Свинец

Есть много вещей, что мы можем говорить на пике возбуждения. Во время секса бездумно шептать, выстанывать требовательными просьбами, брать обещание с партнёра и… забывать. Есть много вещей, что слетают с языка вместе с капельками слюны, пока закатываются от экстаза глаза, а пальцы дрожат и немеют от ощущений. Есть очень много вещей, что выливаются из меня потоком в моменты, когда страсть захватывает контроль, тело выключает разум, ощущения топят в себе с головой… когда не оторваться, когда так много, но так чертовски мало… И если у меня спросят о том, что именно я хотел в те минуты — не вспомню даже треть. Велика вероятность, что вообще нихуя не вспомню, потому что, как правило, отдаюсь процессу на всю сотню процентов. Разум отключается. Берёт свой сучий отпуск. Особенно рядом с ним… Макс помнит. Он без преувеличения помнит всё, словно внутри встроен какой-то странный накопитель, что фиксирует мои просьбу за просьбой, отмечая градацию желания, вынося что-то вверх, а что-то отправляя в низ списка. Макс помнит. Удивительно, с учётом его занятости и загруженности, что лишь нарастает. Он нужен всем и, блять, просто везде двадцать четыре долбаных часа в сраных сутках, что меня до дрожи бесит. Он нужен всем, нужен всегда, нужен критически и никак иначе, а мне бы выдрать его из чужих рук, похитить и не отпускать как можно дольше, пируя любимым потрясающим телом, впитывая стопроцентное внимание и посылая мир нахуй. Не получается. Макс помнит. Кто-то сказал бы, что это — ребячество, глупость, да и куда вообще? Пирсинг, когда тебе за сорок? И не где-то, а на языке? Зачем? Кто-то сказал бы: пора стать серьёзнее, а не возвращаться во времена, когда были безбашенными подростками. Дети растут, ответственности на плечах всё больше, риски никуда не исчезли. Жизнь ебёт. По-прежнему. В мелочах, слава всем богам или демонам — не суть важно. В мелочах, что хорошо и пока обходилось почти без эксцессов. Но… Макс помнит. Помнит всё. Помнит каждую хриплую просьбу, воспринимая их не дуростью или капризом — приказом. Макс исполняет, пусть и не сразу. Мой волшебник с ртутными глазами, которого я обожаю больше жизни. И нет. Не стихнет. У нас никогда. Есть много вещей, что я всё ещё не попробовал. Есть много вещей, пробирающихся внутрь и там застревающих. Надолго. Есть много сумасшедших идей, что никак не подходят тому, что работает над репутацией собственной фамилии не один год, выстраивая внутри отцовской империи свои чёртовы замки. Расширяя охват. Занимая собственную нишу. Сталкивая вниз конкурентов и не всегда честными способами. Меня стало очень много. Везде. Обо мне говорят очень громко. Всегда. И темы задеваются самые разные, от чего-то сугубо личного до профессиональной сферы, с рассуждениями, что с такой прытью и рвением везде всунуть своё ебло меня, похоже, стоит ждать и в рядах молодых политиков. Долбоёбы… прости господи, долбоёбы как есть, уж куда я не полезу, так в ту грязь и сплошь продажную яму, полную чистокровных ублюдков, которые не привыкли кого-либо щадить. Да и Макс будет против, я уверен. А если он против — это очень важный аргумент. Отец ведь хотел акулу? Я ей стал. Молодой, голодной, жадной и требовательной. Только акуле нужна не одна лишь чужая кровь. Акула хочет внимания от своего единственного и абсолютно неповторимого главного человека в жизни. С проколотым, сука, языком, на который смотрю в ахуе, не моргая, не глотая, не роняя слов. Ему больше сорока. Мне на шесть лет меньше. Не подростки. Растут дети. Звучание фамилий вызывает у кого-то дрожь от страха, у кого-то от злости. А поступки всё ещё импульсивные и… Так похуй, что подумают другие, если вдруг увидят. Я в грёбаном восторге! Это важнее. — Больно? — Меня это очень волнует. Именно это в первую очередь — его неудобство и осознанная ради и для меня жертва. Как бы ни радовало произошедшее, я не хочу, чтобы Макс мучился. Как бы ни будоражило и ни хотелось посмотреть сию же секунду, насладиться картинкой серьги в его потрясающем умелом рту, что так часто к поднебесной меня возносит, даря невероятные по силе ощущения. А что будет после?.. Когда заживёт прокол? Боже… — Непривычно, — тихо и слегка хрипло. Даже если бы это было очень больно, он не сказал бы об этом. Свою боль Макс игнорирует легко, другое дело, когда это касается меня, тут он категоричен, бесполезно спорить. — Я думал, что ты забыл… — признаюсь, подойдя ближе, глядя в его внимательные глаза, рассматривая словно впервые. Время на нас будто не отпечатывается, позволяя застыть в том состоянии, когда друг друга встретили. Дни мелькают мимо. Чувства разгораются. Мы блядски больны. Блядски неизлечимо по сей день. Восхитительная зависимость. Не спасайте, мы этого не хотим. — Я ничего не забываю, когда это касается тебя, — дёргается уголок губ, горячие руки оказываются на моём теле так внезапно, что я слегка вздрагиваю. Мы не виделись весь день. Бесконечно долгий день, что без Макса всегда тянется как грёбаная вечность, ведь в последнее время пересечься днём не выходит совсем. Заняты. Оба. Сильно. Нагрузка пиздец, иногда кажется, нет времени даже на лишний вдох. Раздражает, но не отмахнуться и не взять чёртов отпуск, никак не сбавить темп. Порой кажется, что я выстрелил себе в ногу, когда замахнулся на место рядом с королями Центра, будучи всего лишь наследным принцем. Порой кажется, что ошибся, стоило под боком у мужа торчать бесплатным прекрасным приложением. Хранителем его хуя. Почётно, между прочим. И не гнаться за сраной самостоятельностью, не рваться соответствовать, чтобы Макс гордился мной. Чтобы хвалился перед другими как дорогущим украшением. Чтобы восторгался тем, в кого я вырос. Порой кажется, что достижения не стоят того. Приобретая где-то — теряю с ним. А время ведь драгоценно. Драгоценен он. — Прям ничего? — Приподнимаю бровь. Начав прокручивать в голове мелочи, о которых мог бы попросить. От самых безумных до абсолютно незначительных. За несколько лет из меня вырывалось сотнями, а то и тысячами… разное. И не всё адекватное. Не всё допустимое из этого. Не всё действительно стоит делать. — То есть я могу начать наглеть? — Начать? — тон в тон. Намёк понятнее некуда. Глаза не закатываю, но тихо фыркаю, видя, как расплывается в улыбке. Такой живой и настоящий в этот момент. Для меня всегда такой. Для кого-то другого — скала, монстр, страшный жестокий зверь, тот, кого не прогнуть, не сломить, не подчинить. Никак и ничем. Даже отец теперь считает его скорее партнёром, кем-то значимым, равным, не менее важным и сильным, влиятельным, а не тем, на кого набросил поводок и присвоил, установив как щит, что собой закрывает. И плевать, что Макс руководит всеми вопросами безопасности семьи Басовых — теперь это скорее оказанное безусловное доверие, а не должность. — Куколка моя, ты очень давно не просто наглеешь, а откровенно ахуеваешь, сидя на моей шее, — так ласково и чуть-чуть шепеляво тянет, что даже не вызывает во мне возмущения прозвучавшими словами. Нет, я неоспоримо капризная сука, что регулярно выёбывается, просто потому что мне это позволяют — факт. Нет, я получаю всё, на что указывает мой палец, вплоть до мелочей. Макс просто не отказывает. Будто в нём выключилось это. Не хочет мне отказывать или не может — не знаю. Но пользуюсь этим, пусть и нечасто. Наверное… Нет, я… Ладно, возможно, это выглядит так, как будто я расположился на его шее. — И свои прекрасные ноги свесил, — добавляет, опуская руки мне на задницу, стекая лаской к бёдрам. А мне жаль, что на мне брюки, которые я не успел снять, только с офиса приехав. Я с водителем. Макс тоже. Теперь он за рулем реже. Зачастую — пока в пути — решает вопросы по связи. А это требует концентрации и не на дороге. — Жалуешься? — Подаюсь ещё ближе, буквально вжимаюсь, обеими руками ему по шее с нажимом, чтобы ногтями по короткостриженому затылку, выдохом в губы. Прикасаясь почти невесомо. — Хочу целовать тебя. — Нельзя ближайшую неделю. Минимум. — Знаю, помню, читал когда-то. Период первичного заживление около двух недель, полное же примерно два месяца. И мне, наверное, стоит радоваться, что у него теперь с пирсингом не член, иначе я бы скончался от голода. — И я не жалуюсь, Свят, я восхищаюсь тем, что сколько бы не прошло времени, ты все ещё на моей шее, я всё ещё в диком восторге от этого. — Покажи… — Нельзя целоваться — знаю, но всё равно по губам его провожу языком, трусь им, трусь нос к носу, трусь щека к щеке. Целый день потерян был без него. Без близости. Без запаха, что с ума сводит. И уткнуться в шею, чтобы сделать жадный глубокий вдох — бесценно. — Мастер советовал меньше пиздеть, есть жидкое и не вываливать язык изо рта, — снисходительно, а следом таки высовывает, аккуратно, и видно, что испытывая боль. Показывает достаточно большой отёк, обычную титановую штангу, длиннее, чем необходимо, но пока он опухший, то так удобнее… А мне бы пожалеть, поблагодарить за подарок, только бесит, что его рот недоступен для меня. Недоступен… В момент, когда настолько острая нужда. — И не надо так жалостливо смотреть, от меня тут нихуя не зависит. Ты хотел очередное железо в моём теле — ты его получил. В чём проблема? — Хочу целовать тебя, — шепчу, не уверен, что услышит, его слуховой аппарат пусть и на максималке работает, но динамика вновь пошла на ухудшение, и ему порой сложно. А мне грустно. Потому что полная потеря слуха кажется попросту неизбежной. Медицина бессильна. Природа — сука. Стресс — тоже. — Целуй, — тянется к моим губам сам. Только лишь ими прикасается, а хочется больше. Хочется лизаться так, как мы любим. Оба, я уверен. — Капризная ты сука, какая же ты капризная сука, выпрашивал этот херов болт в моём языке и теперь дуешь свои вкусные губы, потому что я не лижусь с тобой как псина. И что с тобой делать? — осуждающе тянет. — Невозможно получать всё и сразу. Мгновенно, по крайней мере. — Я в курсе. — Правда? — Награждает коротким поцелуем в шею, шумно вдохнув с кожи, как всегда делает и отпускает из рук. А я позволяю ему отойти. Нехотя. — Самое время вспомнить рецепты смузи. — Стягивает футболку одним движением и отбрасывает, оставаясь лишь в джинсах, что сидят на нём, держась на честном слове. Низкая посадка. Нижайшая. Соблазнительно. Вид открывается очень… очень горячий. Обожаю эту чёртову блядскую дорожку, что его живот расчерчивает и в пах тянется. Обожаю обилие цветных картин на его теле. Обожаю, когда ведёт себя естественно и не позёрствует, а у меня голова кругом от желания. Никогда не привыкну к тому, насколько он сексуален, насколько уничтожает каждым своим миллиметром. — Я последний раз их делал для Фила, кажется. И то, чаще покупал готовые. — Можно было заказать суп-пюре в ресторане, там есть целый раздел с множеством видов. — Жрать его глазами, конечно, прекрасное, более того, моё любимое занятие, но поесть чего-то кроме — тоже было бы неплохо. Нам обоим. — Можно было. Я замотался. И без того опоздал на записанный сеанс, — открывает холодильник, широко зевая и проглатывая часть звучащих из его рта слов. — В итоге: расписание сдвинулось и у меня, и у пирсинг-мастера. Некритично, но неприятно, — морщится, рассматривая содержимое. — Или ну его в пизду, попить кофе и… — Я всё сделаю, только переоденусь. — Капризной сукой быть хорошо, но сейчас Максу дискомфортно, он устал после целого дня беготни — я проторчал как сорняк в офисе. Разное. Капризной сукой я могу быть в любое время, но сейчас хочется о нём позаботится. Сделать что-то приятное. Например, чёртов суп, что в теории не то чтобы что-то сложное, я готовил подобное пару раз, когда он лежал с температурой. Редкость, но… — Перестань, нам вставать рано, чтобы возиться час на кухне. — Достаёт графин с холодным лимонадом и отпивает пару глотков прямиком из него. Пока я снимаю рубашку, пятясь к лестнице на второй этаж. Воспользовавшись тем, что он занят, ускользаю наверх. Не то чтобы я люблю готовить. Скорее нет, чем да. Вопрос в том, для кого это делать. Если для Макса, то мне нравится. Порадовать его пирогом, пастой или экзотическим салатом — приятно, особенно видя, как он с аппетитом ест. Хотя куда чаще всё же готовит он, если вдруг нам удаётся побыть день-другой дома. Что-то бытовое для нас как раз в радость, с учётом, что вне дома мы проводим большую часть времени. Так и начинают ценить мелочи, верно? Мы и ценим. Достаю ремень из шлёвок, вешаю в шкаф. Рубашка отправится в стирку. Брюки я носил всего раз, и они более чем в норме. Однако стоит расстегнуть ширинку, как по торсу ползут горячие руки. Подкрался. Всегда тихий как ниндзя, только я больше не вздрагиваю — наоборот, в него вжимаюсь мгновенно. Лопатками в горячую грудь. Нет ничего идеальнее этого ощущения. — Не нужен мне суп, куколка, я лучше тебя съем и буду спать, — тонет где-то между плечом и шеей. Цепляет пояс брюк, тянет ниже, только вот вместе с бельём получается. Распаковывает как подарок для себя, а мне безумно хочется быть в его руках, безумно сладко звучит предложенное, но, блять… Сексом не наешься. Он хотел порадовать меня — сделал прокол. И раз планировал нашаманить смузи, значит, голоден, просто устал и не хочет тратить время на готовку. Макс о себе очень дерьмово заботится — я позабочусь. Не всегда же быть главным эгоистом в доме. После Куска, разумеется. — У тебя болит язык, ты не сможешь меня сожрать, — улыбаюсь, в его руках прогнувшись, когда по заднице пальцами проводит, а брюки сползают по бёдрам и падают под ноги. Бельё же застревает на теле. Не шёлк. Не хлопок. Кружево. — У меня и душа болит — я весь день тебя не видел, надо срочно лечить, так что иди сюда, моё главное обезболивающее. — Макс… — Свят, — тон в тон, в руках стремительно разворачивает, по привычке подаётся нос к носу и замирает, цыкнув. Хотел поцеловать. Мокро и жадно, как всегда делал. Жарко и страстно, глубоко со старта, а невозможно. — Две недели титанического терпения, — выдыхает, прикрыв глаза на мгновение. — Какой суп ты хочешь? — Игнорировать возбуждение легко, когда на заботу переключаешься мгновенно. Когда пробуждаешь внутри не страсть и вожделение — нежность. — Могу сделать грибной с сыром или куриный. Грибной быстрее, но кажется, именно куриный тебе больше нравился. Можно просто овощной со сливками. Или с индейкой? У нас была замороженная грудка, Мадлен приносила на прошлой неделе целый лоток, предложила мне взять. У неё была телятина, сходить спросить? Выбирай. Сделаю, какой скажешь. — Кукольный, — смотрит мягко так, сквозь спутавшиеся тёмные ресницы гипнотизирует, во взгляде, полном чувств, купает. Пронзительно прекрасен. — Хочу кукольный суп из семи залуп, — пытается сдержать смех, подрагивая, а я глаза закатываю. — У меня всего одна, — бормочу под нос, вышагивая из брюк, вешаю те в шкаф и нахожу домашние тонкие штаны. Натягиваю, собираю волосы в петлю на затылке и спускаюсь на кухню. Фриц трётся об ноги, Принцесса успела залезть на диван к Максу, где он развалился с сигаретой, ковыряясь в ноутбуке. Явно снова работая. Нет у него выходных, блять, и чёткого графика. Стопроцентно снова с отцом что-то мутят. Посвящают ли меня? Выборочно. Тут у нас неизменно. То, что темнее перламутрового — мимо меня. А им — сплошь чернильный. Я пытался бороться, доказать, что способен на многое, что раз с наркотиками соприкасаюсь, то уже «запятнан», Макс сделал финт ушами — отсёк меня от наркотрафика, забрав себе все обязанности. Поругались. Я пытался с ним не разговаривать. Он доводил меня оргазмами до заикания. Как бороться с тем, кто знает тебя на сто один процент? Кто изучил до микрореакций? Кто ласкает так качественно, что даже обижаясь — таешь без шансов? У него есть главное оружие против меня — чувства, что не имеют граней и рамок. Я люблю его, я его обожаю, я могу фыркать о несправедливости, но всё равно в конечном итоге подчиняюсь. Потому что Макс ведь как лучше хочет и старается оградить. Вот так любовь выражает. Это его язык. Мы оба выражаем её так как умеем. Почищенные овощи оказываются сваренными за полчаса. Пассированы грибы с луком и зеленью, заправлены сливками и перебиты в блендере до густого пюре. Следом добавляю овощи, перебитые с остатками сливок. Довожу по вкусу, добавляя любимые специи Макса, чуть охлаждаю, чтобы он не обжёгся и приношу ему на подносе. Сделал бы как всегда с гренками и посыпал хрустящим луком сверху, вместе с обжаренными ломтиками бекона, но у него болит язык, и я не думаю, что это хорошая идея, как и доводить блюдо до той остроты, что ему в кайф. Сейчас же явно лишнее. Суп вышел очень нежным и сливочным. Очень мягким. И я надеюсь, что ему понравится и он сытым, а главное, довольным ляжет отдыхать. Глаза вон уже покраснеть успели, а руки оплетены взбухшими венами, как и шея. Точно такая же зеленоватая, словно тикающая бомба подёргивается на виске. — Спасибо, душа моя, пахнет как очередной шедевр в твоём исполнении, — шепчет, поцеловав мою руку, когда поднос ему протягиваю, чтобы поставить на колени. Награждает мягкой улыбкой, смотрит уставший пиздец, а мне обнять его хочется и спрятать. Украсть у всех. — Приятного аппетита, любимый, — в ответ. Протянув к его уху пальцы, чтобы достать наушник, который Максу дома ни к чему. Достаточно того, что он с ним пробыл весь день. Стопроцентно голова гудит как колокол. Забираю слуховой аппарат, вижу, как на секунду опускает веки, когда зачёсываю чёлку к затылку. Глажу его как кота. Дикого для других. Для меня ручного. Макс старается, даже спустя столько лет старается, когда дело касается меня. Невероятен в своей преданности. Невозможен в своём упрямстве и рвении ограждать. Восхитителен. А я лишь хочу никогда его не разочаровать и быть достойным. Чтобы не пожалел ни об одном прожитом мгновении в наших жизнях. Чтобы он помнил лишь хорошее. Хочу стереть остальной опыт. Вычеркнуть. Жаль, что исправить невозможно. И наушник в руке отдаётся щемящей болью в сердце. Сжимается в груди в очередной раз. Ему становится хуже, а я беспомощен. Лучшие специалисты, все ресурсы долбаного мира в доступе, любые средства, только есть вещи, что купить, найти или приобрести невозможно. Зато потерять… Я держу наушник, и мне так погано в моменте. Обидно за него. Так обидно, что хочется отомстить. Только кому? Чему? Чем? Так обидно, а нежность в касаниях выплёскивается. Глажу его по волосам, пока ест. Массирую виски, видя, как опускает веки и кайфует, понемногу отпивая супа. Смакует, перекатывая его во рту, глотает и довольно мычит. Массирую, жалея, что боль забрать не могу. Он всегда говорит, что болел бы, страдал бы, что угодно за меня сделал бы, только бы мне было хорошо. Но я тоже… Я тоже хочу забрать у него всё это дерьмо, чтобы он выдохнул и расслабился. Чтобы чувствовал себя лучше. Чтобы ему было комфортно. Только что я могу?.. Лишь быть рядом и не доставлять лишних хлопот. Специально, по крайней мере. *** Работа, как бы ни вдохновляли собственные достижения и уверенный подъём по карьерной лестнице — всё же… рутина. Много бумажной волокиты, бесконечное количество мелочей, требующих внимания, десятки, порой, кажется, и вовсе сотни звонков за день, пара-тройка встреч, как и насквозь пропитанные лицемерием улыбки — утомляют. Я хочу расти, хочу развиваться, карабкаться вверх, становиться всё более значимым. Я хочу многое, очень многое постичь, ещё большему обучиться, чтобы ни у кого не возникло мысли о том, что всё далось мне очень легко и я не приложил даже минимальных усилий. Я хочу многое и ради этого многое же делаю, вливаясь без нытья и ропота, вникая и набираясь опыта. Я хочу многое… Макс и отец это видят. Не без критики, что временами довольно уместна, не без советов и даже с ними — с неизбежными ошибками и просчётами, но двигаюсь. Вслед за несколькими реабилитационками и клиникой — открывается наш филиал в Берлине. Следом ещё один, буквально друг за другом, без пауз и заминок. Сеть разрастается. Отделы работают без перерывов на отдых, просчитывая, каким должен быть наш следующий шаг. Останавливаться непозволительно, ибо только набираем скорость. Влияние нарастает. Мы пока что не вытесняем из занятой ниши тех, кто уже расположился там с комфортом, но начинаем двигать. Отец говорит, что рано или поздно закономерно кого-то вытолкнем, поглотим. Выкупить, доведя конкурента до банкротства — рабочая тактика. Не один, не два и даже не десяток раз самые крупные, кажущиеся мастодонтами бренды вдруг исчезали с мирового рынка, изменённые благодаря ребрендингу. «Съеденные». Леонид Васильевич Басов и сам подобное проворачивал. Много раз. И ему знакомы как плюсы, так и минусы таких схем. И мне казалось, что стоит прийти к нему с очередной затеей, озвучить предложение, как он мгновенно одобрит и даст отмашку на начало проработки плана, а после проспонсирует, ибо большинство мест, что условно являются моими… всё равно остаются под тенью его имени. На его же деньги построенные. Отец не разделяет, называя это «семейным достоянием». Отец без намёков — прямо говорит о том, что всё это всё равно перейдёт в мои руки. Целиком. Вика и Винни вступят в наследование после меня. Для них открыто несколько счетов, куда капают приличные суммы с каждой крупной сделки. Детям и без того уже обеспечено безбедное существование до старости, если не трогать недвижимость и акции. Обеспечены будут и внуки с правнуками. А мне хочется для души. Не потому, что это выгодно или громко. Не для выебонов и признания общественности. Не во имя любви, как было с местом, что я создал ради Макса. А после ради брата. Я хочу что-то, что станет моим тёмным омутом, куда я могу прийти, поглаживая живущую внутри порочную блядь по шерстке. Насыщая животное, что перманентно голодное. Насыщая таких же, как сам. Расширяя границы, убивая рутинность, впрыскивая яркость красок в жизнь. Имею ведь право? Мне казалось, что не возникнет проблем, только когда оказываюсь напротив отца, с удивлением отмечаю, что есть вещи, в которые он влезать не хотел бы. То есть наркотики — пожалуйста. Никаких мук совести не возникло. Про тёмные схемы внутри фармы — я просто промолчу. Потому что катящиеся не самые рабочие препараты в страны третьего мира, временами с просрочками, списанные со складов и не утилизированные, а перепроданные за треть цены — норма в этом бизнесе. Иначе он бы нахуй рухнул, если бы всё было чисто. То есть оружие — отлично. Он гребёт деньги с продаж просто невменяемые. Вооружённые конфликты, не утихающий запад, постоянные столкновения на границах, попытки расширить центры, желание сделать мир безопаснее… реализуется через совершенно не мирные вещи. Отца не смущают чужие смерти по всем перечисленным ранее причинам. Отца не смущает то, что он способствует многому. Отца не трогает даже минимально — он видит цифры, не жизни. Видит в первую очередь выгоду, а ещё повторяет, что всегда найдётся тот, кто сядет на его трон и с удовольствием займёт его место, потому что купить можно каждого — вопрос в цене. И тогда погибают чёртовы принципы, стираются рамки, мораль? Какая, к хуям, мораль, когда на счетах десятизначные суммы? Мне казалось, он поддержит, только я слышу то, что никак не ожидал. — Свят, есть вещи, что не следует совмещать. В особенности, когда ты лицо нашего легального бизнеса. Клиники вместе с центрами по реабилитации самых разных пациентов. Волонтёрство, которое ты проспонсировал, благотворительность, что мы запустили, программы по помощи пострадавшим и от стихийных бедствий, и от вооружённых конфликтов. Ты вышел в свет, сын. Абсолютно чистый и никак не соприкасающийся с той тенью, в которой мы с твоим супругом ходим. Так и должно остаться. Меня более чем устраивает подобное разделение труда, как и нагрузки. Стало намного проще, а ещё сильно выгоднее, что ты и сам видишь. За последние годы мы увеличили своё состояние на треть, по прогнозам финансового отдела, через пять лет — удвоим результат. Это прекрасные показатели. — И это прекрасно, что, блять, его радует количество нолей, что капает на счета ежедневно. Только вопрос был поднят не о новой отрасли бизнеса. Вопрос был о душе… О том, что я хочу что-то себе. О том, что мне нужно место. И не отобрать у кого-то — создать своё. Вдохнуть что-то новое в ночную жизнь Центра. А она требует… Клубов много, достаточно дохрена менее качественных притонов, ресторанный бизнес нами с отцом уже покорён, пусть и не подмят целиком. Да это и без нужды. Достаточно того что есть. Оборот алкоголя, по его словам — неблагодарное дело, и смешивать с наркотиками ему не хочется. Винодельни нужны скорее просто чтобы были, как и пчелярство с фермами. И заикнись я о том, что хочу себе Торговый центр и вляпаться в косметические средства, что напрямую перекликалось бы с фармой и пластической хирургией — он бы согласился мгновенно. Заикнись я о простом ночном клубе, мол, хочу безопасное место, где могу отдыхать с друзьями время от времени — тоже не прозвучало бы отказа. Но всё это слишком просто… Слишком просто и не цепляет. Это скучно… Это ровно та же рутина, которая заебала, сил нет. А я хочу, чтобы ярко. Чтобы взрывало. И меня, и чужое сознание. — Я могу поставить управляющего, и никто не узнает, кому на самом деле принадлежит заведение, — рабочий вариант. Так делают многие. Все, если доёбываться. У отца управляющих, что муравьёв уже. Весь ресторанный бизнес, клиники, даже в моих реабилитационках стоят во главе доверенные лица, которые, разумеется, перед нами за каждый чих отчитываются, зато от нас не требуется быть в круглосуточном доступе. Разумный подход, очень облегчающий жизнь. — Да брось, это выгодно даже тебе. У Валерия Алексеевича есть собственный бордель. — У Дарьи, — поправляет меня отец, — что важно — в данном контексте. Абсолютно каждая собака Центра знает, что супруга верховного судьи негласная «мать шлюх». Продажная любовь, высококлассный эскорт, разнообразие предоставляемых услуг. Её «бордель», как ты назвал это место, стал своего рода золотым стандартом среди подобных агентств. У них репутация, заработанная благодаря зарубежным клиентам и сотрудничающим с ними ирландским послом. Монополизировано, Свят. Если бы на подобное выдавали патент, то у неё он бы появился у одной из первых. И не о Центре речь, одной из первых в мире, чувствуешь разницу? Влияние. Авторитет. Крыша. Фамилия. — Я не планирую становиться конкурентом, да и зачем? Валерий Алексеевич — часть нашей семьи, и у нас хорошие отношения, портить которые, угрожая бизнесу его жены — я не хочу. Место, что я хочу открыть, будет немного о другом. И отлично впишется в твои схемы сбыта веществ. — Это выгодно, помимо того что весело. Это ахуенно, от одной лишь мысли создать подобное заведение у меня поджимаются пальцы от предвкушения. Представлять, как мы будем проводить там выходные, развлекая себя и уничтожая пресыщенность… Сколько самых ярких моментов может произойти в тех стенах. Сколько новых созданных воспоминаний. — Что о твоей идее думает Максим? — Блять, он единственный, кто так зовет Макса, и каждый раз я хмурюсь, не сразу понимая, о ком речь. Уж лучшего бы он звал сразу по фамилии, а не… — Сомневаюсь, что его обрадует твоё рвение вновь запятнать только отмытые крылышки. Он очищал твою репутацию, уничтожая даже минимальные слухи, вместе с командой, работающей над твоим имиджем. И ты решил перечеркнуть все его усилия. Он, конечно, потакает тебе во многом, во всём, практически, но дать согласие на подобное — самоубийство и лишние риски. Обесценивание проделанной работы. Ты выйдешь в ноль, в лучшем случае, в худшем — ожидаемом на самом деле — в минус. Стоит оно того? — Вы же две белки, отец, что бегут в своих сраных колесах, стремясь подмять под себя всё больше, влезая туда, куда, вероятно, и не стоило бы. Несколько лет назад вы нырнули вдвоём в торговлю оружием, а могли не вмешиваться, не вклиниваться, не провоцировать конфликты и не создавать проблемы. Себе же. Вы строите и расширяете базы, Макс курирует и охрану, и покрывает поставки, сопровождает грузы, что он только не делает, перечислять до мелочей глупо. Вы двигаетесь без остановок, потому что остановиться — сдохнуть. И я принял это, не до конца понял, но принял. Это часть ваших личностей. Я тоже хочу что-то, что отражает меня. Я тоже хочу своё колесо, удовлетворяющее мои потребности. Мне тоже нужно то, чем я буду гореть. — А как же твои центры? Клиники? — Рутина. Скучно. Надоело. Я, похоже, уже достиг того, чего хотел. Перестало увлекать, утомило, выцвело в моих глазах. Рядом с целями стоят галочки. Я могу пойти дальше. Я могу себе это позволить. Иначе в чём смысл свободы, что мне в руки попала? А? Или можно только вам двоим? Или только у вас есть амбиции? — И что амбициозного в клубе по интересам, сосредоточенном на свободном сексе и сомнительных практиках? — Приподнимает бровь, отложив ручку, что всё это время между пальцев крутил. — Я понимаю, развитие индустрии очень быстрое. Буквально не так давно было всего каких-то три или четыре провайдера, что давали вменяемое соединение бесперебойно работающего интернета. Сейчас их больше десяти. Мир наконец-то оправляется от последствий. Многие страны буквально встают с колен. В сеть утекает часть влияния. Появилось множество конкурирующих между собой ресурсов. На арене подсветились новые миллиардеры, что сколотили состояние на мессенджерах и сайтах, специализирующихся на знакомствах. В том числе порноиндустрия расширяет влияние. Они пускают в оборот огромные суммы. Фильмы для взрослых были популярны ещё во времена моей молодости, теперь просто смотреть порноролики стало не так интересно, потребитель тянется к работающим моделям и актёрам жанра. Вебкамщицы, онлифанщицы и прочая разносортная грязь. Сколько бы там ни крутилось денег и как бы это ни было востребовано, Свят, оно грязью и остаётся. Зачем тебе туда влезать? — Почему нет? — И я искренне не понимаю его сопротивления. Нет, он, конечно, глубоко женат, да и раньше был очень редко с кем-то замечен, виной тому Морозов или просто отцу не то чтобы слишком кто-то нужен в плане развлечений или постельных грелок — мне неизвестно, да и неинтересно, если честно. В какой-то из моментов вообще показалось, что секс и Леонид Васильевич не пересекаются. Но вместе с тем мне правда непонятно, почему он против моей идеи. Настолько против. — С финансовой стороны вопроса это дешевле, чем открыть ресторан. Многое вообще будет упрощено тем, что в сотрудники будут по выданным им полисам проходить все обследования в моей клинике. Не придётся привлекать левые учреждения. Я много думал об этом, набросал краткий план. По тезисам расписал, чего хочу от места, сколько примерно, набросив навскидку немного сверху, мне потребуется вместе с покупкой территории. Присмотрел район, что более тихий и подальше от центра города. — Свят, нет, — твёрдо, отказываясь брать в руки папку, что протягиваю. — Блять, да почему? — Меня бесит его поведение. Меня бесит, что я получаю по рукам как ребёнок, что закапризничал, а ведь моя идея более чем рабочая, более того, это помогло бы ему со сбытом! И не только со сбытом. В подобных местах хранятся тайны самых сильных. Короли любят развлекаться и не всегда их развлечения с моральной стороны вопроса чисты. Короли тоже возятся в грязи из человеческих тел, жидкостей и страстей. Королям тоже бывает скучно. Скучнее, чем остальным, я уверен. Потому что чем выше забираешься, тем больше рамок и правил, больше одиночества. И сплошь огра-ни-че-ния. Казалось бы, наоборот, свободы, но нет… Меня бесит, что отец смотрит на меня твёрдо и в нём нет даже крупицы готовности найти компромисс. Отметает как мусор. А когда молча протягиваю ему папку во второй раз, также молча покачивает головой с осуждением. Даже не прикасается к ней! — Я могу зачитать вслух, если тебе так сложно прочитать самому. — Это ничего не изменит. А мне бы хотелось, чтобы даже самое безумное оценили. Мне бы хотелось, чтобы без лишней этой вот сраной моральной оценки. Мне бы хотелось, чтобы если очень нужно — делай. Мне бы хотелось поддержки, даже если идея отдаёт сумасшествием. Хотеть не вредно. Хотелки мои ебут лишь Макса, что фокусником исполняет желаемое в моменты, когда я об этом уже забываю, или сразу же. Мгновенно. Как было много раз, когда стоило мне заикнуться — и мы в сторону бутика или необходимого заведения ехали. Его не волнуют потраченные суммы или усилия, если я чего-то хочу — оно у меня будет. Кроме татуировок. Хотя и тут, если бы я надавил чуть сильнее, он бы позволил. Но я не делаю ничего со своим телом, пока что, по крайней мере, ведь хочу каждым миллиметром нравиться ему. Хотеть не вредно… Хотеть привычно. Хотеть и расстраиваться, получая по носу, выскакивая из здания, словно меня из утробы материнской выплюнуло. Лицо горит. Острое желание переебать кому-то по хребтине навязчиво зудит внутри. Руки чешутся. Парочка журналистов, что дежурят у входа, ведь не так давно была запущена новая линейка бадов для женщин, поджидает, чтобы задать парочку вопросов. Отвечать сейчас у меня нет ни желания, ни настроения. Нихуя нет. Я в бешенстве и вообще в последнее время меня душит обилие внимания. Меня душит этот сраный ошейник, а не корона, мне будто сковали глотку. Я не король — принц и наследник. Это становится слишком заметно. Акула, только акула, плавающая в грёбаном аквариуме. Щёлкай зубами, не щёлкай, толку никакого. Никому, блять, просто не страшно. Я даже банально сорваться и погонять по городу без сопровождения, бросить всё хотя бы на день, отключить телефон и позволить себе расстроиться, ведь мне отказали — не могу. Не скрыться от вездесущих, вечно рядом снующих, следящих и оберегающих. Подконтрольный. Детям дают нянек, мои няньки покрупнее, опаснее и их больше. А у меня мелькает в голове шальной пулей убийственная мысль, что можно приказать собственной охране поехать в сторону отеля и этих трёх амбалов выебать. Сразу отсосав одновременно троим, после троих же по-быстрому приняв. А когда расслабятся, решив, что я просто жадная шлюха, которой очень потребовался член — трахнуть, поставив жопами кверху. В ряд. И присунуть. Унизить этим. Хочу власти вот такой кривой. Хочу грязи. О ней ведь втирал отец? Раз не разрешает мне сделать заведение, что отвечало бы вкусам и потребностям, я устрою вакханалию вне определённых стен. И сделаю всё так неоправданно открыто и рискованно, чтобы просочилось в прессу. Репутация бренда фамилии, ага… Посмотрим, насколько я буду чистым и незапятнанным, если после посещения мной номера отеля там найдут множество использованных презервативов и следов жидкостей. Посмотрим, как много это породит сплетен и в желтуху выползет. Ненавижу отказы. В последний раз так сильно меня взъебала ситуация с Алексом. Я тогда бесился не один день, чувствую словно с прилипшей заразой из хандры, передвигаюсь по Барбадосу. Прошёл не один год. Произошедшее тогда всё ещё отдаётся тоскливо, пусть и не больно. Я целовал его на пляже в последний раз, и больше между нами ничего не было. Скучаю ли? Сейчас, когда вижу, просто киваю, проходя мимо, будто у нас нет совместного прошлого. Чужие. Совершенно. Мы с ним. С Максом у них всё по-прежнему. Ненавижу отказы. Ровно каждый раз внутри тянет, разбухает, а после взрывается от ярости. Всё дерьмо, что успевает скопиться — начинает выплёскиваться. В такие моменты самые тёмные стороны характера, самые омерзительные стороны личности — вылезают наружу. Перестаю себя узнавать или, наоборот, настоящим становлюсь? Какая из масок моя? Какая наиболее подлинно отражает? Какая обличает, открывая меня остальным? Не послушный покорный мальчик, не преуспевающий и хваткий, не цепкий и хитрый, умный, целеустремлённый, харизматичный и очаровывающий, умеющий растрачивать себя на улыбки даже самым откровенным ублюдкам. Не тот, кто добивается желаемого. Не тот. Мне по носу, мать его, щёлкают, как псине закрывая перед мордой дверь. А псина запах почуять успела. Только, в отличие от псины, мне хватает гордости не скрестись и не скулить. Не тыкаться носом, отчаянно желая убрать преграду. Мне хватает гордости. Но не хватает терпения. Самообладание тоже на нуле. И позвонить бы Максу — сразу приедет ведь. Пожаловаться бы, описав, какой Леонид Васильевич грёбаный старый мудак, что потакает лишь своим и Люсиным желаниям. Балует детей. И не своих, сука, даже. Баловать он готов скорее моего мужика, чем меня — сраного наследника целой империи. Пожаловаться, обматерить грёбаного короля, что правит много лет своим королевством и себе позволяет всё, что пожелает. Торговать пушками? Да, пожалуйста. Расширить влияние за счёт репутации фамилии семьи Макса? Конечно. Пользоваться связью с Валерием Алексеевичем? Естественно. Пользоваться всеми имеющимися ресурсами по своему усмотрению! Ему же не надо просить. Ему не нужно ничьё одобрение. Он у нас в грязи не роется. Хотя и промышляет сильно страшнее вещами, чем, блять, доступным сексом. Раздражает. Боже… Как же раздражает. Ну просто блядски выворачивает. Но не пожалуешься. Макс его, скорее всего, тупо поддержит. Скажет, что я снова пытаюсь сам себе навредить. Что иногда хотелки того не стоят, ибо последствия после… Макс на меня имеет огромное влияние, и если после слов отца я рычу и хочу кого-нибудь убить, то после слов мужа расстроюсь, но соглашусь, что это не так уж и важно. Я могу перетерпеть. Или подождать. Или от идеи отказаться… Только отказываться я не хочу. В таком настроении валить на встречу, где обязан был светить еблишком и очаровывать — хуёвая идея. У нас на носу вероятное сотрудничество с одним из брендов, специализирующихся на бьюти девайсах. Мне нужно убедить их в том, что именно в нашей клинике должна быть их продукция. Убедить, что это окупится, если они предоставят её за процент с продаж услуг, а ещё постоянную рекламу. Что именно мы, а не кто-то ещё достоин их представлять. Ведь есть рыбы крупнее. Есть те, чьё имя звучит громче и… первым, когда заходит речь о сфере «красоты». Есть те, до кого я не дотянусь ещё достаточно долго, придётся карабкаться как на Эверест. Но в таком настроении… В таком настроении я скорее всё запорю, проебав возможность. Спровоцирую конфликт, и мы попадём в чёрные списки бренда. А следом как по цепочке их примеру последуют остальные. Это, к сожалению, так и работает. Обосравшись в одном месте, ты воняешь после для всех. Одновременно. В таком настроении я — невыносимая язвительная тварь, что с трудом сдерживает свои порывы. И ведь я не попросил слишком много. Я не попросил невозможного. Я попросил мелочь! Мелочь! Маленький каприз. Пусть и казалось мне каких-то пару лет назад, что в подобное влезать я не захочу, к чему мне? Но… Разве я прошу так много? Сука. Дома всё же оказываюсь. Только не в резиденции — в студии, где после ремонта всё выглядит куда менее жилым, зато заточенным под определённые нужды. Мы пробовали заснять себя сами, без привлечения кого-то со стороны. Штативы и камеры, стоящие по углам, подвешенные под потолок, снимающие с разных ракурсов. Хорошее освещение, удачные тона комнат, чтобы хорошо выглядели кадры. Подобранные декорации. Мне нравилось это делать. Не нравилось лишь, что в процессе сама мысль о том, что мы снимаем это — отвлекала. В итоге на видео всё выглядело не настолько естественно, насколько хотелось. Идея за горло держала, я стремился всё воплотить… но сама идея в разы больше будоражила, чем результат. К моменту, когда всё оказалось сделано, я перегорел. Было бы также с моим личным королевством похоти? Я тоже потерял бы к нему интерес, как только перерезал бы ленточку и распахнул для посетителей двери? Стало бы скучно? Обыденно? Уже не нужно? Или всё же нет?.. Меня ведёт вперёд потребность или скука? Захотелось ярких эмоций? Действительно ли так важен этот чёртов блядо-клуб или нуждался я в первую очередь в поддержке и одобрении? Видя, как он старается для Вики и Винни, захотел тоже выделяться, и похуй, что уже за тридцать лет успело накапать? Захотел на фоне идеального симбиоза Макса и его семьи тоже получить что-то отдалённо похожее, даже понимая невозможность этого? Что виновато? Возраст? Чем старше я становлюсь, тем больше будто поводья хочется натянуть нити связей? Чувствовать свою нужность? Чтобы оценили по достоинству. Не лживые лицемерные лебезящие таблоиды. Не критики, на мнение которых мне в большинстве похуй. Почти похуй. Разумеется, начни они лить дерьмо, мне было бы не до восторгов. Тем не менее… Их пиздливые рты волнуют почему-то меньше, чем… чем отказ отца. Чем его сопротивление. Чем категоричность, с которой он вынесенное мной предложение встретил. А ведь такого давно не было. И было ли вообще?.. Вместо того чтобы работать, облегчая себе же жизнь — зло папку с набросками откидываю. Нахожу бутылку вина и торчу рядом с окном, поглощая алкоголь и сигареты. Проверенная схема. Всегда работало. Рядом с этим окном я что только не делал. Из самого яркого — убивался по Максу, сходя с ума и мечтая из створки выпорхнуть. И трахался. Много трахался, любуясь и собой в отражении, и открывающимся с высоты видом. Сейчас же я ощущаю свою незначительность. Ведь если вывалюсь — останусь просто кляксой внизу. Оставлю, сука, след… Из дерьма и крови. Из разнообразных жидкостей. Не достижений. И по мере исчезновения багровой жидкости в бутылке остываю. Осознавая, что вновь показал слабость и незрелость. Отреагировал острее, чем стоило. В очередной раз подтвердил их слова о том, что ко многому не готов по сей день. Сколько бы не пнулся, пиздёныш остаётся пиздёнышем, что бродит послушным зверьком за высоким забором. Его гладят, о нём заботятся, он под полным контролем. Бесит. Только правда ведь. А то, что зверьку не дали очередную вкусняшку, что он настырно просил, ну так зверёк и без того ахуевает и получает больше, чем собственными усилиями заслужил. Нужно меру знать. Я же меры не знаю. Мне её не вымерял никто. А Макс и вовсе не ограничивает ни в чём. Пусть и не всегда я получаю желаемое по щелчку пальцев. Но получаю же? Вон даже язык проколол… Пусть и прошло несколько лет после прозвучавшей просьбы. Впервые прозвучавшей. В последующем я это пару-тройку раз повторил. Однако вино заканчивается. Я остываю. Усталость накатывает волнами. В моменте себя таким измотанным чувствую, будто ебашил сутками без перерыва на обед долгие недели, как было перед запуском нашей линейки или перед открытием клиник. В моменте снова хочется уткнуться Максу в шею и выдохнуть. Затихнуть в его руках, спрятаться от всего мира, под тихое урчащее «куколка моя», опустить веки и исчезнуть. Хочется к нему. Сколько бы не прошло лет. К нему хочется всегда, хочется сильно, но если я пустил свой рабочий день по пизде, необязательно пускать всё по пизде и ему. С ним эгоистично не хочется, пусть и хочется в очередной раз требовательно… Заебали противоречия. Пусть я и соткан из них. О чём мне постоянно твердит Макс, брат и отец. Все одновременно не могут ошибаться ведь?.. *** — Можно мне хотя бы маа-а-аленький намёк на то, куда ты меня везёшь? — Нос чешется. Не впервые мне на глаза натягивается повязка, не впервые шёлковая, но в этот раз то ли из-за любопытства, то ли от нетерпения, переносицу хочется скрести кончиком пальца, а лучше ногтём, с трудом пропуская тот под края тонкой, но непроницаемой, к сожалению, ткани. А Макс заговорщически молчит. — Туда, где тебе понравится, — таинственно и интригующе. Только я не понимаю, зачем? У нас нет никакой значимой даты ни сегодня, ни в ближайшие недели. Ровно каждую мы отмечаем по-особенному, временами устраивая вылазки в злачные места, временами запираясь на моей студии для съёмок. На которые мы так никого и не приглашали ни разу даже в качестве моделей. Видеографа Макс тоже не захотел, и компромисс был достигнут посредством наличия множества камер под самыми разными ракурсами, предложил в свободное время попробовать что-то смонтировать. Подключать кого-то со стороны отказался наотрез. Протестовать или выёбываться я не стал, да и к чему? С учётом, сколько он мне позволяет, почти никогда не отметая идеи, а наоборот, поддерживая, откровенно ахуевать было бы лишним. Я и не ахуевал. Тем не менее. Дат нет. Едем мы точно не в Плазу, посещение которой — особенно весной в определённые даты — стало своего рода традицией. Подняться в номер с прозрачным балконом, посмотреть на звёзды, сказать о чём-то важном в очередной раз, выдохнуть без страха, зная, что наше будущее плотно переплетено. Оно у нас одно. Не может быть иначе. Едем мы стопроцентно и не в один из элитных клубов, которые временами посещаем. Ибо в чём же таинственность и нахрена завязывать мне глаза в таком случае? Что я там не видел? Тематические вечеринки? Ну, так заведение не имеет в этом случае значение — имеет тема ночи/вечера. И наряд должен быть там соответствующий. Никак не костюм-тройка, что в данный момент на мне. И если это не Плаза и не клубы, то что? Ресторан? Мы там зависаем, если и не каждый день, то через день*два точно. Все точки, что принадлежат моей семье, были объезжены давным-давно. Мы побывали и у конкурентов с самой разной кухней. Ели даже в дешёвой забегаловке с бургерами, вспоминая подобный эпизод из нашего прошлого. И опять же, в чём тайна? Что в этом необычного? Если бы мы ехали, к примеру, в парк аттракционов или аквапарк, то мне нужно было бы переодеться, да и чисто вдвоём там нечего делать. В такие места мы срываемся всегда без исключений с Филом и Гансом, зачастую там с нами ещё и Софа или Лера с Родей. Периодами присоединяется чета Олсон с дочкой или Даша и девочки, Люся с моими мальчиками, Мадлен и Элкинс с сыновьями Макса. Компания всегда большая и шумная, когда едем в любой из парков. Потому вариант точно отметается. Не в зоопарк стопроцентно. Мы там были буквально три дня как. Со сворой детворы, няньками, их матерями, опять же нас было много, было шумно, сука, воняло, как будто срут животные чем-то радиоактивным, испражняясь химическим оружием — не меньше. Я стоял, смотрел на всё это и вспоминал детство. Когда-то меня тоже в подобное место притаскивали сквозь сопротивление. Няня верила, что я просто обязан насмотреться на жирафов, макак и тигров. А меня мутило от запаха, было скучно и неуютно. Только старшее поколение мало ебало, что чувствует ребёнок. Есть какое-то до обидного стандартное: ты должен на это хотя бы разочек посмотреть. А после для закрепления результата ещё пять блядских раз сверху. Ради ребёнка ли это делается или закрываются личные гештальты? Вопрос без ответа. Но да, Макс точно везёт меня не в зоопарк, стопроцентно помня, как я кривился и от шума, и от запаха, от всего разом и превозмогал, мечтая оказаться в постели. Макс меня же собой и отвлекал, забавно подшучивая рядом с клеткой, где были бабуины с яркими красными задницами. И лишь он в тот день заставлял улыбаться. Ещё и его пикировки с Филом, которому намного больше меня эта вылазка понравилась. Хотя он всегда выглядит рядом с детьми особенно счастливым. То, как тянется к Вике, таская её на руках как принцессу. Как водит за руку Винни… Это он должен был стать отцом, не я. Мне это неинтересно. Его воодушевляет. Вот пусть и развлекает племянников. Крёстный отец же. У меня заканчиваются варианты. Их блять нет. — Ну, Макс… — тяну с особенно капризными нотками, так, как он больше всего любит, так, как на него безотказно действует. Всегда. — Дай мне подсказку, пожалуйста, — не отказывает, он никогда мне не отказывает, стоит лишь воспользоваться моим личным оружием. Сколько бы ни прошло времени, если попросить с особой интонацией, жалобно проскулив «пожалуйста» — сдаётся без сопротивления. В крайнем случае — просто молчит, чтобы не усугублять и не ломать свою схему одновременно. — Мы почти на месте, куколка, — вместо ответа выдыхает. Чиркает зажигалкой, а я веду носом, втягивая смешавшийся с его запахом дым. Терпкость морская, мужественный, насыщенный, чуть горчащий аромат проникает в лёгкие. Обожаю. Эту уникальную смесь. Наркотически прекрасную. Обожаю дышать им. Утыкаться лицом в горячую кожу, чувствуя на затылке мягкой лаской его пальцы. Или всю ладонь разом. Обожаю каждый крошечный момент его нежности в мою сторону, которой ежедневно навалом. Я забит чувствами под завязку. Он меня так плотно и без зазоров заполнил, что кажется временами — лопну. Просто лопну от счастья. Потому что Макс рядом, потому что купает в теплоте взгляда, потому что не надоедает, нет пресыщенности, не стихает, наоборот, по крупице, но поднимается градус. Мы открываем вместе какие-то совершенно новые грани чувств и ощущений. Пробуем разные вещи. Откровенно и честно говоря, а главное, прямо о своих желаниях. Без осуждения. Без обид или стычек. Без споров. Зато пытаясь понять, действительно понять, что одного привлекло и сможет ли привлечь одновременно обоих. С Максом стало привычно находить компромиссы. Договариваться. Уступать или, наоборот, уговаривать. С ним комфортно во всех имеющихся смыслах. С ним ахуенно, так ахуенно, что временами ущипнуть бы себя, вдруг я когда-то давно уснул… Омрачается всё лишь ухудшением его слуха. Показатели падают. Наушник работает на максимум. Головные боли порой, кажется, и вовсе непроходящие. Омрачается всё и ухудшением состояния его сердца. Врач просит меньше никотина, кофе и нагрузок. Макс сопротивляется. Да, он стал пить меньше чёрного как нефть, разбавляя сливками, молоком, снижая концентрацию. Да, он курит сигареты с меньшим количеством никотина и не несколько пачек в день, а максимум полторы. Пробовал электронки — дико плевался. Да, он теперь больше спит. Мы с трудом придерживаемся какого-никакого, но режима, насколько это возможно с нашим распорядком дня. И стараемся распределять его нагрузку — не слишком перебарщивать. Насколько это, блять, возможно не переборщить, вспоминая, чем они с моим отцом занимаются и во что успели влезть. Макс по сей день бесконечно собой рискует, ошиваясь в тени, вызывая у людей самые разнообразные чувства от страха до зависти, что переплетаются с ненавистью. Меня хотят убрать, потому что я — слабое место обоих, мне угрожают, чтобы их зацепить. Сам по себе я фигура не настолько важная. Сам по себе я не несу ни угрозы, ни конкуренции. А вот чтобы к ним подобраться… Отличный рычаг воздействия. Первоклассный. Задевает ли? Я смирился с этим. Часть пути преодолевается в молчании. Макс курит. Я в мыслях блуждаю. Отчего-то нервничаю пиздец, как будто сейчас судьба моя будет решаться. И ведь рядом с ним никогда и ничего не боялся, прекрасно зная, что пожертвует собой, но меня от всего защитит. И ведь понимаю, что мне понравится, стопроцентно понравится то, что он подготовил. Потому что Макс знает меня наизусть. Знает, что меня заводит и привлекает, что взбудоражит и обрадует. И подготовил же сюрприз… Просто так. Не приуроченное ни к чему. Не запланированное на годовщину какого-либо события, что стало для нас особенным. Типа дня свадьбы или вечера, когда он сделал мне предложение, а я согласился. Он так ради меня старается… Так сильно, что у меня от чувств перехватывает дыхание. Я волнуюсь, волнуюсь просто пиздец, но волнение это очень приятное. Как бы ни снедало любопытство — обожаю подобное. И его обожаю. Сильно-сильно. — А теперь аккуратно переставляй своими кукольными ногами, — за руку меня из машины вытаскивает. Гладит по бёдрам. К себе притягивает ближе, а я чувствую его дыхание совсем рядом и слепым котёнком утыкаюсь в него губами. — Разволновался чего? — спрашивает тихо, целует мягко, горячо и влажно, целует глубоко, когда голову поворачиваю, обнимает крепче, а я руками под его водолазку ныряю. Кожа к коже. Дурея от ощущения металлического шарика, что по моему языку скользит. Кайф… невъебенный. На улице не лето, довольно прохладно. Но я в костюме. Он почти раздет. Хотя на заднем валяется косуха на всякий случай. Прохладно, но в его руках я буду даже зимой ярко гореть и задыхаться от жара. — У меня нет ни единого варианта, что это может быть. Поэтому сильно нервничаю. — Ничего, что может тебе навредить. Я же рядом, пиздёныш… — Прикосновение губ к кончику носа вызывает прилив нежности и улыбку, что сама собой появляется. Невозможный. Просто невозможный. — Сейчас всё узнаешь. Первое, что бросается в меня с разгона — запах. Этот особенный запах только законченного ремонта, что, как ни маскируй любыми из ароматов, всё равно будет пробиваться. Да, здесь явно поработали над тем, чтобы краска после отделочных работ не висела в помещении удушливым облаком. Есть множество средств для поглощения запахов, что либо маскируют, либо и вовсе уничтожают их. Не все рабочие, в своё время я с этим сталкивался, когда на студии всё переделали. Много фирм — просто долбаная громкая реклама, по факту же, хуйня. И я столько выбросил бутылок, разочарованно матерясь, что не возьмусь сосчитать. А здесь… Тяну носом воздух, и пусть отдаёт ремонтом, но слабо. Зато поверх лежит шлейф чего-то тёплого, тягучего, как восточные специи. Чего-то манкого и очень приятного, отдалённо знакомого и очень похожего на один из вариантов, что я рассматривал для собственного царства похоти как визитную карточку места. Чтобы с порога тебя обдавало этим жаром, и ты понимал, где оказался. С закрытыми ты глазами или широко глядя — неважно. Узнавание мгновенное. Неверие во мне самое настоящее. Неподдельное. Макс не стягивает с моих глаз повязку, не даёт на это разрешение, но я сам нервным, каким-то смешанным со страхом, даже паникой жестом срываю её с себя, крепко в кулаке сжимая. Коричнево-бордовые стены. Словно шоколад смешали с вишневым джемом или кровью. Матовые, но словно бархатные, кажется, прикоснись я пальцами, они будут с мелким ворсом как сердцевина цветка. На контрасте с ними большие картины, на которых откровенно себя показывающие парни и девушки, в парах и по одиночке, в самых разных провокационных позах. Подсветка вдоль стен. Под потолком и над полом. Чётко расчерченное пространство. Здесь даже не полумрак, здесь мрак абсолютный, потому что на стенах, помимо картин, подсвечники. И уверен, что они с искусственными свечами, ибо правила пожарной безопасности просто не позволят такого обилия горючего в помещении. Опасно. Здесь сочетается плавность с резкими линиями. Здесь противоречия сталкиваются. Здесь смешивается несколько стилей. Броско, дорого, пафосно… Настоящие свечи стоят на столах, что я вижу, когда Макс дважды хлопает ладонями, зажигается обилие ламп на стенах, и всё раскрывается иначе. Во мраке было каплю гнетуще и очень насыщенно. Стоит стать светлее, меняется и атмосфера. Частично. Столы с роскошными скатертями. Тяжёлые шторы, что отгораживают от перехода в другую часть заведения стопроцентно. На полу будто что-то тягуче разлито. Матовый мрамор, коричневый, расчерченный потёками жидкого золота, с вкраплениями багрянца. Это так красиво… Боже. Это так красиво, это почти один в один с тем, как я себе представлял. Вплоть до низкого потолка, такого же тёмного, что пусть и съедает большую часть пространства, но выглядит как полный разъёб. Выглядит именно так, как нравится мне. Выглядит как мечта, что неожиданно сбылась, потому что я в неё уже не верил. Отец запретил. Отец, блять, запретил даже думать о подобном месте. Отец запретил! — Но как?! — Поворачиваюсь к Максу. То, что здесь всё, как было в моих записях — не удивляет. Вижу я это или нет, делает он это открыто или нет, но Макс всё замечает. И моё состояние после той стычки с Леонидом Васильевичем и испорченное надолго настроение, пусть я и не стал ему ныть, по какому из поводов — Макс сам всё выяснил. Нашёл ту папку и воплотил. И я в ахуе. Я в абсолютном ахуе от того, настолько огромны его чувства и желание дать мне всё, что пожелаю. Удовлетворить все мои потребности. Невозможный… — Отец же был против. Он отказал мне. Категорично и сразу. — Подхожу к нему ближе, каждый шаг даётся с трудом, меня словно раскачивает на волнах от эмоций. Рассматриваю его лицо, видя, какие внимательные у него глаза в этот момент, и тону в жидкой ртути. Сканирует, впитывает мою реакцию, чтобы после сориентироваться и исправить, если заметит малейшее недовольство. Как? Чем я его заслужил? Что я такого сделал, что мне вручили лучшего из существующих в мире мужчин? Почему он такой со мной? Почему настолько? И трогает же, трогает до слёз его поступок. Трогает пиздец, внутрь проникает. Глубоко, так глубоко, как только с ним. — И кто мне запретит? — Приподнимает бровь, расплываясь в ухмылке. Обнимает, когда подхожу максимально близко. Поглаживает по заднице, приподняв пиджак, открывая себе доступ. — Если ты чего-то хочешь, у тебя это будет. Мне похуй, кто и что скажет по этому поводу. Главное, что скажешь ты. Нравится? — И он спрашивает? Он правда это спрашивает? Серьёзно? — Ты не видел всего, это лишь затравочка, душа моя. Всё самое сладкое скрыто за тяжёлыми шторами. Пойдём… — Берёт за руку и ведёт за собой. А я пошёл бы с ним даже в пекло. Не задумываясь. И без того впечатлённый и сценами для танцоров, и клетками в углах, и шикарными диванами, барной стойкой, многим, что успеваю бегло рассмотреть — не ждал, что будет что-то ещё. Логично, что должны быть ещё комнаты — VIP-помещения для тех, кто желает уединиться, а не заниматься сексом прямиком в зале. Разумеется, есть и рабочие помещения в заведении, для сотрудников. Разумеется, куча продуманных тонкостей, что как закулисье у пьесы. Гримерки для мальчиков и девочек. Кабинет управляющего этим местом. Кладовые. Уборные. Я сам разрабатывал проект, сам разделял рабочее пространство, просчитывал всё и догадываюсь, где и у чего примерное расположение. Но… Но! Всё равно откровенно ахуеваю, когда заворачиваем и оказываемся в скрытой зоне, что куда менее очевидна. Разделяет эту зону от основной просто чёрные матовые двери. Никаких надписей. Ничего вообще. Даже нет лишнего освещения. Мрак, почти беспроглядный, но стоит двери открыть, как я вижу… То, что мы встретили, отдыхая в Мюнхене летом. Внезапно сели в самолёт и дернули туда на несколько дней, организовав себе крошечный отпуск на двоих. Я тогда так заебался, буквально вымотался морально, что мне нужно было продышаться. Макс организовал. А я затащил его в один из находящихся в тени клубов. Не бордель, не совсем он, немного другое. Пусть и со схожим смыслом. Glory, мать его, Hole. Место, где правит бал похоть, все имеющиеся людские пороки вылезают наружу и никто не смотрит на тебя как на больного извращенца с ненасытным телом. В таком месте неудержимо и столько, сколько тебе нужно, и с тем количеством партнёров, что ты посчитаешь допустимым/необходимым ебутся. Жёстко, много, защищённо или же нет, с предоставлением обязательной свежей справки о том, что нет заболеваний, передающихся половым путем. Мы тогда знатно повеселились с Максом, зависнув на много часов в подобном месте. Он трахал меня, пока мне сосал безымянный рот в стене. Он трахал меня, пока в ком-то скользил мой член, когда на него жадной дыркой натянулось неизвестное мне тело. Всего было так много. Всего было так… Я перебирал их как камни на песке вдоль берега. Продегустировав каждого доступного мужика. Макса куда больше интересовали женские тела. Выходные выдались ахуенными, я тогда сыто улыбаясь шептал ему, что нам стоит это повторить как-нибудь. Потому что задумка просто огонь. Так откровенно отрываться время от времени — гладит все мои самые смелые кинки, подталкивая к очередным экспериментам, раскрашивая реальность ещё более яркими красками. Макс поддержал идею, раз уж мне так сильно зашло. Макс никогда не отказывает в подобном, в рамках разумного, конечно же, да и я не слишком часто ахуеваю, но… Но я никак не ожидал, что он воссоздаст похожее место для меня. Добавит в мой проект, расширит его, доработает. Что он действительно заметил то, как сильно мне понравились те несколько дней. Что он действительно поддержит даже в подобном безумии. Без тени осуждения. Без нравоучительных ёбаных речей, какими накормил меня отец. Ему плевать, как и для кого это выглядит. Для него намного важнее, чтобы доволен был я. Доволен и счастлив. — Я не подбирал никого из сотрудников. Этим мы займёмся вместе. — Он настолько красивый, пока вводит меня в курс дела, вернее, начинает это делать, что я засматриваюсь. Любуюсь пронзительным взглядом, тем, как двигаются губы, как чуть ведёт носом. Хищный. С каждым годом всё более дикий, словно превращается в крайне опасного смертоносного зверя. С другими кровожадный. Со мной такой ласковый, боже… Всегда внимательный на сотню процентов. И мой. Он мой. Вот этот невероятный, самый ахуительный во всём мире мужчина. — Заведение полностью готово к открытию. Все разрешения получены, на складах алкоголь, много косметических и уходовых средств. Гигиена и вся хуйня, ты понимаешь. Средства контрацепции, естественно. — Я не различаю слов. Я просто не слышу их, они пролетают мимо — улавливается, и то — крайне тяжело — вложенный смысл. Макс ослепляет и собой, и поступком, всем одновременно в этот момент. — Мной пока что нанята лишь охрана, которая обязательна в подобных местах, чтобы исключить насилие, пьяные дебоши и прочее дерьмо. Наняты те, кто будут следить за чистотой. Всё же генеральную уборку придётся делать часто, чтобы сохранялось и качество обслуживания, и внешний вид заведения в целом. — Не даю ему договорить, жадно влипая в его губы, алеющие ярким пятном на бледном лице. В глотке дрожит, першит, скребётся от эмоций. Я не так уж и много хотел, но ровно всё получил. От него получил. Эти бесценные проявления его любви и заботы. Как бы сумасшедше ни выглядело со стороны. Каждый его поступок — спетая ода, полная обожания. — Хочу попробовать, — хриплю ему в рот, когда спустя несколько пролетевших мгновением минут отрываюсь от него. Зацелованный, растрёпанный благодаря мне, с тёмным лихорадочным взглядом — и я такой же, уверен в этом — смотрит на меня, словно умирает от жажды. — С тобой хочу попробовать сейчас. — А как же дегустация? — спрашивает, облизываясь, глаза то и дело на мои губы опускаются. — Через двадцать минут придут вероятные будущие сотрудники. — Если позволишь завязать тебе глаза, хочу, чтобы ты из всех узнал меня. Не по запаху или рельефу тела. По тому, как буду ласкать. Чтобы отличил мгновенно. А ещё помог отобрать персонал моего королевства разврата и похоти… — У меня внутри эйфория и мыслей так много, так много, господи, разрывает на части. Внутри буря, всё скручивает от нестерпимого желания прыгать на месте, виснуть у него на шее, хлопать в ладоши ебанутым, взвинченным, сошедшим с ума от радости ребёнком. Я так хотел это место, так хотел и был настолько расстроен после разговоров с отцом, что сейчас меня просто порвёт. Лопну. Стопроцентно лопну. — Спасибо, любимый… — Не могу от него отлипнуть, не могу отпустить из рук, оплетая его шею, душу собой. — Спасибо-спасибо-спасибо, — шепчу, влипнув в его губы, вот так глаза в глаза, чувствуя, как вжимает в себя, какие сильные у него руки и в груди громко, сильно, быстро сердце стучит. — Что ты делаешь со мной? — У меня истерика. Натуральная истерика. Положительных эмоций так много, что психика просто не выдерживает. Когда мечта сбывается — это тоже бывает чем-то страшным. — Что ты делаешь? — Стискивает глотку, в глазах рябит, его губы атакуют, язык внутрь проникает, под бёдра подхватывает и в два шага вперёд, чтобы в стену вжать. Собой размазать по ней. — Весь чёртов мир к твоим ногам, Свят. Весь. Если ты попросишь звезду — я начну строить лестницу в небо, чтобы её достать, посвящу этому свою жизнь. — Романтик. — По уши в тебя, куколка моя, по уши, нахуй, — снова губы к губам, снова разгораясь как два факела, что сливаясь вместе становятся огромным, неподконтрольным костром, стихией, что собой поглотит и разрушит всё. А мы горим. Горим вместе, и это так хорошо, так хорошо с ним. Пиджак оказывается распахнут, как и жилетка, на очереди рубашка, что он едва ли не варварски расстёгивает, с трудом не вырвав пуговицы. — Упаковался, блять, в три слоя, хуй распакуешь. Блядь моя в люксовой обёртке, — хрипит под нос и снова целует — не оторваться. А меня мажет, сука, мажет по стене как паштет. — Тебе же тяжело, отпусти, — выдыхаю стоном, за затылок вжимая в себя сильнее, когда начинает вылизывать мне шею, царапая зубами чувствительную кожу. — Никогда. Я не знаю, кто, когда и куда должен был прийти. Не знаю, сколько человек, какого пола и национальности. Не знаю ничего, меня душат эмоции, меня вспарывает возбуждение, выпуская кишки, меня пронзает силой страсти, в которой топит Макс с головой, и я обо всём мире забываю, отлетая слишком быстро и чертовски легко, но не насыщаясь этим в полную силу. Мне мало, всегда так мало его, я хочу ещё, хочу сразу же… чтобы обжираться без остановок. Нас поглощает жизнь. Нас крадут друг у друга события. Наши пути не просто параллельны, наши пути во многом одни, и мы идём за руку, идём по ним вместе, только мне стало так не хватать его рядом. Так хочется больше, пусть я и всё понимаю. И если Макс — белка, что бесконечно в своём колесе бежит, ведь по-другому не может, то я стал его заветным орехом, тем самым лакомством, что всегда и без каких-либо условностей нужен. Я не знаю, какие у него на самом деле были ожидания или планы, почему он решил показать мне всё именно сегодня, прекрасно зная, как рано нам обоим вставать. Забыл об этом? Или так спешил обрадовать, стараясь и исполняя как можно быстрее, что не думал о деталях? Я не знаю, что нас ждёт в будущем. Я не уверен, что мне снова не опостылеет то, чем я занимаюсь, не исчезнет ли мотивация и топливо, чтобы двигаться дальше, развиваться. Я не всегда понимаю собственные желания, а идеи вспыхивают словно яркие пятна, после того как посмотришь на солнце. Я не знаю, что мне в голову ёбнет. Зато я на три сотни процентов уверен, что мой личный волшебник каждый мой сраный каприз, если это не навредит мне, исполнит. Я знаю, что выиграл эту чёртову жизнь, когда увидел в жидкой ртути непримиримого взгляда то, что никто, кроме меня, рассмотреть не смог. Я знаю, что всегда и навсегда бы будем. Вместе. Потому что пиздец как сильно, пиздец насколько и не стихает. Не сможет стихнуть. Блять, никогда.