Нервы

      Кенма сжимает в руках телефон.       Сжимает так сильно, что костяшки побелели, что подушечки болят, что потрескавшиеся ногти вот-вот сломаются. И большие кошачьи глаза хочется то ли зажмурить, то ли распахнуть так сильно, будто бы он что-то упустил. Хочется найти какую-то маленькую деталь, какую-то крошечную мелочь, какую-то огромную очевидность, настолько большую, что он, сосредоточившись на неважном, вдруг упустил. Хочется найти оправдание тому, что происходит, хочется найти причину, чтобы все эти действия имели смысл, а не безмолвно и жестоко кричали «это конец».       Но ничего из этого не было, и на экране телефона по-прежнему горела, наверное, дюжина сообщений. Прочитанных, но так и оставленных без ответа.       Куроо молчит.       Он молчит, и по бледным щекам Козуме начинают течь слёзы. Множество, они горячие и обжигают кожу, а в груди так больно, так бесконечно сильно больно, что хочется сорвать футболку, ударить кулаком прямо в сердце, сломать рёбра и вынуть сердце, оставив дыру там, где когда-то была кожа, органы и кости. Ведь ощущения сейчас были именно такие, и, может, если бы причина этой боли была бы не такой невесомой, не такой невидимой, не такой фантомной, а имела прямо сейчас причины – было бы проще.       Кенма открывает глаза, горячие слёзы падают прямо на экран любимого устройства, и, если бы всё было так, как всегда, парень, наверное, тут же поспешил бы стереть их, нашёл в верхнем ящике стола спиртовые салфетки и аккуратно утёр бы разводы. Но сейчас Козуме был не в силах даже утереть собственные слёзы, даже поставить себя на ноги, отложить устройство с человеком в нём подальше, позабыть про него, как пообещал. Он был не в силах взять себя в руки, не в силах включить любимую игру, не в силах выкинуть кого-то очень-очень важного из головы.       Перед глазами маячили злосчастные сообщения, и в первую очередь Кенма был не в силах не смотреть на них, не перечитывать в тысячный раз, не тянуться пальцами к клавиатуре, печатая новое, которое также останется без ответа.

«привет» - 7.58 «знаю, я обещал лечь спать пораньше, но я закончил ту игру» - 7.58

      Это были самые первые сообщения, что Куроо оставил без ответа, и уже тогда Козуме знал, что-то пошло не так, потому что сокомандник никогда прежде не оставлял сообщения без ответа, никогда не просыпался позже семи, никогда не игнорировал его. Ответы Тецуро всегда приходили в ту же секунду, хотя его нельзя было назвать зависимым от соц.сетей или телефона, как обычно называли Кенму. Просто он всегда был тут для своего друга, и когда ничего этого не произошло в то утро... что ж, Козуме не был трусом или наивным, когда отрицал нарастающее беспокойство. В тот момент он просто был человеком, которого Тецуро ни разу в жизни не подводил и который сомневался, что тот на это вообще способен.

«я позавтракал» - 8.23 «овсянка на вкус была отвратная но я съел всю» - 8.24

      К этому сообщению была приложена фотография – на этом настаивал сам Куроо, когда заметил, что друг стал терять в весе, а потому и выносливость его стала хуже. Во всяком случае, так говорил сам Куроо, но Кенма не был дураком, в конце концов, именно он был мозгом команды и лучшим другом Тецуро, а потому прекрасно знал – друг о нём заботится, волнуется, беспокоится. И если бы самому Козуме это не нравилось, он бы так и сказал. Но вместо этого трижды в день (если они, конечно, не встречались и не ели вместе, а это происходило частенько) он отправлял Тецуро фотографии своей еды и всегда неизменно получал ответы в виде одобряющих смайликов. Но не в тот день. То сообщение впервые было оставлено без ответа. Впервые за три года.

«не хочешь прийти сегодня поиграть?» - 11.22 «ты ведь так и не смог одолеть меня в мк» - 11.23 «я разрешу тебе поиграть за лао» - 11.36

      Кенма надеялся, когда отправлял эти сообщения. Надеялся, что их разговор накануне никак не повлиял на происходящее, что его слова останутся без последствий. Но надежда утекала сквозь пальцы, и вскоре Козуме стал попросту закидывать Куроо сообщениями, ожидая, что вскоре тот сдастся, что, если продолжать вести себя как обычно, то вскоре всё и придёт в норму, что им удастся выбраться из болота, к которому они неизменно брели все эти годы.

«точно, ты же сегодня встречаешься с бокуто» - 12.00 «прости забыл» - 12.01 «удачно вам встретиться» - 12.03

«ты уже освободился? предложение всё ещё в силе» - 18.49 «я забыл пообедать. зато в геншине новый левл» - 18.54 «мы могли бы сходить поесть куда-нибудь или заказать» - 18.55

«мне нужны новые наушники, сходишь со мной завтра в магазин?» - 21.09 «не хочу толпиться с людьми совсем один» - 21.10

«я закончил читать книжку, что ты одолжил. неплохая» - 21.58 «есть пара несостыковок в сюжете, но думаю, ты меня ударишь если я испорчу тебе удовольствие от ещё одной книги» - 22.00 «мы могли бы посмотреть фильм по ней после магазина» - 22.02 «если ты не против конечно» - 22.12

«хината опять поссорился с кагеямой и это ужасно смешно» - 23.34 «ты бы слышал. они не поделили фотки из фото-будки» - 23.34 «это даже хуже причина, чем кто первый положит трубку» - 23.35 «когда я предложил им сделать ещё несколько фоток у него чуть мозг не взорвался» - 23.36

      Каждое сообщение осталось без ответа, и, несмотря на то, что в груди нещадно саднило, будто бы кто-то медленно пытался выцарапать себе выход прямо изнутри его сердца наружу, Кенма сделал единственное логичное действие, которое только мог – он дал Куроо свободу.

«я понял, тебе нужно время» - 02.27 «я подожду» - 02.27

      Кенма не знал, что ещё он мог сделать. Только продолжал ежедневно присылать фотоотчёты о своём питании, которое, если честно, стало терпеть потери с самого того момента, как Тецуро перестал как-либо за этим следить. Может, Козуме делал это неосознанно, просто имея привычку к отвратительным чипсам и энергетикам, а, может, совсем чуть-чуть ему хотелось проснуться однажды и увидеть озлобленное сообщение от Куроо, который грозно пообещает прийти к нему домой и приготовить нормальный полноценный обед, а уже через пять минут окажется у порога, за шкирку оттаскивая от игры, за которой парень сидел вот уже шестнадцать часов кряду.       Но этого не происходило. Телефон безустанно молчал, и пусть Кенма убеждал самого себя, что для него это ничего не значит, он дёргался каждый раз, стоило ему услышать уведомление. Он нёсся к телефону, прижимал его к груди и долго лежал, жмурясь, пытаясь успокоить сердцебиение и остановить слёзы, подступившие к глазам. Но, когда на экране ему неизменно встречалось чужое имя, Козуме болезненно сглатывал ком в горле и слёзы всё-таки текли вниз, неприятно щекоча шею.       Кенма отрицал, что мог чувствовать что-то из того, от чего когда-то давно отказался, вплоть до того момента, когда спустя неделю ему всё же пришло уведомление. Среди ночи. Парень спокойно спал в своей постели, когда звук сообщения разрезал плотный ночной воздух, холод которого резал кожу. Козуме тогда подскочил, зарылся с устройством под подушку, тяжело дышал, чувствуя, что сердце вот-вот выйдет через рот, а когда увидел короткие слова, казалось, в тот же самый миг всё и остановилось. «Прости, я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть» - 4.45       Кенма задыхался.       Он хватал ртом воздух, но того не хватало, будто бы всего пару секунд назад он закончился во всём мире, будто бы Тецуро вдохнул его своей большой грудью, обрекая Козуме на смерть, забирая весь без остатка, точно осознавая, что это означает для всего человечества. Солёной воды было слишком много, она заливалась в уши, в рот, мешая дышать, в нос и за шею. Она намочила подушку так, что та была насквозь мокрая, и Кенма был почти полностью уверен, что той ночью он тонул. Тонул не только в боли и страхе, но в воде, в простынях, где когда-то он лежал вместе с Тецуро, которые, может, и не пахли уже его другом, но совершенно точно оставили его след на себе. И мышцы, которых и так было не много, будто бы свело. Они стали каменными, не могли двигаться, и причиняли такую боль, будто бы все кости переломались разом, будто бы их осколки впились в кожу и ткани, будто бы пытались выбраться из несуразного тела, которое не смогло сохранить что-то отчаянно важное, что-то, ради чего они всё ещё были здесь, на месте, поддерживали его хрупкое тельце, несли на тренировки, где неизменно был он.       Кенма свернулся, обхватив тело руками, сотрясаясь в рыданиях так, будто бы они могли помочь унять боль. Впервые в жизни он закричал. Так громко, так протяжно, что, казалось, в ночной тишине услышали все, весь мир. Козуме хватался за плечи, за живот, за грудь и ноги, давил пальцами, впивался ногтями в кожу, будто бы это могло помочь выдавить, вытравить, выкинуть боль внутри, убедить её уйти. Но ведь это невозможно, от разбитого сердца так просто не избавляются, и Кенма не представлял, как люди переживают это, потому что внутри него остался такой шрам, будто бы он навсегда потерял возможность нормально ходить, дышать, видеть, слышать, чувствовать, говорить…       И в тот момент он знал, что сам виноват. Потому что за неделю до этого, когда они сидели с Куроо на скамейке в парке, когда Кенма не мог домучить мороженое, которое ему купил друг, когда он отдал его Тецуро, а сам, подтянув колени к груди, уставился на мокрый после дождя лес, пугающий и холодный, он должен был отреагировать по-другому. Когда Куроо наклонился к нему, когда он аккуратно стёр остатки пломбира с щеки, когда долго смотрел в глаза, когда наклонился к губам Козуме и утянул его в самый удивительный, самый согревающий, самый нежный поцелуй, навсегда разрушающий слово «друг» между ними, Кенма должен был что-то сделать. Он должен был что-то сказать и точно не то, что он сказал тогда.       — Чт- что ты делаешь, Куроо?       — Думаю, это называется признанием?       Тецуро тогда был таким… счастливым. Он улыбался и выглядел просто великолепно в осеннем ветре, который развивал его волосы, в каплях дождя на острых скулах, сидящий в толстовке, пахнущей одеколоном, сладким шампанским и острым соусом, а сзади него был целый ореол из золотистой листвы, из томного неба, из россыпи солнечных зайчиков, отлетающих от озера, будто звёзды, падающие с неба, ударяющиеся о землю, и подпрыгивающие, притаившиеся в траве.       Куроо был особенным. Он был домом. Каждое его прикосновение было знакомым, родным, приятным и таким, которому Кенма мог доверять. Каждое касание заставляло желать чуть больше, ведь кожа друга была тёплой, нежной, будто горячая вода в источниках, и в такие моменты желание оказаться в объятиях, защищающих от напастей и слишком людных мест – казалось нормальным и правильным. Тецуро всегда властно водил парня за собой, всегда знал дорогу, всегда ловко лавировал меж людей в особенно забитых местах, и руки у него были такими большими и крепкими, что Кенма мог и не держаться – Куроо никогда бы не отпустил его ладони. Но Кенма цеплялся, отчаянно и сильно, будто бы тот был последним оплотом чего-то по-настоящему хорошего в этом достаточно поганом мире.       Запах Тецуро был особенно успокаивающим. Когда день выходил особенно поганым, а матч – слишком напряжённым, Куроо всегда сажал Козуме себе на колени, и тот утыкался носом прямо в разгорячённую ключицу, зарывался в неё, щекоча волосами плечи и шею. Он чувствовал, как через пот друга к нему переходит его спокойствие и уверенность, его тепло и забота, и ощущение того, что так можно провести всю жизнь – приходило моментально. Изредка, Кенма прям так и засыпал (может, запах и объятия Куроо были особенными, а может сказывались два часа сна, а, может, и всё сразу), и тогда Тецуро брал крошечное тельце друга, в такие моменты особенно напоминавшего котёнка, и нёс так до самого дома, укладывал в кровать и лежал рядом, читая какую-нибудь книжку, покуда Козумо не просыпался. Надо признать, Кенма слишком часто засыпал и просыпался рядом с Куроо, потому что режим сна курировался именно другом так же, как и питание.       И голос у Тецуро тоже был особенный. Он много говорил, делал это легко и просто. Он был и весёлым всегда, и игривым, и серьёзным, и будто бы каким-то другим именно с Кенмой. Куроо умел делать голос удивительно нежным, по-настоящему грозным, очень недовольным и таким писклявым, что всегда смешил хмурого Козуме. Но он никогда не был жестоким. Он никогда не был яростным прежде.       И если бы только Кенма знал в тот момент, что от него зависит счастье друга, если бы он только мог тогда быть смелее и лучше, если бы он тогда только знал, чем это всё может закончиться и как много этот парень для него значит, может, Козуме и поступил бы по-другому. Но он не знал. Может, если бы он тоже смог улыбнуться в ответ тогда, показать, как для него это важно, что для него значило произошедшее, может, тогда бы всё и сложилось по-другому, но вместо всего этого он только растеряно произнёс:       — Прости, но я думаю, нам лучше быть друзьями. Мы ведь так долго ими были, зачем что-то менять? Я дорожу тобой, и ты это знаешь, просто это слегка… опрометчиво. — Какое отвратительно официальное слово он подобрал для отказа, будто не друга отвергал, а от сделки с большой компанией уходил.       И Кенма сказал это не потому, что совсем не любил Куроо.       Он сказал это как раз потому, что любил слишком сильно.       Козуме не знал, как быть парнем. Он с трудом справлялся с ролью друга, как он мог быть кем-то ещё? И что, если у них что-то не выйдет? Что если они поссорятся? Как это скажется на команде? Как это скажется на нём и его слабом сердце, которое с трудом переносило бег, а тут будто бы сразу десять километров за раз от одного только поцелуя. Это было неправильно. Так не должно было быть. Кенма боялся людей, он пытался избегать стресса, а уровень стресса при одной только мысли о том, что Куроо будет его целовать – превышал всё то, что парень ощущал за последние лет десять.       Но тогда Козуме не подозревал, что после этого Тецуро уйдёт. Он не подозревал, что боль, которую он причинил своим отказом сильнее, чем всё остальное. И он не подозревал, что боль от ухода человека из твоей жизни может быть такой большой, что от неё и впрямь может хотеться просто убежать, а Кенма, как известно, бегал очень плохо.       Козуме падает спиной на кровать, он вновь жмурится, чувствуя, как слёзы обжигают кожу, как щёки, сухие от бесконечной соли, щиплет, как мышцы лица уже устали хмуриться и держать в себе всё это. Он накрывает глаза ладонями, давит ими на веки, пытаясь заставить себя успокоиться, но не может. Внутри всё переёбано, и несмотря на то, что Кенма ненавидит мат – по-другому не выразиться. Всё действительно плохо.       В комнате темно, потому что за окном одни бесконечные облака, но Козуме ощущает какую-то особенную темноту, будто внутри погасло что-то особенное, что-то настоящее, что-то не только всегда бывшее здесь, но что-то согревавшее и дававшее уверенность в себе. Что-то любимое. И отсутствие этого огонька, этой спички или лампочки, этой искорки или свечки, отсутствие Куроо – к сожалению, не убивало, оно оставляло почти на грани между жизнью и смертью. Казалось бы, от огня внутри можно обжечься, но сейчас Кенма так отчётливо понимал, что внутри что-то заморозилось без него, а потом упало и разлетелось на такие мелкие и острые осколки, что там ни одного живого места не осталось. Даже маленького миллиметра.       И Кенма чувствует эту боль постоянно. Он чувствует, что сколько бы ни дышал – задыхается, что во рту пересохло, хотя щёки не высыхали уже неделю. Он слышит в ушах непрекращающийся звон, такой громкий, оглушительный, неприятно пищащий и звонко барабанящий. И он чувствует головную боль. Постоянную. В висках, по лбу, в глазах, в затылке и прямо на макушке. Он чувствует боль в животе, в груди, в горле ком, режущий будто ножом, и даже в ключицах, что когда-то были раздроблены, но даже тогда не было так больно.       И Кенма хочет рвать на себе волосы, хочет закусить руку до крови, сломать себе рёбра или пальцы, хочет вывихнуть что-нибудь или даже порвать, порезать, поджечь или охладить до синевы. Он хочет сделать хоть что-то, чтобы прервать эту бесконечную боль, чтобы остановить её хотя бы на миг, отвлечься на более реальную, не фантомную и несвязанную с Куроо, с его бездонными глазами, бездонными объятиями и такими далёкими теперь. Такими, на которые он не имел никакого права.       И Козумо не выдерживает. Он хватает телефон и почти наизусть набирает знакомый номер. Он прикладывает аппарат к уху, желая лишь одного – услышать знакомый голос. Просто чтобы Куроо ответил, ещё ненадолго побыл в его жизни так, чтобы Кенме не пришлось оставаться одному, без него. Гудки идут долго, слишком долго, и Козуме почти не дышит, только слёзы бесконечно катятся по щекам, а, когда звонок обрывается и девушка на другом конце провода беспристрастным голосом сообщает, что абонент занят, – Кенма кричит. Протяжно, болезненно, задыхаясь в собственных слюне и слезах. Он прижимает трубку к животу, обнимает её всем телом, а ртом кусает кулак, потому что не может больше держаться, потому что внутри боли ни на йоту не стало меньше за все эти дни, за все эти часы, что он провёл без самого дорогого человека.       Потому что, сколько бы Кенма не отрицал, он любил Куроо, и сколько бы он ни отказывался от Тецуро, он никогда не сможет по-настоящему забыть его.       И Козуме встаёт, надевает толстовку, которую когда-то давно ему дал брюнет и которая ещё каким-то удивительным образом смогла сохранить на себе его запах, и выходит из дома. Потому что находиться там, куда Куроо раньше так легко мог прийти даже в два часа ночи – невозможно. Потому что каждая вещь там, каждый сантиметр пропитан Тецуро, будто бы он сумел оставить там частичку своего сердца, и всё сейчас отбивает его ритм, отдаваясь в теле связующего болью, как если бы в него по чуть-чуть втыкали иголки с каждым новым ударом.       Куроо был в фотографиях на стенах в рамке, в плакате, что команда Некомы подарила ему на прошлый день рождения. Куроо был в плюшевой игрушке любимого персонажа игры на кровати. Был в книжной полке, большую часть которой составляли именно его советы Козуме. Он был в видеоиграх, что они открывали и покупали неизменно всегда вместе. Был в одежде, висящей в шкафу, добрую часть которой составляли большие толстовки брюнета. Тецуро был в стареньком будильнике, что он принёс Кенме, чтобы тот не просыпал тренировки, и в диете, которую повесил над столом друга, чтобы тот потреблял необходимое количество витаминов каждый день. Он был в наборе карандашей, который купил Козуме, чтобы тот больше рисовал, когда увлёкся этим ещё в раннем детстве, и в коробках со старыми тетрадями, которые Тецуро бережно убрал на верх шкафа. Он был в занавесках, что они вместе выбрали и повесили к комнате парня, был и в кактусе, который мать Куроо передала парню как подарок.       Тецуро был в пылесосе, который доставал каждый раз, чтобы чуть-чуть прибраться в комнате друга, когда приходил в гости. Он был в одеколоне, что подарил Кенме просто так, без повода. Был в наборе конфет, который забыл у друга в прошлый раз. Был в пазле, что они вместе собирали год назад, когда родители Козуме наказали его и ограничили доступ к видеоиграм. Был в волейбольном мяче на полке и в волейбольной форме в комоде. Был в учебнике по истории, с которой помогал другу, был в тетрадях со стратегиями к играм, которые старательно записывал, когда Кенма пытался ему их объяснить. Был в зарядке для телефона, что купил другу, когда у них был выездной матч и у Козуме почти случилась паническая атака, когда он понял, что забыл собственную дома. Он был в баночке с осветлителем, ведь никто иной, как сам Куроо, стал на день парикмахером, чтобы кардинально поменять стиль друга, когда Кенме взбрела эта гениальная идея в голову. Тецуро был в наборе чёрных лаков для ногтей, которыми красил Козуме на каждой их совместной ночёвке, и в украшениях для пирсинга, ведь только Куроо был достаточно аккуратным, чтобы безболезненно поменять украшения в носу и ушах друга. Был даже в кружке и тарелке, которые очень быстро стали его собственными, и Кенма излишне ревностно реагировал, когда к ним домой приходили гости и мать брала посуду, купленную специально для Куроо.       В доме было слишком много воспоминаний, которых Козуме просто не мог вынести. И он ушёл. Самостоятельно решил выйти из дома почти без повода, идя без особой цели или намерения, просто туда, куда глядели его глаза. И не сказать, что он не надеялся встретить Тецуро, но и мест, где обычно тот гулял, парень старательно избегал. Возможная нечаянная встреча была одновременно долгожданной и настолько нежелательной, что впору было бы вернуться домой. Но дома воспоминаний было больше, а значит воздуха – меньше.       На улице было холодно, и толстовка, пахнущая знакомыми духами, не согревала. Ветер был холодным и жестоким, резал мокрые щёки так, что приходилось зарываться по нос в ткань, а волосы прятать в капюшон, окутывая себя тем ароматом, который делал в тысячу раз больнее. Но Кенма не смог бы отказаться от этой боли, даже если бы захотел, потому что это означало бы отказаться от Куроо, а отказаться от Тецуро – полный бред. Этого никогда не случится, никто с ним не сравнится, никто и не пытался, потому что подобраться к Козуме так близко было подвластно только ему. И, наверное, именно это осознание делало больнее всего.       Кенма хотел поговорить, он цеплялся за телефон в кармане, за каждую его вибрацию, за каждый птичий писк на улице, до боли похожий на новое уведомление. Ждал, когда Куроо отойдёт от боли, и он сможет всё исправить. Потому что Козуме любил своего друга, отчаянно, сильно, совсем не по-дружески, и это делало невыносимо больно на протяжение стольких лет. Связующий не врал себе всё это время, в конце концов, он был гением, конечно, он понимал, что значит боль в желудке, дрожь по коже и настойчивый свист в ушах (ну во всяком случае, так было написано в книгах, что ему давал Куроо, и именно так это всё описывал Шоё), когда Тецуро смотрел на него, улыбался ему, касался, отчитывал, заставлял смеяться и смеялся с ним, и если сердце Козуме пропускало удар – это было, как минимум, ожидаемо, пусть и слегка неприятно.       Но Кенма не был готов к отношениям. Это было что-то… слишком сложное. Козуме любил сложные уровни, брался за них с завидным усердием и восторгом, но это ведь не игра. В игре, потерпев поражение, ты ничего не теряешь, ты начинаешь с места, где сохранился, будто бы бесконечный день сурка. В игре ты можешь проходить одно и то же место сотни, тысячи раз, переживать моменты счастья, когда удалась хитрость, можешь бегать по кругу, можешь даже не думать о неудаче, потому что стоит умереть, стоит потерять все очки и не найти лишний раз хилку – ты оказываешься там же, где начинал, и можешь быть уверен, в этот раз у тебя всё получится, в этот раз ты обойдёшь все неприятности, выучишь дорогу наизусть и сделаешь всё правильно.       В жизни ведь было не так. Они с Тецуро оба не были ангелами и ссорились как минимум раз в неделю. От этого было больно и это нельзя было изменить. Раны от едких слов и ядовитых взглядов оставались навсегда. И если когда-нибудь Кенма узнает каково это, ощутить губы Куроо на своих, оказаться в его объятиях, заснуть не просто рядом, а завёрнутым в его футболку, укутанным в знакомые, большие руки и с его дыханием на своей коже; если он узнает, что значит быть выбранным Тецуро, быть его приоритетом по отношению ко всем остальным в этом мире, как выглядит его влюбленный взгляд и как звучит отчаянное «я тебя люблю» из знакомых уст; если Кенма узнает, каково это всё, а потом ничего не выйдет, он не сможет вернуться туда, где они когда-то начали. И он не сможет попробовать снова, не сможет избежать всех ссор, не сможет прикусить язык в новой попытке, не сможет уйти спать, когда обещал, и выполнить обещание, которое дал, потому что не будет никакой новой попытки, и сейчас это ощущалось как нельзя лучше.       Кенма не мог нажать кнопку «заново», не мог вернуться в тот день, когда убежал из парка, оставив Куроо совсем одного с разбитым сердцем. И ведь Козуме знал, что, уходя оттуда, разбивает в первую очередь своё собственное сердце. Может, тогда ему казалось, что, уйдя, всё исправится, что чувства быстро испарятся и у Куроо, и у него самого. Тогда ему казалось это выходом из ситуации, но сейчас, гуляя по знакомому городу, Кенма знал, что внутри осталась рана, самая большая, которая даже корочкой-то никогда не покроется. Будет гноиться, а он отчаянно будет бесконечно писать эти нелепые сообщения, прочитанные, оставленные без ответа, будет наизусть набирать знакомый номер и слышать в ответ ничего, кроме сухого, нагого молчания, такого чистого и непорочного, портящего образ Куроо своей грязью. В этом и была его двоякость.       Поэтому, когда Кенма проходит мимо небольшого переполненного людьми кафе и видит парочку, он застывает. Куроо смеётся, а прямо рядом с ним сидит этот очкарик из Карасуно. Они что-то обсуждают, о чём-то говорят, очень увлечённо, совсем не замечая Козуме за стеклом. И этот блондин ест мороженое… кажется, с фисташками и мятой – извращение чистой воды. Но Тецуро берёт ложку, подхватывает маленький кусочек и суёт себе в рот. Карасуновец на это морщится, хмурится, грубо выхватывает посуду из рук брюнета, а тот смеётся, громко, почти пополам складывается, хватаясь за запястье блондина.       В горле Кенмы встаёт не ком, а самый настоящий кирпич. Он, кажется, даже больше его шеи, давит грубо и резко, настойчиво и холодно. А глаза болят, будто бы картина, которую он увидел, не просто дружеская посиделка (какими обычно были их встречи с Куроо), а котёл с ядовитой жидкостью, от которой в воздух вверх поднимается пар, такой же ядовитый и непригодный для человека, он выжигает роговицу, заставляет губы тут же потрескаться, а язык стать сухими, с привкусом горечи, таким похожим на тошноту, на то небольшое содержимое его желудка, что он вот-вот готов был выплеснуть наружу. Тело охватывает такая паника, сжимает со всех сторон так, будто бы Козуме – губка, из которой пытаются выжать всю воду, но вместо этого внутри ломаются кости, лопаются органы, рвутся мышцы и нервы, а из порванной на куски кожи течёт кровь пурпурно бардовая, прямо как их форма, прямо как толстовка Тецуро на его плечах.       И Кенма готов упасть, готов закричать, срывая горло, разрезая связки так, чтобы этот злосчастный кирпич исчез из его горла, чтобы боль наконец утихла или хотя бы на пару минут стала меньше, не такой большой и всеобъемлющей, не такой невыносимой. Но он стоит, бездвижно и тихо, только ладонью толстовку на груди сжал. Смотрит, не отрываясь, но уже давно ничего не видит. И дело даже не в слезах, которые собрались по кайме его больших янтарных глаз, а в том, что мозг больше не способен был обрабатывать информацию, потому что, если он разглядит эту картинку, продолжит наблюдать за блокирующим в очках и капитаном Некомы, он больше не выдержит, не сможет поддерживать жизнь в этом маленьком, болезненном теле. Ведь Козуме ощущал всем телом, каждой его клеточкой, даже органами, которые, казалось бы, не должны обращать на это внимание, как ему не хватает Куроо, как он по нему скучает, как сильно любит.       Боль была повсюду. Она была в порывах ветра, что резали словно ножи, была в солнечных лучах, обжигавших каждый доступный сантиметр, была в медных листьях, падавших с деревьев на его толстовку, была в лужах и каплях, что отлетали прямо на джинсы связующего, и она была во взглядах проходивших мимо людей. Воздуха вдруг снова стало мало, хотя Кенма, казалось бы, только недавно заново смог дышать, заново смог ощутить мир на своей коже. И вот он снова делает больно своим пониманием, что самый дорогой человек сейчас забывает его, теряется в миллионах километров от него, в миллионах людей, знакомств, в миллионах и миллиардах новых эмоций, чувств, когда сам Кенма застрял в этой боли и, казалось, уже долгие годы не ощущал ничего кроме неё.       Но вдруг Козуме слышит голос, такой родной, такой знакомый, блаженный и возбуждённый, будто бы никогда не ощущавший ничего, кроме радости, будто видевший только плюсы, будто бы игнорировавший боль и суету этого мира. Он слышит, как Хината счастливо выкрикивает его имя так, будто оно значит для него весь мир.       И Кенма дёргается, чуть-чуть отступая назад, думая про себя, как долго он простоял здесь и как сильно сейчас заметна боль на его лице. Шоё оказывается рядом в мгновение ока, хватает его за плечи и крепко прижимает к себе, а за ним идёт слегка вальяжной походкой хмурый Кагеяма, и – Козуме сейчас готов поспорить, – ему не нравится близость Хинаты с другим связующим. Но он терпит, только оглядывается назад, смотрит, как ещё один карасуновец с зелёными волосами и проколами по всему правому уху поправляет шнурки. Тобио поторапливает его, крича грубое «Ямс, быстрее», и Кенма думает, что имя этого конопатого парнишки похоже на ямб и сам он какой-то такой же – не слишком сложный, не слишком простой, с первого взгляда никакой, не требующий слишком много и звёзд с неба не хватающий, возможно даже покорный, и всё же восхитительно сильный только тогда, когда это по-настоящему требуется. Может, Козуме не заполнил его имени, но подачи видел. Этот мягко характерный гот был тем самым чертёнком в тихом омуте.       Кенма задумывается слишком надолго, а когда возвращается в реальность, Хината уже тащит его в кафе вместе с собой, полностью игнорируя недовольство своего собственного парня. Сердце сжимается, ведь несложно догадаться, куда именно они направляются – в то самое кафе, к тому самому столику, где сидят Куроо и хмурый очкарик. И Козуме даже дышать не может, вновь теряет весь воздух, который ему всего пару минут назад одолжил Шоё – тот испаряется с простотой и лёгкостью, игнорируя жалкие попытки связующего ухватить его, вернуть обратно в лёгкие, в кровь и рот. Он выходит, кажется, прямо через поры, через кожу и короткие волоски, и чем ближе они подходят, тем больнее становится. Хината ворчит на него, кидает короткие взгляды через плечо, говорит, как Кенма вообще на площадке бегает, если в реальной жизни и шага сделать не может, ногами почти не передвигает. Рыжий не понимает, что двигаться в ту сторону – больно, а вот если бы нападающий прямо сейчас предложил бы ему на перегонки добежать до другого края Японии, Шоё несомненно проиграл бы. Туда Кенму подталкивал сам воздух.       Кагеяма идёт позади, положив холодные ладони прямо на острые плечи Козуме, и что-то бубнит себе под нос. Но злится он вовсе не на некомовца, а на своего слишком радостного парня, ворчит, что тот вытащил Кенму из череды своих будничных дел, даже не подумав о его делах. И если бы Козуме не было сейчас так больно, он, может, и смог бы вымолвить что-то вроде «Кагеяма-кун прав, у меня есть дела» и удрал бы, сверкая пятками, прячась в своей болезненной квартире, под одеялом, с приставкой и баночкой колы, которую так любил Куроо. Он спрятался бы в вещах, связанных с Тецуро, претворяясь, что всё в порядке и через пару минут друг заявится в его дом, сорвёт с него одеяло, вытащит на промозглую после дождя улицу поиграть в волейбол. Но Кенма не может сказать и слова, просто следует за Хинатой, управляемый уверенными руками Тобио, лавируя между людей, мечтая врезаться в одного из них и развалиться на тысячи осколков, на миллионы кусочков. Куроо всегда говорил, что Козуме выглядит хрупко, и прямо сейчас он надеялся, что это правда, что он просто… исчезнет.       Кенма не хотел встречаться с Куроо. Все те слова, что он прокручивал в своей голове столько времени, все те предложения, что он собирал по крупицам, записывал на листок и заучивал наизусть, вдруг исчезли, испарились, растворились в толпе людей, заполнивших это кафе, стали частью его стен и потолка, и выудить их оттуда было уже невозможно. Кенма боялся. Боялся, что Тецуро это не понравится, боялся, что тот разозлится, что подумает, будто бы Козуме его преследует, что настаивает на разговоре. Но Кенма не настаивал. Он бы и рад сбежать, но не мог.       Кенма не хотел встречаться с Куроо. И ещё меньше он хотел встречаться с этим карасуновским очкариком, который заставлял Тецуро смеяться. У Козуме же ведь это никогда не получалось, только нечаянно, когда он говорил, казалось бы, серьёзно, а брюнет всё равно смеялся и трепал его по голове. Глупо всё это было и неправильно.       Хината притаскивает его прямо к тому самому столику у окна, радостно кричит что-то про судьбоносную встречу и про то, что Тецуро ошибся вчера вечером, когда сказал, что у Кенмы, слишком много дел и он не сможет присоединиться.       Куроо соврал.       Козуме даже не слышал об этой их встрече. И он жмурится, желая исчезнуть, прямо сейчас раствориться в толпе так же, как это сделали слова, приготовленные для бывшего друга, но Кенма тут же распахивает их, когда слышит из уст конопатого имя. Имя, которое он никогда не слышал прежде, произнесённое с любовью и нежность. «Цукишима» Ямагучи произносит тихо и с какой-то даже аккуратностью, а потом наклоняется к нему и медленно целует в щёку. Мальчишка достаёт из своего рюкзака несколько книжек, бубнит что-то про то, что они ему очень пригодились, и затем оттуда же выуживает большие наушники, говорит, блондин забыл их вчера у него дома. А потом Тадаши садится на стул, прямо рядом с очкариком, и нежно берёт его руку в свою. В этом нет ничего романтичного – конопатый тут же устремляет свой взгляд в меню, лежащее на столике, перебирает страницы своими пальцами с потрескавшимся маникюром, и на длинные костлявые пальцы в своей руке не обращает никакого внимания; а сам блокирующий отворачивается к окну, смотрит на пасмурное небо, откуда на землю стал накрапывать маленький дождик, и только его тонких губ касается лёгкая, незаметная улыбка, почти не изменившая его привычного холодного выражения лица.       Но Кенма смотрит на это всё и ощущает, как с его тела разом упала тяжесть всего мира. Он чувствует, будто бы на него вылили ведро воды, чувствует, будто бы это разом смыло добрую половину той боли, что мешала ему двигаться, и ему даже удаётся сделать несколько маленьких вдохов. Воздух больше не такой тяжёлый, не такой горячий, не такой жёсткий. Теперь это просто воздух, но его по-прежнему мало.       Мало, потому что Козуме сажают прямо напротив Куроо, и тот даже не смотрит на него, делает вид, будто бы его не существует. Он общается так же, как обычно. Может, слегка больше и чуть-чуть наигранно радостно, и всё же заметить это крошечное изменение от настоящего Тецуро почти нереально. Во всяком случае для людей, сидящих по обе стороны от Кенмы – точно нереально, выше их сил и, пожалуй, из разряда чуда. Потому что они не общаются с Куроо каждый день, не просыпаются рядом с ним, не готовят завтраки, не тренируются, не гуляют до дома, не сидят до ночи за приставкой или очередной нудной научно-популярной книжкой. Зато Кенма провёл так долгие годы, которые уже перестал считать, за которые устал благодарить, из-за которых плакал ночью в подушку, подозревая, что всё это когда-нибудь закончится, и его слабое и вялое тело не сможет этого выдержать.       Козуме знает, что Куроо это не по душе, но он продолжает смотреть от него, не может отвести взгляда, будто бы старается запомнить навсегда, один раз и навечно, чтобы вспоминать черты Тецуро, его повадки, улыбку и глаза в дни, когда это всё закончится, когда тот станет воспоминанием.       А Куроо ведёт себя почти нормально, и как ему это только удаётся? Даже заказывает за Кенму привычный американо без сахара и салат, как делал это всегда, когда они приходили куда-то вдвоём. Теперь они не вдвоём, и такое действие Тецуро заставляет Ямагучи легко улыбнуться, Цукишиму бросить несколько подколов о том, что у Куроо ужасный вкус на мужчин, получить за это несколько подколов в сторону вкуса самого Кея. Заставляет Хинату загореться идеей пойти на тройное свидание, начать расспрашивать об их отношениях и тут же получить подзатыльник от своего парня.       Именно тогда единственный раз, когда Кенма решает нарушить собственное молчание, перебороть боль и тихо сказать: «Мы над этим работаем». Это чертовски непредусмотрительно, потому что Шоё буквально окрылён счастьем друга (хотя от счастья Козуме был, ой, как далёк, но голова Хинаты – загадочное место) и буквально через секунду планирует целую неделю совместных прогулок по городу, по самым романтичным местам, по самым интересным закусочным, где сам Хината уже успел побывать с Кагеямой.       Кенма рад, что следующая неделя занята учебой.       Когда они заканчивают, за крышами домов медленно садится солнце, официально ознаменовывая Закатный Час. Дождь закончился и оранжевые лучи отражаются в больших лужах. Ветра нет, как нет и холода. А, может, дело в том, что Кенма провёл целый вечер рядом с Тецуро, от которого жаром, казалось, пёрло за километр.       Четверо друзей уходят совсем в другом направлении, и Козуме рад этому. Боится и всё же рад, понимая, что за эти несколько часов смог собрать в себе ту смелость, которой ему не хватало все эти дни, чтобы заявиться на порог дома друга и сказать ему всё, что он думает. За эти пару часов Козуме даже смог выстроить новые предложения с извинениями, вместо тех, что разлетелись по ресторану. И пусть он, наверное, выглядел слегка грубо, сидя за столом и печатая в черновиках наброски фраз, ему это было жизненно необходимо.       Они идут по полупустому парку, фонари уже зажглись, и их ярко-жёлтый свет переплетается с малиновым закатом, заставляя происходящее выглядеть… что ж, это выглядит почти романтично. Всё-таки Кенма не бесчувственный кусок сухаря, и пусть всякие сопливые мелочи ему не нравились, он не мог отрицать того, что такая атмосфера располагала к признанию в любви. Куроо это настроение природы сегодня было не по душе, хотя в любой другой день он с радостью начал бы рассуждать о вечном, о чувствах и разнежился бы, стал бы тереться, касаться и ластиться, словно большой кот. Он таким и был.       — Куро? — Голос Козуме звучит неуверенно, но брюнет его тут же перебивает.       — Ты так и не купил новые наушники?       Кенма растеряно косится на большие наушники, перевязанные изолентой, и тут же вспоминает сообщение, отправленное недели назад. Козуме покрывается румянцем, думая, что Тецуро заметил это и вспомнил про сообщение, а потом задаётся вопросом, заметил ли Куроо свою толстовку на чужом теле? Если да, то как жалко Кенма прямо сейчас выглядел по десятибалльной шкале? Наверное, все тринадцать. Может даже с половиной.       — Нет… — тихо произносит Козуме, но на улице темно и тихо, мир будто бы нарочно притих, давая ему пространство и время, чтобы решиться на разговор. — Не хочу идти в магазин один.       — Можно ведь заказать.       Кенма хмурится, ведь друг отлично знает – Козуме так никогда не делал. Раньше он всегда всё покупал вместе с Тецуро, они всегда ходили вместе, и совершенно не важно, забиты магазины или нет. Им нравилось проводить время вместе, а эти слова… ох, это практически заявление «Научись справляться без меня». И Кенме это не нравится, он кривит лицо, презрительно поднимает одну губу и выплёвывает слишком грубо.       — Не хочу.       — Ну тебе же нужны новые наушники. — Он только пожимает в ответ плечами, будто бы и не заметил грубости Козуме.       Куроо не смотрит на него. Идёт вперёд уверенно, устремив глаза куда-то на дорогу вдалеке, и Кенме это не нравится. Раньше было не так, и от страха неизменных перемен он хватается на шнурки, свисающие с капюшона, теребит их и даже иногда закусывает от испуга.       — Куро… — Кенма предпринимает ещё одну попытку поговорить, но друг вновь его перебивает и становится очевидно – он избегает его так же, как тот избегал открытого разговора всю неделю.       — Ты прошёл ту игру? Тебе оставалось совсем чуть-чуть.       — Нет. Босс слишком сложный. — Кенма врёт. Он почти не садился за игры, в которые они играли вместе, с самого того дня, как они поссорились. Может, больно было, а, может, верил, что скоро всё придёт в норму и они разделаются с этим вместе, как делали это всегда прежде.       — Думаю, тебе может помочь Ямагучи. Он хорошо играет.       Козуме почти задыхается от возмущения и даже застывает на месте. Это же их игра. И это их хобби. Вторую приставку родители Кенмы купили специально по просьбе сына и специально для Куроо. Никто другой не сядет за неё. Никто другой не перешагнёт порог его дома. Никто другой не будет готовить блинчики на его кухне. Никто другой не будет пылесосить и убираться, поливать цветы. Никто другой не будет занимать маленькую кровать полностью так, что ему приходилось спать на полу. И никто другой никогда и ни за что не будет играть за персонажа, которого выбрал Куроо.       Это было богохульство.       Тецуро продолжает идти вперёд, и Кенме приходится слегка пробежаться, чтобы нагнать друга. Он возмущён, и злость медленно закипает в груди, поэтому он предпринимает ещё одну попытку:       — Куро, знаешь, это жестоко…       — Сегодня Цукишима был мрачнее обычного. Тебе так не показалось? — Тецуро кидает короткий взгляд на друга, смотрит сверху-вниз и тут же возвращает неправильно узкие зрачки на дорогу. Будто бы испугался увидеть в фигуре Козуме осуждение. И ведь оно там было. — Может, у них с Ямагучи какие-то проблемы? Было бы обидно…       — Если честно, мне всё равно. — Кенма хмурится.       — Грубо…       — Куро! — Козуме наконец окончательно выходит из себя. Он застывает на месте, топает ногой, сжимает кулаки так сильно, что ногти неприятно впиваются в кожу. Он злится, и это заставляет Тецуро остановиться. — Прекрати!       — Что прекратить? — Мужчина отвечает холодно и ему даже почти удаётся спрятать дрожь по всему телу, когда он засовывает руки в карманы брюк. Между ними не больше пары метров, но Кенма чувствует, будто бы их разделяет пропасть.       — Увиливать. Мы должны поговорить. — Это Козуме произносит уже спокойнее, но Куроо в ответ фыркает, пристыженно опуская глаза в землю. Сердце ёкает.       — Мы уже всё обсудили. Ты не можешь быть моим парнем, а я – твоим другом.       — Если бы всё было так просто, я бы здесь не стоял.       Куроо ничего не отвечает.       Они стоят в полутьме – солнце уже успело окончательно сесть за горизонт и только фонари сейчас освещают широкую дорогу бульвара. Лицо Тецуро видно лишь на половину – вторую скрывает чёрная челка, но и этого достаточно, чтобы понять, скулы его напряжены, губы поджаты, он о чём-то рассуждает и, наверняка, хочет сбежать, прямо как Козуме, когда Хината тащил его к злополучному столику. Вокруг тихо, и Кенма слышит, как тяжко поднимается и опускается грудь мужчины напротив, как сложно ему найти спасительный кислород, будто и ему не хватало воздуха в последнее время. А ещё Кенма готов поклясться, что слышит сердцебиение Куроо. Знакомое, ничуть не изменившееся. Он улыбается, и от этого становится не по себе. Он улыбается чужому сердцебиению?..       Порыв ветра принёс на себе знакомый запах сладкого одеколона, сладкого мороженого и острого соуса. Кенма на секунду прикрывает глаза, вдыхая аромат полной грудью, а потом выпаливает, яростно и расстроено, потому что своими действиями Куроо делал больно не только себе, и парень злился, что Тецуро заставил их пройти через это:       — Я испугался, понятно тебе?! Потому что я друг-то херовый, а ты предлагаешь парнем стать! И целуешь сразу, будто бы в этом ничего такого нет! Да, я испугался, как последний трус, но я хотя бы не ушёл! А ты сделал это так просто, и я просто… если я не согласился сразу, это не значит, что я тебя не люблю!       Кенма тяжело дышит, и только когда Куроо поднимает испуганные глаза, он понимает, что сказал. Руки тут же ложатся на губы, но исправлять что-то было уже поздно, действие не отменить, к контрольной точке не вернуться. И Тецуро улыбается.       — Ты меня любишь? — Куроо делает какой-то очень уверенный шаг вперёд, всё его напускное недовольство исчезает так быстро, что Кенма даже пугается. Оно, если честно, было чем-то лучше, учитывая, что идеи в голове Тецуро почти всегда заканчивались плохо. И Козуме никогда не мог их предугадать. Но он всё равно кивает в ответ, зная, что больно ему не сделают. Не теперь, когда он принимает чужие чувства и обнажает свои. — И ты хочешь быть вместе? — Снова шаг, снова кивок и снова это дурацкое ощущение дрожащих коленок, как когда Куроо держал его за руку, проводя в особенно людных местах. — И ты не знаешь, как быть хорошим парнем?       — Ага.       Кенма почти выдыхает это. Куроо делает сразу несколько быстрых шагов и теперь буквально нависает над связующим, заставляя того ощущать себя очень маленьким, почти крошечным. Но страшно не было, было очень горячо. Кенма ощущает на своём лице чужое горячее дыхание, почти обжигающее, ощущает, как чужая тёплая кожа почти невесомо касается его запястья, ощущает чужие волосы на своём лице. Эта близость нова. Но она ему нравится.       — Ну, можно начать с простого.       Кенма делает испуганный шаг назад, зная, что в голове его, кажется, уже парня летают разные мысли, и он по-настоящему боится оказаться где-нибудь, к чему ещё не готов. Но глаза падают вниз – Куроо протягивает к нему ладонь, большую, тёплую и родную. Он его услышал, он не станет спешить и в следующий раз попросит разрешения прежде, чем накидываться на его губы (пусть это по-настоящему сложно – сдерживаться, когда рядом стоит Козуме в его толстовке).       И Кенма берёт его руку. Цепляется за неё, как за спасательный круг, чувствуя, как боль окончательно затихает внутри. Они идут вперёд, по знакомой дорожке, держатся за руки, и оба готовы поклясться, некоторые раны стоят того, чтобы пройти через них, потому что теперь Кенма был уверен, в этот момент, в этот вечер – прошло сохранение. Теперь, пройдя через ад ссоры, они неизменно будут возвращаться к началу, когда уже однажды чуть не потеряли своего самого дорого человека.