуй, не восстановятся, ибо пока я сидел рядом с ним, боясь сдвинуть с места, чтобы не навредить ещё больше, прогорел как закоротившая проводка изнутри. И обвинить пока тупо некого, видеорегистратор показал почти классическое столкновение двух машин. Всё и вправду для всех выглядит как случайность, а сидящая за рулем девушка находится в палате интенсивной терапии, пострадав намного больше Свята. Множественные ушибы и переломы, экстренная операция. Выживет ли? По прогнозам да. А если нет, я, сука, спущусь в сам ад, но выведаю у неё информацию о том, какого ёбаного хуя она жала на свой ебучий газ и позволила себе врезаться в машину моей куколки. Мне глубоко похуй на её семью, на её саму, на любые из грёбаных причин — её сраная машина врезалась в неприкосновенное существо, и это будет иметь последствия. Однозначно. Девушка она, пария или ангел во плоти, хоть монашка или святая — по-е-бать. Вот совершенно. Я грех на душу не побоюсь взять и сотру в порошок, не оставлю даже кляксы. Я не посчитаю это грехом — отмщением за боль моей сладчайшей отравы. Он стоит всего. Даже проклятий от кого бы там ни было за свершенную месть. И мне будет так насрать, прав ли я в этом, что даже обидно. Так насрать… Рука болит. Вряд ли я выбил себе пальцы, вряд ли что-то серьёзно повредил, но костяшки начинают отекать и мерно пульсируют в такт сердцебиению. Наушник оказывается снова в ухе. Голову заполняют звуки. И я очень вовремя это делаю, потому что спустя пару минут слышу тихие шаги по лестнице со второго этажа и слетаю с места, словно меня ударило током. А когда вижу бледное даже в полумраке лицо куколки, что показывается, чувствую, как подскакивает сердце и застревает в глотке. — Что случилось? — панически срывается. Голос хрипит, став похожим на скрежет. — Больно? Позвать фельдшера? — Жестом в сторону входной двери, готовый рвануть, стоит лишь ему кивнуть и позвать помощь. — Плохо? Тошнит? Зачем ты встал? — мягче и в два шага оказываясь рядом. — Хотел проверить, где ты, заодно выпить чего-нибудь, кроме безвкусной воды, — выдыхает, дёргает уголком своих зефирных побледневших губ, а на нижней выступает капля крови, что щекоткой пробегает у меня внутри. — Тебе нужно быть в постели, куколка моя, я сам всё тебе принесу, если нужно. Просто позвал бы, — подхватываю на руки, прижимая к себе здоровой стороной. Аккуратно, перебарывая дрожь, когда думает, что я не вижу, и морщится от боли. — Я могу ходить сам, мне же не переехали ноги, Макс, — бормочет, но целой рукой обнимает за шею и не пытается вырваться, пока я неспешно поднимаюсь по лестнице с ним. — Не можешь. Постельный режим — значит, постельный режим. Если куда-то зачем-то нужно, чтобы не провоцировать головокружение и лишние неприятные ощущения — я буду лично тебя носить на руках хоть, блять, до конца жизни, — обрываю чуть более резко, чем стоило бы. Но я не могу иначе. У меня внутри полный пиздец, когда я вижу его зафиксированную руку и гематому, что тянется по виску и скрывается в волосах. Ссадину с засохшей кровью на идеальном лице. — Ты пил? — с зевком спрашивает, а я встречаю взгляд сине-серых стекляшек, и меня будто впервые за глотку сжимает. Смертоносной хваткой. Не слабеет. Растрёпан он или при параде. В домашнем халате или в классическом костюме с иголочки. Голый или укутанный в огромный плед. Сопливый, сонный или с лёгким макияжем, что подчёркивает его природную красоту. Не слабеет. Я настолько в нём по уши. Всегда. Я настолько в нём. Весь. Обожаю так сильно, что, кажется, оно с каждым годом лишь вызревает, настаивается, становясь крепче и концентрирование. — Выпил чего-нибудь, кроме безвкусной воды, — его же словами отвечаю, ногой толкая дверь в комнату. Подхожу к кровати, укладывая бережнее хрусталя на чуть сбившуюся простынь. А Свят не отпускает, утягивая за собой. — Останься со мной. — Принесу тебе попить и буду весь твой. — Короткий поцелуй в уголок губ, чтобы не потревожить трещинку на нижней, что и без того кровоточит. — Сделать тебе чай? Или принести лимонад? Сок? Может, хочешь что-то лёгкое съесть? Салат? Немного рыбы с тостом? Или позвонить, чтобы привезли что-то из ресторана? — Тошнит, не хочу есть, но немного чая выпил бы. — Хорошо. — Но всё равно не отпускает, заставляя нависать над ним, всматриваясь в то, как хмурится. — Что? — одними губами. — Тебе уже можно выпить повторно обезболивающее, либо вколоть, но тогда нужно позвать врача. Сильно болит? Где? — Рука и плечо, голова немного, но терпеть можно. — Терпеть не нужно, малыш. Если тебе дискомфортно, лучше облегчить своё состояние и отдохнуть, чтобы организм смог быстрее восстановиться. — Поправляю его волосы, погладив рядом с ссадиной на скуле. Аккуратно кончиками пальцев. — Дай мне пару минут, и я вернусь. — Ты ведь весь день ничего не ел, верно? Закажи себе что-то. — Я ел. — Собственный мозг — пиздец сытное блюдо. Я нажрался его до отвала, в глотке стоит. А ещё во мне полбутылки вискаря. За неимением иного — достаточно заебись как топливо. А жрать я не смогу. Жрать не тянет. Но говорить об этом пиздёнышу, что почему-то обо мне парится, вместо того чтобы думать о себе, точно не стану. — Врёшь, — фыркает, сведя свои красивые брови вместе. — Вру, — спокойно выдыхаю. Рассматриваю синяк, что рядом с линией челюсти и немного на шее. Сглатываю загустевшую слюну. Я, блять, уничтожу ту гниду, что ему навредила. Я, сука, утоплю в крови. Никто не имеет права оставлять на его теле следы. Ни-нахуй-кто. Я запрещаю. — Съешь, пожалуйста, хотя бы салат или пару тостов с чаем. Мне будет очень приятно и спокойно, если я буду знать, что ты сыт. — Нечестно с его стороны, но он так давно научился манипулировать мной, а я никогда ему не сопротивлялся, что это стало нашей нормой. — Я чуть-чуть попробую вместе с тобой. Компромисс. — Хитрая куколка, умная куколка, любимая моя куколка. Отказать? Если бы я умел… Особенно когда до ахуя за него боюсь, прекрасно зная всю коварность его травм, ведь сотрясение способно себя показать далеко не в первые сутки. Блядство ёбаное. — Если пообещаешь, что не будешь шастать по дому и честно говорить о своём состоянии, — манипулировать умеем мы оба. Только если он делает это в лоб, я привык заходить с другой стороны, действуя всегда в его интересах, даже если Святу кажется, что это не так. Всегда и всё для него, порой вопреки его просьбам и желаниям. После он понимает мою правоту, но в моменте… В моменте куколка возмущается, получая по своей ахуенной заднице. — Это нечестно. — Честнее было бы привязать тебя к кровати? — приподнимаю бровь. Хочу встать, но его здоровая рука всё ещё на моей шее, а делать резкие движения чревато, потому жду, когда сам отпустит. А не отпускает. И я понимаю его… я понимаю, почему мой пиздёныш в своём хуевом состоянии так отчаянно хочет близости. Которую обязательно получит, нужно просто подождать несколько минут. Но болеющий Свят — это всегда дорога, сплошь покрытая капризами. Замечает он это или нет, но каждый его чих — моя убитая нервная система и его абсолютная вседозволенность. Фил как-то, не подбирая выражений, сказал прямо и в лоб, что подобный инфантилизм лишь навредит ему, что я не должен потакать, и если до Свята не доходит, что он делает, то следует популярно разложить на пальцах и указать непозволительность подобной позиции. Он не может быть одновременно тем, кто плавает среди акул в серьёзных сферах отцовского бизнеса, как и управлять чем-то своим, и ныть у меня под боком, словно ему навсегда семнадцать. Здесь не работают полумеры. Невозможно долго вот так кататься. И пусть я согласен с Филом, всё равно буду собой закрывать и максимально отталкивать куколку от тени, чтобы самое омерзительное Свята не касалось, пусть временами и замыливаю его глаза, не показывая изнанку, что ему стоило бы увидеть. Помимо Фила подобным подходом не сказать, что доволен Васильевич. Басов ценит мой вклад в дело, мою поддержку и хватку, мы замутили так много совместного дерьма и сумели подняться на несколько позиций, что в мою сторону у него не осталось даже минимальных претензий, лишь далеко идущие планы, что он не устаёт накидывать сверху, не собираясь останавливаться, наращивая аппетит по мере достижения новых целей. Но. Басову не нравится, что у его сына зубы прорезались, безусловно, но не отросли. Ему не нравится, что я скрываю от куколки то, сколько угроз регулярно вокруг него плодится, попытки, что совершаются конкурентами, открытыми врагами, которым их династия поперёк горла стоит, с их целью монополизировать часть сфер в Центре, да и далеко за пределами. Басов подталкивает меня к тому, чтобы Свят раскрыл глаза шире и сорвал с них цветные линзы, посмотрев на чёрно-бело-красную реальность с её реальными же рисками. Только я в который раз ликвидирую печальных долбоёбов, вскрывая посылки с пожеланиями смерти и трупами животных, убирая следы чужой в сторону куколки ненависти, и не могу прийти и рассказать ему об этом. Подчищая за уродами — очищаю пространство вокруг Свята. Ему кажется, что всё почти идеально. По факту же, всё настолько многослойно и сложно, что мне приходится жонглировать множеством вещей, только бы он оставался довольным, счастливым и в почти полном неведении. Пусть играет в своих красивых кукольных замках, кайфует от дорогой качественной еды, занимается своими идеями, ставит цели, что я помогу ему достичь — собой разбивая все препятствия на его пути, пусть вычищает свои прекрасные перышки и улыбается мне как впервые, а я буду любоваться любимыми сине-стеклянными серо-неповторимыми и никому не позволять даже близко к нему подобраться. Чайник вскипает, пока я задумчиво гипнотизирую кафель под ногами, поигрывая желваками. Меня переиграли. Дерьмово, но факт. Переиграть у них получилось впервые за несколько лет. Подобраться решили не через посылку, попытку что-то подорвать, брошенную метку с заказом и прочее дерьмище. Сыграли на эффекте полной неожиданности, подловили его вне бронированной машины, выяснив, что он получил от меня в подарок: красный, вычурный, совершенно вульгарный кабриолет. Выпрашивал же хотя бы раз в неделю на нём кататься за рулем, чтобы насладиться подарком. А я, сука, не устоял и уступил, вопреки зову разума о рисках. Один раз в неделю на кабриолете, несколько кварталов по оживлённым трассам просто с кайфом покататься. И что могло пойти не так? Оказалось, многое. Когда тебе в бок вписывается другая тачка и очень повезло, что уроды выбрали не сраную грузовую машину, не ёбаный цементовоз или, сука, танкер, а обычную легковушку, потому травмы у куколки совместимы с жизнью. Он практически полностью цел, отделался царапинами, ушибами и единственным переломом. Мне повезло, что проебался я не фатально. Что всё будет исправлено, а виновные наказаны. Мне повезло… А может, не повезти, потому что если меня переиграли однажды — переиграть попробуют снова. А ему только тридцать, блять, четыре, и потерять его пересёкшим возраст долбаного Христа я не готов. Да и самому маловато почти сорока на ебучей Земле, ещё хотелось бы посмотреть, как сыновья хотя бы школу заканчивают, а там уже… Чайник вскипает. Мозг тоже. Висок распиливает невыносимая острая боль. Хочется содрать с башки наушник, выпить сильное обезболивающее и поспать хотя бы несколько часов в тишине, но напряжения внутри так много, что я не смогу расслабиться. Я не расслаблюсь, пока виновных не накажу, пусть всё и выглядит как случайность. Я в случайности перестал верить ещё сраным подростком. Случайностей в моей жизни попросту нет. Закончились где-то в момент грёбаного рождения. Чайник вскипает. Вибрирует в кармане телефон. На смарт-часах всплывает уведомление. И я мог бы проигнорировать. Я бы так и сделал в любое другое время, потому что к разговорам с кем-либо не готов в подобном состоянии. Но… Сука, брат моей куколки — та ещё блядская зараза и после отыграется. Первая отравленная свинцовая уже когда-то прошила грудину, показав свою состоятельность. Когда-то он доказал очень красноречиво то, что желаемого способен достичь. И неважна цена. Потому на вызов я отвечаю, пусть трепаться и нет настроения от слова «нихуя». — У тебя сорок секунд, прежде чем я заварю чай для Свята, ибо потом я иду к нему и при нём с тобой пиздеть не собираюсь, — хрипло выговариваю без приветствия. Закидываю пакетик с зелёным чаем, который вкусно пахнет мятой, в пузатую кружку и ищу глазами рафинад. — А как же: привет, родной, прости, что я такой эгоистичный ублюдок и не позвонил тебе сам, чтобы рассказать о том, что Свят попал в аварию? Спасибо, он дома и почти в порядке, так, сука, всего несколько царапин получил. Когда ты собирался мне рассказать? — Когда выяснил бы, что за гнида попыталась мою куколку как букашку переехать и раздавить, Фил, — ровно, почти без эмоций, хрипло и низко. Тихо, чтобы до Свята не долетело. Ни к чему. Пусть верит в «случайность». Незачем знать, что на него снова могут начать охотиться, чтобы выбить Басова из седла за самоуверенность. В наращивании зон влияния был очевидный минус. Мы осознавали это. Мы на это пошли, уверенные в том, что нам это под силу. И всё получилось. Получается. И просто обязано дальше работать. Сбавлять темп — показать свою слабость. А мы говорим на языке силы. Нам подобный вариант не подходит. И если Люсю с детьми легче обезопасить, а Басов и вовсе закрыт со всех сторон как в бункере — не подобраться. То теперь нужно сделать выше забор, за которым прячется моя райская птичка, при этом его не испугав. — А если не выяснишь? — Невозможно. — Самоуверенный сукин сын. — Всегда, — фыркаю, закуривая, глубоко затягиваюсь и выбрасываю пакетик с чаем в мусорку. — У тебя ещё секунд пятнадцать, чтобы трахнуть мои мозги, — напоминаю о том, что пора заканчивать. — Он в порядке? — Будет. — Для меня полный порядок, когда куколка сверкает со всех своих идеальных сторон без единой царапинки, разве что те оставлены мной. Для меня полный порядок, когда он затрахан до изнеможения и с блаженной улыбкой вырубается, так и не сумев дойти до душа, но всё равно даже ослабевшими руками цепляется за меня и хочет ощутить как можно ближе. Для меня полный его порядок, когда он наслаждается этой ёбаной жизнью без боли, угроз и прочего дерьма. Дерьмо по моей части. Для него — лишь самое лучшее как для самого лучшего. Точка. — Обязательно будет, другой вариант меня не устраивает. — Есть мысли? — И они будут, пятнадцать секунд прошло, родной. Свят ждёт свой чай, а я хочу, чтобы он хотя бы что-то в себе удержал из-за последствий ёбаного сотряса и отдохнул. Потом поговорим. — Я приеду как только смогу. — Договорились. — Сбрасываю вызов и достаю утренний салат из холодильника, благо нарезанные овощи не были ничем заправлены и потому всё выглядит более чем вменяемо. Добавляю соус, нахожу любимые крекеры куколки, несколько видов сыра и слабосоленый лосось. Уместив всё на подносе, сжимая между губ сигарету, двигаюсь обратно в комнату, пытаясь не наебнуться на лестнице. Со Святом на руках я себя чувствовал устойчивее, потому что даже если бы мне били по ногам, никогда не позволил бы ему упасть. С подносом же моя уверенность сильно меньше, особенно если учесть, что кипятка я — дебил, налил в кружки до самого верха, блять. Логично, что аппетита у него нет, пусть я и принёс все его любимые закуски. И я понимаю, ему дерьмово, но переживания толкают меня к тому, чтобы уговаривать его как ребёнка, скармливая с губ хотя бы что-то, пусть он и жалуется, что мутит. Логично, что в него влезает всего немного сыра и рыбы, пару крекеров и чай, но я как долбоёб радуюсь тому, что всё это «изобилие» продуктов не выходит обратно, а удерживается внутри. Логично, что спать мой пиздёныш не собирается, получив меня в своё единоличное пользование — заползает почти целиком сверху, разложив удобнее свои и целые, и не очень конечности и включает какой-то канал со старыми мультфильмами на фоне. Только в этой уютной тишине, пока я поглаживаю его по волосам, перебирая пальцами мягкие пряди, мы как два идиота залипаем на кота, что носится за мышью, как будто никогда их не видели ранее. Я фоном обдумываю варианты, что конкретно мне стоит предпринять уже ранним утром. С началом нового дня — начнутся и мои попытки выяснить, какого хуя произошло и почему кто-то решил, что это отличная идея — испортить жизнь Святу, нанеся урон и Кадиллаку, который так ему нравится и целостности идеального кукольного тела, что я даже со шрамами буду боготворить. — Прости… — Ведёт носом мне по груди, не может касаться — сломанная рука зафиксирована, а здоровая зажата между нашими телами. Ворчливо ёрзает и жалобно вздыхает. Капризная куколка хочет свою дозу ласки, не принимая невозможность подобного в его текущем состоянии. Капризная куколка так не привыкла себе в чём-то отказывать, что даже собственное тело на пути к желаемому становится для него предателем и злит. Он может ничего и не говорить, я прекрасно знаю, что крутится в его беспокойной голове, которой касаюсь пальцами. — Я испортил твой подарок. Так долго выпрашивал у тебя его, ещё дольше убеждал в том, что если я немного покатаюсь, ничего не случится, и в итоге ты был прав… Я принц, а принц порой не может себе позволить самые простые вещи. Но как же хотелось обмануться тем, что меня ничто не сумеет коснуться, ведь рядом ты и не позволишь ничему и никому навредить. — А я позволил. И сам того не понимая, он нажимает на болевую точку, вгоняет в неё тонкую спицу своими искренними словами. В этот момент Свят думает о себе и своих чувствах — не о моих терзаниях. Он не понимает, что откровенничая — задевает меня, тыкая тем, что я проебался. И да, я игнорирую как факт ёбаную «случайность». Я обязан был всё предусмотреть. Обязан. Ведь от этого зависит, будет ли мой пиздёныш цел. Но не предусмотрел. — Я не имею в виду, что ты виноват, нет, — не услышав от меня ни слова, начинает паниковать, пытается привстать, но шипит от боли в плече и руке. Утыкается лицом в моё тело, чтобы переждать волну. — Тошнит? — спрашиваю тихо, гладя его по затылку. Очень хочется обнять, прижать к себе и спрятать, но я боюсь причинить ему боль. Её и без того более чем достаточно. А на экране кот почти догоняет мышь, получив по лицу дверью. Забавное зрелище, особенно если учесть, что мышь останавливается, вместо того чтобы убежать, и смотрит, в порядке ли её потенциальный обидчик. Они бегают друг от друга, друг за другом… много серий, но по факту, кот никогда мышке-то и не вредил. Больше собирал сам своей башкой все до единой шишки. И это мне что-то напоминает. Очень сильно. Как иронично, блять. — Дать тебе воды? — спрашиваю, после того как согласно мычит на первый вопрос. — Совсем плохо? Отнести тебя в ванну? — Нормально, но от боли замутило, — отзывается, шмыгнув носом. А я чувствую влагу, что пропитывает мне футболку на груди. — Снимешь? — Трётся лицом, пытается подняться выше, взгляд мой встречает. Что двадцать пять ему, что тридцать четыре, всё те же жалостливые просящие стекляшки, смотрящие прямиком в душу. Он может для кого-то и подрастающая акула. Для меня скорее любимый акулёнок. — Когда я отказывал своей мыши? — От нежности внутри подёргивает. Мне грустно, что ему болит. Мне совестно, что это случилось. Мне жаль, что я не могу за него отболеть и забрать каждую царапину. Слизать её. — Как давно ты так не звал меня… Напомнил мультик? — спрашивает, чуть отодвинувшись, чтобы я стянул с себя футболку, а после укладывается на меня снова, только чуточку выше, чтобы быть ближе и тянутся к губам или шее. — А ты — мой кот, что лапами отбивает каждую летящую в меня неприятность. Ты не виноват… — Бегает глазами по моему лицу. — Не виноват, я так не думал ни секунды. Никто так не берёг меня как ты, закрывая даже от того, от чего не стоило бы. Ты думаешь, я не знаю, как много всего ты пытаешься скрыть? Как прячешь от уродливой правды? Как закрываешь спиной от изнанки, делая вид, что она исчезла и никогда меня не коснётся? Я, может, и пиздёныш для тебя, твоя нежная куколка и райская птица, но у меня есть глаза. Я всё вижу, даже если предпочитаю об этом не говорить. — Видит он… Видит то, что я позволяю увидеть, чтобы не окончательно стерлась грань между созданной иллюзией и реальностью. Но мне на руку то, что он убеждён в обратном. Пусть однажды и будут содраны с его глаз поставленные мной линзы. Пока меня всё устраивает. Пока всё почти идеально. Произошёл всего один сбой. Пусть будет мне напоминанием о том, что уверенность в собственной безошибочности чревата вот такими проёбами. Я урок усвою. — Душа моя, считаешь, сейчас подходящий момент об этом говорить? — В идеале ему нужно поскорее уснуть. И мне тоже отдохнуть. День выдался откровенно дерьмовым. Я вымотан и морально, и физически. В груди тянет и частит, голова раскалывается, выпитый виски работает сейчас на меня — клонит в сон, несмотря на обилие мыслей внутри беспокойной головы. Жужжит сучий улей и не умолкает. Но улей можно приглушить на какое-то время. — Ты не виноват, и я считаю, что ты должен это услышать от меня. Сейчас. Иногда вещи просто случаются. Техника сбоит, люди ошибаются, природа подкидывает сюрпризы. Не всё ведь можно контролировать. Не всё и нужно, наверное. — Склоняюсь и легко касаюсь его губ. Мягко, почти невесомо, отстраняясь, когда пытается углубить поцелуй. Не хочу тревожить подсыхающую трещину. — Я безумно тебя люблю, — выдыхает, а меня влажность сине-серых сине-любимых глубоко травмирует. Ненавижу его слёзы, когда те не в моменты удовольствия. Ненавижу, когда что-то его расстраивает. — Останешься со мной завтра? Всего один день… — Я бы остался с ним каждую минуту, но у меня настолько дохуя работы, помимо того, что нужно выяснить, пришла ли в себя виновница аварии, что я просто не могу себе позволить исчезнуть на целые сутки с радаров. — Пожалуйста… — Нечестно. Работает. Всегда безотказно. Но, блять. И я не хочу отказывать. Очень сильно не хочу. — Постараюсь, — обтекаемо. Я не могу сказать «нет», ему говорить «нет» — как согрешить, мать его, не получается. А сказать «да» — обмануть с огромной вероятностью. Чего я делать тоже не хочу. — Я бы предложил сбежать от всех, но на твой день рождения уже начал организовываться банкет. Я внёс предоплату. И украсть тебя на твой юбилей будет неправильно, но как же хочется просто неделю тишины вдали от всех. — Зимой улетим, — предлагаю компромисс. Банкет я, конечно, в рот ебал, мне все эти долбаные пиршества поперёк горла, но сорокалетие неизбежно вместе с громким празднованием, иначе мой мозг будет сильно и много выебан. Всеми. Я не хотел этого размаха, но кто бы меня слушал. В итоге, оказалось, проще сдаться и позволить им начать организацию сраного пира. — После стандартного плотного графика в январе — свалим на недельку-другую. Утоплю телефон в океане, а тебя в любви, и пошли все нахуй с их проблемами, делами и прочим дерьмом. — Надо заранее подготовить отца, ведь он стопроцентно захочет или сделать отпуск двойным, а значит, с нами полетят дети, что автоматически сделает отдых не таким, каким мне бы хотелось. Или откажется тебя отпускать, потому что вы за эти несколько лет превратились в двуглавого дракона. — Васильевич не менее требовательная сука, чем его сын, тут да. Басов на меня насел так плотно, что осталось только поместить мой член в его задницу для полного безоговорочного контакта и проникновения в жизнь друг друга. Я, конечно, начальник его охраны и во многом партнёр, но блять… Леонида Васильевича временами чересчур много. И я знаю о нём дохуя того, что предпочёл бы никогда не видеть и не слышать… Порой казалось, он специально нагружает меня информацией не для чужих ушей, чтобы тем самым привязать плотнее и показать, что связь отныне неразрывна. Такие союзы распадаются только со смертью одного из двоих. Иных вариантов не предусмотрено. — Это нормально, что я не ревную тебя к возможным сексуальным партнёрам, но зато ревную к отцу? — Это ненормально, но это забавно. — Только не тащи его к нам в постель, я этого не переживу, — фыркаю, чувствуя, как здоровой рукой ввинчивает мне палец в бок, заставляя дёрнуться. — Что? Это нанесёт непоправимый урон моему психическому здоровью, куколка. А я и без того у тебя ёбнутый на всю голову. Пощади. — Снова чувствую его тонкий, но, сука, сильный палец, что ощутимо втыкает мне между рёбер. — Тебе же крыло подбили, ангелодемон ты мой, откуда такая, блять, активность? — Стараюсь не делать резких движений, чтобы не затронуть его больную руку с плечом, но провоцирует же, гадость неугомонная. — Я серьёзно, Макс. — Да я тоже. — Болеющая капризная куколка слишком быстро меняет настроение, и даже шуточная перепалка начинает превращать его безупречное лицо в обиженную гримасу. — Я понял, организую. — Как будто я мог отказать ему в том, чтобы провести где-то время только вдвоём. Как будто я могу быть против подобной перспективы. Это идеальный отпуск, идеальнее всех возможных вариантов, вообще не обсуждается. — А мыши повезло, кажется, кот её очень сильно любит… — Неожиданно широко зевает, вспоминая о мультике, где Том снова отхватывает по голове, пока Джерри хихикает, но не убегает. — Ему просто досталась лучшая мышь из всех. *** Помимо неудобства во время сна, вылезают и множество повседневных мелочей, что становятся невозможными из-за перелома руки, пусть пострадала и левая вместо правой. Святу тяжело за собой ухаживать. Он не может завязать шнурки, нормально помыться, что-то приготовить, даже сходить в туалет — не самое простое мероприятие, что заставляет его психовать и огрызаться в ответ на помощь. После извиняется, подлезает под бок и пытается загладить вину известным нам обоим и самым рабочим способом, а когда получает отказ от акробатики в постели, обиженно затихает и сверкает потемневшими стекляшками. Тридцать четыре человеку. И пусть внешне выглядит сильно моложе, несмотря на то. что раздался в плечах и стал шире, а тело рельефнее, для меня он пиздёныш как есть. Особенно когда из-под пледа торчит один лишь обиженный нос, после того как его по нему щелкнули, запретив тянуться своими пыточными губами к моему члену. Потому что не время. Несколько дней он из состояния «как же мне хуёво» впадает в почти истеричное «я не инвалид и всё могу!». В итоге разбивает любимую сахарницу на кухне, чуть ли не сшибает головой косяк, додумавшись самому тащиться в душ, и нечаянно — вот тут я верю — роняет телефон, что застревает между кроватью и панелью на стене, из-за чего у меня не получается до него дозвониться и, подгоняемый паникой, спустя полчаса, выжимая педаль газа в пол, я через весь город еду домой, чтобы убедиться, что он в порядке. — Всё хорошо, хорошо… — Не успеваю я появиться на пороге комнаты, вприпрыжку пересекая лестницу, едва ли не взлетая наверх, как начинает оправдываться. — Я просто потянулся, а он соскользнул, но я не мог резко его подхватить, и потому нечаянно отбил пальцами, и он… — Блять… — выдыхаю, чувствуя, как сердце распирает глотку. В башке шумит. Меня от ужаса вероятных исходов уже всего наизнанку вывернуло, я такого себе, сука, напридумал, просто пиздец. И надо же, чтобы именно в этот момент Мэдс свалила с детьми, Люси тоже нету. Басов где-то на встрече. А мужики из постоянной охраны отъехали за кофе, благо почти сразу вернулись и убедили меня в том, что Святослав Леонидович в порядке. О чём и камеры говорили, и он лично. Но разве меня могло подобное успокоить? Я пока сам его не увидел — не выключился режим острого реагирования. — Не делай так больше, — резче, чем, вероятно, стоило, как и притягиваю без нужной аккуратности и прижимаю к себе, понимая, что причиняю боль, но он стоически терпит. — Не буду, обещаю. Я не хотел тебя пугать. И со мной всё в порядке. Это «случайность». В ебучее слово я и раньше нихуя не верил, теперь так подавно. Второй день подряд я наблюдаю за Ксенией, которая сидела за рулём в той ёбаной машине, что врезалась в кабриолет моей куколки. Второй день подряд я прокручиваю наш с ней диалог, роюсь в полученной, нарытой на неё информации и понимаю: что-то не так, пусть всё и выглядит более чем адекватно. Выпускница технологического колледжа, бывшая отличница из неполной семьи, выросла с братом и матерью, отца прикончили в пьяной разборке, когда ей было три года, а брату семь. Не замужем, постоянных отношений нет, никаких зависимостей. Ничего, за что мог бы зацепиться глаз. Кроме бывшего в органах, которого со скандалом уволили, якобы он уничтожил улики в деле против одного из дилеров в Центре. Что-то нечистое, связанное с наркотой и поножовщиной. Грязного копа в итоге пришили. Ёбнули и замешанных в деле свидетелей. Убирали всех причастных без особой филигранности, прокатывались бульдозеров, не точечная зачистка, а чтобы наверняка. Мы тоже порой так делали. Почерк узнаваемый. Примешаны там были стопроцентно не самые простые люди. Да и те, кто ползает внизу пищевой цепи, такой резонанс не вызывали. Но… Ниточки конкретно от этой, блять, Ксении никуда не вели. И можно было бы махнуть рукой и сказать, что просто не подфартило. Ну бывает, сука, что теперь? Раз в год и кирпич срывается с крыши на стройке и может жизнь унести. А тут вот на дороге происшествие. Не они первые — не они последние. Но чуйка. Блять, чуечка! Не подводила, сука любимая, не подводила и сейчас обязана была не подвести. Второй день я наблюдаю, рисуя у себя в голове детали к имеющему портрету девушки. Молодая. Или слишком умная и потому нигде не засветилась, или и вправду простая как медяк. Сговорчивая. Долго извинялась, когда поняла, кто к ней наведался, почти искренне спрашивала о самочувствии Свята, утверждая, что педаль заклинило и она не могла ничего сделать — либо врезалась бы в кабриолет, либо в бензовоз, что ехал рядом — выбрала меньшее из зол. Тут не спиздела, бензовоз и правда там был, и что самое в этом всём работающее в сторону «случайности», если бы она реально в ту махину влетела, то пиздец был бы фатальным для всех. И для неё, и для пары-тройки машин, которые зацепил бы взрыв. И тогда куколка была бы поджарена до хрустящей корочки, если бы осталось после взрыва что поджаривать… Сука… От одной лишь картинки мне стало так хуёво, что я взял себе перерыв на то, чтобы пару сигарет выкурить и чуть привести в порядок участившееся сердцебиение. Второй день я торчу поближе к клинике, где находится эта мадам. Жду, когда к ней кто-то наведается. Жду, доверяя своему чутью, что много лет не подводило. И трижды, блять, я дожидаюсь. Зарывшись с головой в личность девки, я не стал глубоко разрывать яму, в которой жил её брат, я не стал ковыряться в их взаимоотношениях, просто пропустил мимо, взглянув на свежее фото самого типичного брюнета около тридцати, коих вокруг были тысячи. Невзрачный, обычный, работает курьером в одной известной сети фастфуда. Не привлекался, не светился, не особо и выебывался. Мужик как мужик. Только с ним приходит девочка. И всё бы ничего, но даже внешне заметно, что ребёнок болен. И всё бы ничего, но со своего поста наблюдения, в небольшое неприкрытое окошко в двери я вижу, как он целует её далеко не по-братски в губы. И всё бы ничего, но в моей голове начинает складываться пазл, и слово «случайность» уничтожается выясненными деталями жизни Ксении. И всё бы ничего, но в нарытой информации не было нюанса о том, что в уравнении существует мелкая девчонка лет шести, которой очевидно нужна помощь, а помощь зачастую требует денег, и чаще всего, варьируется от пиздец какой, но подъёмной суммы до чего-то запредельного, а для простого человека и вовсе заоблачного. И трижды, блять, я ненавижу вмешивать в подобное детей, но когда что-то или кто-то угрожает куколке, у меня стираются грани, умирает человечность, мне становится всё равно, какого пола или возраста передо мной человек, если он причастен к «случайности», что могла унести жизнь самого дорого и любимого существа во всей вселенной. Оправдания таким, как Ксения, нет. Даже если её сука-жизнь прижала ебалом к обочине. Не повезло, бывает. Многим не везёт, и что теперь? Многим, но не каждый в попытке решить своё дерьмо вмешивается в жизнь к другим и вредит. А это наказуемо. Без вариантов. И я мог бы подождать и не сразу вламываться к ней, чтобы дать понять, что мне всё стало более чем понятно, стоило лишь увидеть её посетителей. Я мог бы тянуть время, выжидать, удостовериться, но решаю идти напролом. Терять мне нечего. Ей — есть. И в её же интересах открыть свой ебучий рот и рассказать всё от начала и до конца, быть может, тогда помимо хуёвого — однозначно хуёвого и единственно возможного исхода — для неё, может быть, не настолько дерьмовый исход для девчонки, ради которой, скорее всего, эта самонадеянная долбоёбка и затеяла весь сыр-бор, поведясь на условно быстрые и не самые лёгкие бабки. Заходить в чужую палату спустя почти час — ощущается торжеством вынюхавшего свою жертву хищника. И я по глазам её ёбаным вижу — понимает, что обречена. Вероятно, она и не рассчитывала, что выживет, когда согласилась выполнить то ли поручение, то ли, сука, банальный заказ, коих сотни берут ежедневно. Они висят в сраном реестре, только успевай отщёлкивать. Хотя обычно такие крупные фигуры, как Басов или его наследник, среди типичного не висят. Там уровень иной. Цены тоже. Что же… — Случайность? — Вздёргиваю бровь, руки глубоко в карманах. В одном из них складной нож, левую почку греет беретта. Я вооружен и, сука, очень опасен, о чём не спешу говорить, и без того понятно, что посещаю палату не любопытства или заботы ради, меня не интересует, как она, в порядке ли, долгим ли будет восстановление. Меня не ебёт абсолютно, как у неё дела, и желать ей скорейшего выздоровления не планирую тоже. Могу лишь пожелать в муках сдохнуть, чтобы стократ ощутила то, что мой пиздёныш пережил. — И сколько за подобные «случайности» нынче тариф, Ксения? — обманчиво ласково, поглаживая в кармане нож как самого желанного любовника. Неспешно, чувствуя, как под пальцем нагревается металл, а меня почти заводит эта игра в выяснения. Меня почти не бросает в слепую ярость с желанием немедленно суку убить и будь что будет. Поебать, что посреди бела дня, в палате, залитой солнечным светом, пока к виновнице гибели моей нервной системы прицеплены датчики, что оповестят об изменившемся состоянии пациентки. Я почти готов вляпаться в дерьмо, подсыпать проблем отцу, которому придётся вмешаться и отмазать меня в данной ситуации от маячащего срока, потому что игнорировать власть может многое, сраные менты бродят давно на прикормке под королями Центра, но есть жадные ублюдки, что любят наказывать и якобы судьбы вершить куда больше, чем потяжелевший от упавшей на него суммы счёт. Сесть за решетку мне не улыбается. Быть настолько топорным и демонстративным тоже. Зачем? Если можно иначе. Пусть и хочется мгновенно всё закончить и успокоить бунтующее нутро, а после вернуться домой к запретно-красивой куколке и зацеловать его порозовевшие вновь губы, заласкать гибкое тело со следами синяков и ссадин, занежить моего невозможно ахуенного, моего, сука, лучшего из всех существующих, чтобы убедиться в очередной раз в том, что миновало. В этот раз стопроцентно, а следующего я не допущу. Костьми лягу. Поперёк, если потребуется. Собой как стеной закрою, пусть крошат, раздирают, кромсают. Что угодно. До него не доберутся — не позволю. — Если ты скажешь, что не понимаешь, о чём идет речь — я воткну тебе в глаз складной нож, что лежит у меня в левом кармане. Быть может, это сделает тебя сговорчивее. Или нет. — Ничего личного, мне просто срочно нужна была определённая сумма. — Наводка? Просьба? Кто заказчик? — Не моргаю. Не могу себе позволить такую роскошь, впитывая до микрореакции. Смотрю на то, как сглатывает, скованная собственным пострадавшим телом, беззащитная и уязвимая, не такая смелая, как когда вжимала ебучую педаль, чтобы подбить моего ангелодемона. — Анонимно, плата вперёд, я не должна была выжить. — Облизывает свои бледные губы, но жалости её слова не вызывают совсем. — Так нахуя ты выжила в таком случае? — безразлично спрашиваю, безразлично же на неё глядя. Нихуя не дёргается внутри. Нет даже ярости. Нет ничего. Я смотрю на неё как на кучу дерьма, коим она и является, понимая, что подобное, вероятнее всего, повторится. В других декорациях, с иными исходниками, в непохожей или схожей же ситуации, но куколке попробуют навредить. Или всей чете Басовых. Потому что чем выше сидишь, тем больше тех, кто хотят тебя свергнуть с насиженного места. Из зависти. Ненависти, ведь у самих не вышло. Причины искать не имеет смысла. Святу присылали петушиные, сука, мёртвые туши с омерзительными записками, воняющими птичьим помётом, гнилью и кровью, с оскорблениями типа «чёртов пидор», после того как он дал интервью очередному ток-шоу, коих развелось как говна в последнее время. А ответственный за продвижения бренда собственной фамилии он исправно светит лицом на местных каналах и на разворотах газет и журналов. С каждым годом популярность моей куколки всё больше растёт. Разбухает и, увы, не от голода чужая ненависть. Вместе с гомофобными долбоёбами и просто завистниками, ведь помимо исключительной красоты, у него есть всё, что пожелал бы иметь каждый. А не дано. Им. Ему сколько угодно. — Случайность, — звучит как каламбур. Диалог вести не имеет смысла — мы оба понимаем единственно возможный исход. Меня не ебут причины, по которым она согласилась. Проёб непростительный. — Исправь это. — А рядом с ножом был запечатанный новенький скальпель, что оказывается между моих пальцев, словно я долбаный фокусник. Достаю из кармана, не срывая упаковки, подхожу к ней ближе. В помутневшие глаза всматриваюсь, чувствуя тёмную удовлетворенность от чужого страха, что легко читается во взгляде. — Сама. — Ребёнок не виноват ни в чём, не трогайте её, она больна, и деньги эти были для неё, — вкус её паники почти приторный. Щекочет в носу. Вкус её страха, когда смотрит то на мою руку со скальпелем, то в глаза. Не упрашивает. Не умоляет. Не извиняется. — Если ей не сделать операцию, она не проживёт и года, пожалуйста. — Я дал ошибочное понимание, что мне не похуй? — обрываю этот поток ненужной мне информации. Она совершила покушение — будет наказана. Аванс был выплачен? Значит, по крайней мере, часть будет получена на лечение. И это меня не касается. Чужие проблемы — чужими проблемами остаются. Я не альтруист, не пацифист и не энтузиаст. Я помогать бросаться не собираюсь. В особенности, когда был замешан Свят. Она буквально спровоцировала аварию, в которой Свят должен был погибнуть. Ей стоит быть благодарной, что её семью я не стану трогать, а мог бы. Чтобы месть ощущалась более сытной. — Не трогайте ребёнка. — Если исправишь в течение нескольких дней… — На прикроватной тумбочке оказывается скальпель, что выскальзывает из вскрытой упаковки. Отпечатков моих нигде нет. Приписать меня к орудию будущего самоубийства не получится. Предусмотрительно? Привычка. Ничего кроме. Внутри нет ни радости, ни банального раздражения. Спокойствие. Догадка подтвердилась. Масштаб работы понятен. Провисающие места и слепые пятна найдены. Всё оказывается исправимо. Для нас. Не для Ксении, чью палату я покидаю, запуская внутри таймер отведённого ей срока для принятия необходимых мер. *** В руке букет из полутора сотен багровых роз. На шее расслабленно висит галстук, рубашка расстёгнута до середины груди, пиджак перекинут через плечо. Я за день так заебался от бесконечного потока встреч, решая неотложные дела, заменяя Свята, сопровождая Васильевича, организовывая всё и контролируя до нюансов, что хочется содрать с себя эти чёртовы классические брюки и застонать от счастья, стоит лишь порог родного дома пересечь. Потому что сколько бы не прошло времени, таскать ебучие костюмы — пытка. И для моей нервной системы, и для содержимого трусов, как ни подбирай я себе удобные штаны, вечно они где-то как-то да умудрятся пережать мне яйца. У ног вьётся Принцесса, получая свою порцию ласки — я облизанные на радостях пальцы. В углу на своём любимом месте лежит Фриц, встречая мой взгляд в знак приветствия. А я сбрасываю обувь, решив после всё убрать, и взлетаю по ступеням вверх по лестнице, чтобы поскорее увидеть куколку, что стопроцентно валяется в комнате, законно бездельничая вторую неделю кряду. Больничный, на который его усадили насильно, даётся пиздёнышу сложнее, чем я представлял. Мне казалось, он будет отсыпаться, валяться в постели, смотреть какую-то муру по телику и объедаться чем-то вкусным, впитывая заботу всех вокруг. Но привыкший к достаточному быстрому темпу, к определённому ритму своей жизни, вдруг замерев в моменте, ещё и травмированный, испытывающий и боль, и неудобства — чахнет и возмущается, мечтая из стен вырваться. Ворчит и бесится, провоцирует меня и раздражается, что не выходит получить желаемое, ведь я категорически отказываюсь трахать его, пока врач не убедит меня в том, что это безопасно. Ибо сотрясение — не хуй на постном масле. И могут быть последствия — мелкие или более крупные кровоизлияния, пусть проведённые обследования и показали, что причин для переживаний нет. Но перестраховаться, и лучше несколько раз, не помешает. Таки в вопросах здоровья куколки я категоричен. Да и пиздёныш не отстаёт, регулярно гоняя меня к лечащему врачу и отслеживая изменения и с сердцем, и со слухом, сокрушаясь, что ничего не изменить в обоих случаях, лишь мониторить состояние и не допускать ухудшения. Пусть со слухом всё стабильно хуёво и стабильно хуёвой тенденция остается по сей день. Истина такова — рано или поздно я окончательно потеряю возможность слышать хотя бы что-то, кроме вибрации, что вместо звука будет тревожить мои уши. Рано или поздно мир замолчит. Неизбежность. Пока что удаётся благодаря сверхмощному аппарату справляться, но уже сейчас у меня настроен один из самых сильных режимов. А, к сожалению, всё меняется. И вскоре этого станет недостаточно. Расстраивает ли? Глупо отмахиваться. Я чувствую себя дерьмово и отчасти беспомощно, но с течением времени всё больше смиряюсь. С этим можно жить. Разумеется. Киан из раза в раз повторяет мне, что нет причин для расстройства. Разве что меня парит, что потеряв полностью слух, после я разучусь ещё и разговаривать как нормальные люди, начав растягивать слова, коверкать их, сбиваться, и в итоге меня это измучит и я замолчу. Навсегда. Но, по его словам, лучше так, чем без конечностей или глаз скитаться. Проблема с подвижностью и оценкой происходящего вокруг чем-то, кроме сенсорного восприятия — лютейшее дерьмо, особенно для кого-то вроде нас. И в чём-то я согласен, уж лучше видеть и иметь возможность среагировать тренированным телом, что умеет чётко и на рефлексах уходить от опасности, чем не видеть опасность вообще или быть скованным травмой, что мешает полноценной подвижности. Но блять… Когда я представляю, что перестану слышать мелодичность стонов моей куколки. Что он не сможет меня своим певучим томным голосом позвать. Что вскрикнет от особенно сильного толчка в его тело, но до меня не долетит это. И мне становится физически хуёво. Потому что я хочу его слышать. Я хочу кайф его впитывать не только губами или кончиками пальцев. Я его всего хочу. Слышать, как умоляет, и сжирать без остатка. Срываться. Слышать — такая ёбаная роскошь. Но пока она доступна мне, я буду им упиваться. Иначе в чём, мать его, смысл этой сраной жизни, если не в кайфе с ним?.. В комнате тускло горит ночник. На кровати вместо одной прекрасной фигуры — две. Я думал, что Фил уже уехал и не останется на ночь, потому не ожидал его увидеть, но вот он под Святом живым матрасом лежит, их волосы рассыпались, спутались, едва ли не слились, так похожие в оттенке в полумраке комнаты. Спят. Оба. Не просыпаются, даже когда я подхожу ближе. Будь я в обуви, вероятно, оказался бы услышанным, в особенности Морозовым — теперь уже Гонсалесом, и он среагировал бы. Но я в носках, тихо ступаю, громче вдыхаю их смешавшийся запах, которым пропахла вся комната, и чувствую, как внутри от удовольствия рокочет. И не будь Свят травмирован, а рука его в гипсе и на плече фиксатор, я бы его сейчас вот такого разморенного и спящего сразу вылизал, а после вытрахал прямиком на брате. Но куколке больно, у куколки крыло его прекрасное подбито, куколке я не хочу навредить. А вот отлюбить по полной — очень. Касаюсь его лодыжки кончиками пальцев, оглаживаю косточку. Как и всегда из-под пледа торчит розоватая пятка, годы идут, а привычка не исчезает. А я люблю эти мелочи, люблю каждую черту в нём, неизменность, сколько бы не мелькнуло времени. В этом весь он. Мужает тело, обостряется плавность черт, он становится всё более зрелым мужчиной, а я им покоряюсь с каждым разом лишь сильнее. Касаюсь его лодыжки губами. Трусь носом, веду им к колену, целую чуть выше — в бедро, понемногу убирая с его тела плед, не стремясь быстрее разбудить, но и не собираясь себя останавливать. Я без него оголодал за день, слышать — одно, видеть — совершенно другое. Мы созванивались, кажется, с десяток раз, помимо того что в обед я заскочил, чтобы убедиться в том, что он в норме. Настолько, насколько это возможно. Но я блядски соскучился. Я по нему всегда так скучаю, словно в груди не хватает воздуха для глубокого вдоха. Он — - необходимость не гаснущая, не уменьшающаяся в размерах — наоборот, нарастающая. Останавливаюсь губами на кромке его коротких домашних шорт, чуть куснув за бедро рядом с небольшим, уже едва заметным жёлто-зеленым синяком. Слизал бы. Сгрыз бы эти сраные следы с его тела, потому что никто не смеет метить его. Никто, сука, во всей вселенной, это право имею лишь я. Задокументированное и подтверждённое штампом и не в паспорте — на душе и сердце. — Макс… — тихий шёпот, стоит лишь мне коснуться его плеча губами. Пусть и через ткань моей футболки, что таскает на регулярной основе — ему хорошо, меня не парит, для него не жалко. Для него — всё что угодно. — Ты ел? — тихо спрашиваю, отводя от его шеи волосы, убирая длинные пряди, влипая в горячую кожу поцелуем, а под веками долбаные глаза от кайфа закатываются. Я так его хочу, так по его телу истосковался за эти полторы недели, что хочется, блять, выть, но переживания сильнее потребностей. Пока врач не дал добро, я его не касался лишний раз и ему запрещал провоцировать. Успеется. И вот. Сам. Срываюсь. Не оправдывает даже то, что нам вроде как разрешили побаловаться, но без фанатизма, разумеется. Без, блять, него. Как же. — Да, то, что ты заказал в ресторане — мы съели. — Радует меня своим послушанием. Радует, что к нему вернулся аппетит, значит, становится стабильнее состояние, организм набирается сил. Радует тем, как чуть прогибается, когда провожу по его лопаткам и ниже к пояснице пальцами. Чувствительный мой. Голодный. Восхитительно-красивый, даже в помятой футболке, с растрёпанными волосами и с почти зажившей ссадиной на лице. Соблазн в чистом виде. Обольстительно прекрасен, а ведь ничего особенного не делает — просто существует. — Послушная куколка, куколка вкусная, по куколке я так соскучился, что чуть не сдох к концу дня, — бормочу в его кожу, касаясь губами, слышу, как Фил на мои слова фыркает, из-за нас проснувшись. — Походу, даже через десять лет у меня рядом с вами всегда будет начинаться диатез. — Встречаю его взгляд, оторвавшись от тела Свята. Смотрю на беззлобное, но всё равно сучье лицо, на то, как бровь свою сучью вздёргивает с немым вопросом: чего уставился? — Ел он и пил он, и спал он, пока ты не пришёл и не разбудил. Не переживай, нянька всё время была рядом. Куколка сытая, выгулянная и развлечённая. Или тебе нужен подробный список, чем мы занимались? — Вымой с мылом свой ядовитый рот, — с прищуром тяну, видя, как глаза закатывает. — Тебя никто не заставлял — сам приехал, чего теперь выёбываешься? — спрашиваю, пока Свят пытается встать — с чем я ему помогаю, придерживая за талию, чтобы меньше напрягался. — Цветы мог бы и в вазу поставить, розы очень быстро вянут без воды, — назидательно отмечает, заметив букет, лежащий в его ногах. — Чем я, пожалуй, и займусь, пока вы воркуете. — Встаёт, потягивается, блеснув полоской голой кожи, когда задирается футболка. Почувствовав мой взгляд, оборачивается. — Что? У меня режим, я в это время, если не на заказе — сплю. Восьмичасовой сон, к твоему сведению, залог здоровья. Хотя что ты можешь знать о чём-то созидающем, если лакаешь вместо воды чёрный как нефть кофе, куришь по паре пачек в день и спишь как летучая мышь перебежками несколько часов в сутки. И это с твоим сердцем. — Похоже, вместе с фамилией он позаимствовал у своего мужика ещё и привычку душнить. И с возрастом у обоих эта черта усугубляется. Усукубляется тоже, ибо казалось, большей сукой Фил стать точно не сможет — сможет, бля, этот сможет всё. — Ты купил мне цветы? — И вот ради этой улыбки я, как романтик-педрила, постоянно волоку в дом очередной веник, на которые мне совершенно похуй, а куколке нет — куколка смотрит на меня восторженными, немного сонными глазами и растапливает лёд, что без его близости успел нарасти за день. Моя бесконечная самая чистая искренность, самая прекрасная эмоция, моё самое глубокое чувство, чудо… чудо как есть. — Спасибо. — Сам склоняюсь, когда вижу жадный блеск его нужды на глубине сине-серых стекляшек. Целую, мягко касаясь одними губами, целую, нежно скользя, целую, не выдерживая, аккуратно потянув к себе, чтобы выпрямился, за прогиб поясницы в себя вжимая и наконец проникая полноценно в его рот. Касаясь горячего гладкого языка и понимая — мой чёртов рай… вот он. — Пойдёшь со мной в душ? — спрашиваю, отлипнув на секунду от податливых нетерпеливых губ. — Хочу твою кожу, каждый миллиметр обвести пальцами, вылизать тебя начисто и отнести на руках в постель, чтобы уснул на мне с улыбкой ангела и пляшущими чертями под опущенными веками, — шепчу, расстёгивая собственную рубашку пуговица за пуговицей, пока на меня смотрит моё самое порочное создание во всех существующих вселенных. Фил как раз успевает из комнаты свалить, и я уверен, он найдёт, чем себя занять. — Обожаю тебя, куколка моя, соскучился так сильно, что сожрать готов… — Рубашка к ногам, туда же ремень, брюки падают следом. Пальцы подрагивают от нетерпения, когда касаюсь его тела, проникая под футболку обеими ладонями, провожу по тёплой коже от поясницы к лопаткам, а после резко ниже, чтобы под шорты руками и задницу вот так с силой сжать и к себе рывком ближе. Мне, сука, мешает его долбаный фиксатор вместе с гипсом, но я хочу чувствовать-чувствовать-чувствовать его. Ещё больше. Всегда чувствовать. Люблю носить Свята на руках. Не волнует тяжесть. Плевать на уместность. Это его законное место. Ангел он в конце концов или нет? Ангелы не ходят — парят над землёй. Одно крыло у него оборвано. Потому я буду носить его. Я стану его крылом. Запасным, постоянным, целиком и в любой роли. Безотказно. Люблю носить его. Люблю, когда так смотрит: пристально, глубоко, купая в яркости чувств, делясь эмоциями, раскрывая себя нараспашку — бери и вычерпывай до самого дна, утопись, нахуй, в нём, утони от кайфа. Люблю носить его, но ещё больше люблю раздевать, как бы ни было сложно. И пусть приходится обматывать гипс, чтобы не намочить, пусть всё это занимает время — оказаться вместе в душе пиздец кайфово. Пиздец кайфово скользить губами от загривка к заднице россыпью поцелуев, вылизывая каждый сантиметр его кожи, прослеживая языком каждую мурашку, отказываясь снимать наушник, чтобы слышать его в моменте, пусть звук падающей воды и мешает. У меня от напряжения выламывает в паху, стягивает от требовательной нужды, но кайф Свята намного важнее. Он намного важнее всего, потому ладони скользят по бледной коже самой красивой задницы, чтобы огладить, стиснуть и в стороны ягодицы развести, а в нетраханную дырку влипнуть губами под звучный кукольный стон. — Ты же трахнешь меня? Пообещай, что трахнешь, пожалуйста… Ма-а-акс… — стонет протяжно, прогибается сильнее, беспомощный перед удовольствием, зависимый от наслаждения, привыкший к регулярности, страдающий без привычной дозы. Так искренне отдаёт себя мне на растерзание. На всё согласен. Голодный мой, восторженный, вкусный. Блядский. Сука. Боже. Меня ведёт как пьяного, член требовательно подёргивается, яйца готовы зазвенеть. Невыносимо прекрасное зрелище прогиба его поясницы гипнотизирует. Вход в его восхитительное тело — ворота в мой чёртов персональный рай, что под губами ощущается как срез лучшего шёлка. А мне так вкусно, что в глотке рокочет. Остановиться? Идите нахуй, блять. Никогда. Мазок за мазком, пока не начинает скулить на одной ноте, скрести по плитке здоровой рукой, подаваться навстречу задницей и как заведённый шептать, чтобы я не останавливался. А у меня кровь успела вскипеть в венах, что распухли и гудят как провода внутри. Я им прикончен к хренам. Уничтожен его требовательной нуждой и нестерпимым голодом, едва ли не сжираю идеальную задницу, тяну пальцами припухшую розоватую дырку и мечтаю поскорее в него слить. Всю сперму до капли. Мне много не нужно, я кончу до звёзд под сраными веками, я кончу как сучий подросток, только пустите в него немедленно. — Не мучай, хочу тебя внутри, хочу твой член, так сильно хочу… — И кого я мучаю сильнее? Обоих. И почему я медлю? Не хочу его боли. Даже того самого оттенка, что он до безумия любит. Хочу, чтобы чувственно, неспешно и максимально нежно. Боли моей куколке за последнее время хватило выше головы, и я не стану её причиной. Ни в коем случае. Смазки много. Силиконовая, с идеальным скольжением, облегчающая первое аккуратное проникновение, делая стенки ещё более шелковистыми, а у меня в висках пульсирует оттого, как напрягаюсь, чтобы не взорваться к ёбаной матери. Я эти полторы недели даже не дрочил. Выжидал. Сходил с ума. Но не сорвался, и это моя плата, блять, это моё, сука, неописуемое счастье оказаться снова внутри куколки, чтобы разметало нахуй от кайфа на атомы. Смазки много. Хлюпает громко, мои бёдра сталкиваются с его задницей. Сочность звуков — лучший аккомпанемент для происходящего, скулёж, перерастающий в сладкие протяжные стоны — музыка. А у меня так и норовят опуститься от удовольствия веки, но я стоически превозмогаю, потому что вместе с тем очень сильно хочется наблюдать, как в его теле исчезает мой член. Как на нём тянется дырка, как принимает в себе. А я словно полжизни его не касался. Какой же пиздец… — Малыш, я, блять, не выдержу долго, — хриплю ему в затылок, как бы не хотелось выебать из него каждый стон — двигаюсь осторожно, прикасаюсь невесомо, пусть страсть и выплескивается в хаотичность жестов. Нам не слишком удобно, и я бы предпочел трахать его, вжав лопатками в стену, но сучий гипс… Мне даже не ощутить полноценно его горячие объятия, я так по его жадным рукам соскучился, что в момент, когда руку кукольную наконец-то освободят — поселюсь между его бёдер и несколько суток от себя не отпущу. Клянусь. — Это так хорошо… — тихо, но удаётся уловить. Тихо, но у меня мурашки ползут вдоль спины. А в нём туго. Так туго, что хочется подвывать в такт толчкам, потому что идеальнее этого ощущение не существует — разве что чувствовать его умелый рот. Туго. Туго… Блядский боже, как же в нём тесно и мокро, как же сочно звучит каждое проникновение в его задницу, насколько же она идеальная, я просто в ахуе. Стискиваю пальцами, растягиваю в стороны ягодицы, смотрю, как жадно вбирает, как всасывает в себя, и из последних сил сдерживаюсь, чтобы не обкончаться. А он сукой жадной, сукой горячей, сукой требовательной подаётся и насаживается, чтобы до корня, чтобы едва ли не с яйцами. Невероятный мой, сколько бы лет ни прошло бок о бок, каждый раз покоряет заново, а за грудиной щемит от остроты чувств. От силы их. От безумия, что давно поглотило. — Вместе, Свят, — шепчу в затылок, со шлепком вонзаясь в него, дрожа от накатывающей волны, зависая на несколько секунд в предоргазме. — Сейчас, — взрываясь с взаимным протяжным стоном, перетекающим в довольное рычание, потому что слабеет и в руках моих дрожит, потому что кроет снова почти до отключки сознания, а я держу его и прикрываю веки, чтобы до секунды вычерпать кайф. Получить дозу, что была так нужна мне. Обожаю. *** Перелом или нет — работа не терпит отлагательств, и как только сходят гематомы и синяки с кукольного лица, а врач даёт добро после повторного обследования, Свят начинает сразу по шесть часов, а после полноценно торчать рабочий день в штаб-квартире или разъезжая по встречам. Гипс или нет, он всё ещё самая ослепительная, самая красивая куколка, о чём я регулярно ему напоминаю, по утрам отвозя в офис, а вечером обязательно забирая. Кабриолет отправился на запчасти. И пусть я понимаю, что его это безумно расстраивает, пока что мы повременим с новой покупкой, а я подыщу варианты кроме армейского бронированного кабриолета, что точно не подходит под запросы Свята и не отличается внешней привлекательностью. Я объясняю ему риски, мы обсуждали это уже не один раз, но капризы… Капризы. Капризы, блядские капризы, и я готов уступать ему, но не готов им рисковать, и пока попросту не существует компромиссного варианта. Два с половиной месяца пролетают на удивление быстро. Успевает отгреметь в честь моего сорокалетия банкет, дома до сих пор не разобраны все подарки, на счёт капнула очень приличная сумма-подарок от Басова, что согласился на уговоры сына и пообещал дать нам две недели на отдых в конце января — ебать щедрость с его стороны. И всё складывается как можно лучше, об инциденте можно было просто забыть, то, что подбили мою куколку — ну, бывает, пережили, переступили, попиздовали дальше. Но я вспоминаю о той девочке, что была с повязанной на голову тонкой косынкой, что скрывала отсутствие волос, и это не должно бы подёргивать, но подёргивает. Неожиданно, однако… Отцовское сердце, растущие рядом сыновья в полном здравии, счастливые, залюбленные и сытые, почти каждый ёбаный день напоминают мне о том, что где-то, возможно, уже могла загнуться невинная душа ребёнка только лишь потому, что оказалось некому помочь. И похуй, что каждого не спасёшь. После того как Свят открыл несколько отделений, что на постоянной основе к себе принимают разной тяжести онкобольных, взять и тупо забить… не получается. Я не рассказывал никому о Ксении и той девчонке. Я не посвящал. Басова устроило знание о том, что виновный наказан самой жёсткой мерой из возможных. Остальное лишняя информация. Куколка то ли делает вид, то ли и вправду считает, что та авария была случайностью, я переубеждать не спешу — мне это на руку. Фил отреагировал под стать Васильевичу. О малой не знает никто. Им и не нужно. А меня ебёт. Два с половиной месяца, и Святу снимают гипс с фиксатором. Впереди реабилитационный период и занятия лечебной физкультурой, массажи и физиотерапия, но кость правильно срослась, без осложнений и патологий. Двигательная активность вскоре восстановится — самое сложное позади. И первое же, что делает мой вредный, бесконечно любимый пиздёныш — обнимает меня, так сильно влипнув, что не даёт сделать нормальный вдох, а я уже по привычке достаточно мягко, нежно обнимаю его, утыкаясь лицом в волосы. — Кажется, я не обнимал тебя полжизни, как же мне этого не хватало, — шепчет, смотрит нос к носу, глаза блестят от эмоций. Ласковый мой, тактильный мой, красивый такой в этот момент, просто пиздец. А я сам оголодал без его рук, едва ли не одичал и сейчас откровенно кайфую. — Непривычно и дискомфортно, но как же хорошо… Хочу тебя в себе, чувствовать вес твоего тела, пока ты двигаешься внутри, хочу заниматься любовью, пока не вырублюсь под тобой без сил. Вкатай меня в чёртову постель… — Ему плевать, что нас могла услышать покрасневшая от смущения медсестра, что в процедурной помогала снять всё с кукольного тела. Ему плевать на наблюдающего за нами лечащего врача. Плевать на всё и всех. Свят в своём эгоистичном желании жить на полную катушку игнорирует то, что ему кажется недостойным внимания. И правильно делает. Имеет право. Принц он в конце концов или нет?.. Два с половиной месяца — срок последствий для одного проёба. Два с половиной месяца, что унесли жизнь водителя чёртовой колымаги, что врезалась в кабриолет куколки. Два с половиной месяца ребёнок был без необходимой срочной операции, и я нахожу всё же в себе силы, приняв пусть и спорное, но решение узнать, что случилось с той девочкой, которую за руку приводил родной брат виновной в аварии девки. Два с половиной месяца, вероятнее всего, повлияли не лучшим образом, операцию не смогли сделать, не хватило нужной суммы, лечение она не получала, найти помощи было негде, бесплатно лечат на отъебись, мне ли не знать. Опыт, что мы прошли с Филом, пока были в клинике, да и вне её стен, надолго отпечатался внутри. Но он взрослый мужик и во многом сам довёл своё тело до настолько ярого бунта. Не мог подобного сделать ребёнок, что по факту рождения невинен и ещё не успел достаточно сильно накосячить. Два с половиной месяца совесть, как оказалось, не молчала, не переставая ныла и требовала от меня проявить крупицу оставшейся внутри человечности и не к кому-то знакомому или родному, к чужому человеку, что случайно оказался подсвечен на моём радаре. И пусть мораль у меня другая и для многих будет непонятная. И пусть я не знаю, кем являлся для теперь уже почившей Ксении ребёнок, но оставить на произвол судьбы не сумел — анонимным пожертвованием, желая остаться не рассекреченным, якобы благодаря волонтёрской работе девчонку разыскали и помощь таки оказали, проведя и необходимую операцию, в последующем выстроив тактику и план лечения её сложного заболевания. Два с половиной месяца она мучилась, не думая уже о том, что сможет выжить, и всего за неделю её проблема начала словно чудом решаться. Похуй, что у чуда было моё имя. Зато совесть замолчала. Ощущение правильности заполнило, а ситуация наконец-то меня отпустила. Я не герой, не альтруист и далее по ёбаному списку. Но куколка когда-то много лет назад разбудила моё сердце, и там, где я раньше прошёл бы мимо и тупо забил, сейчас как бы не было спорно, а не могу отвернуться. Понимая, насколько сильно, до самой глубины, совершенно необратимо мой любимый пиздёныш меня изменил. Пиздец как сильно. И я обожаю это. До бесконечности.