Нервы

      — Какой же ты всё-таки придурок, Кагеяма!       Шоё сказал это, распахивая дверь их маленькой квартиры так, что она ударилась о тумбочку, роняя на пол старенькую деревянную фигурку черепахи, что они привезли с поездки на море. Кагеяма тяжело вздыхает, заходит внутрь вслед за своим парнем, запирает дверь и бережно поднимает кусок дерева, переполненный воспоминаниями, пока рыжий продолжает причитать.       — Неужели тебе обязательно было говорить всё это дерьмо о Цукишиме?! Ты настоящий придурок!       Они устроили драку с блокирующим. И Тобио не то, чтобы не понимал, на что злился его возлюбленный. Скорее просто смириться не мог с собственной вспыльчивостью. Хината, казалось бы, должен был уже привыкнуть к этой черте характера своего парня за все эти годы… что ж, видимо, сегодня вечером их обоих ждет разочарование.       Кагеяма снимает ботинки, наблюдает, как Шоё снимает с себя пиджак, кидает его куда-то на диван, и в этот момент его спина в белой рубашке выглядит просто великолепно. Тобио закусывает губу, пока Хината стягивает с себя галстук, также откидывает его в сторону и направляется на кухню.       — И все эти комментарии в сторону Кенмы! Ты весь вечер бубнил мне на ухо, какие у меня хуевые друзья, что с тобой вообще не так?!       Хината заливает воду в чайник, включает кнопку и тот начинает жужжать. А потом мальчик подхватывает пачку сигарет, которая всегда лежит у них на кухне рядом с корзиной с фруктами и предназначена только для двух случаев – когда они ссорятся и когда они трахаются. И так как Кагеяма очень сомневался, что сейчас его парень возбуждён, он предполагал, что их ждёт очередная ссора.       Чёрт.       Вообще-то ссоры не были чем-то особенным в их доме, и Тобио соврёт, если скажет, что не привык к ним. Ну, конечно, к боли и обиде сложно привыкнуть, но в каком-то смысле и это стало нормой. Он научился приспосабливаться.       Кагеяма знал Хинату лучше других (мать Шоё может не согласиться с этим утверждением, но это не делает его лживым). Он знал, какое он предпочитает мороженое, в какой позе ему лучше спится, знал, какие таблетки рыжему нужны ежедневно, знал его страховой полис и серию паспорта. Он знал шампунь, которыми парень пользовался, знал, какие фильмы заставляют того плакать или смеяться, и он знал, что когда Хината зол, он пьёт чай, а когда расстроен – какао. Именно поэтому прямо сейчас грелся чайник, а не молоко.       Но даже эти знания не помогали ему, когда дело касалось Шоё. Сейчас Хината зол, он читает лекции, курит и поглядывает в тёмное окно, полузашторенное, с пятнами от краски на ткани. Через минуту он может начать плакать, закрыться в ванной и не открывать следующие два часа, а потом выйти и начать кидаться вазами, фруктами, нитками, подушками и их совместными фотографиями. На утро он может испортить яичницу Тобио и, возможно, положить белые футболки со своими красными трусами. Но с таким же успехом он может сесть на подоконник и грозиться выпрыгнуть, сломать пару костей или даже умереть. Он может собрать вещи и уехать к кому-нибудь из друзей ночевать, а друзей у Шоё было по-настоящему много, поэтому Кагеяма вряд ли сможет найти его при всём желании. Или он может упасть на пол, начать рыдать и цепляться за свитер Тобио так, будто бы связующий собирается уйти. Хуже, если через секунду Хината резко успокоится, выкинет недокуренную сигарету и просто начнёт молчать. Тогда Тобио придётся провести дня четыре как минимум без этого рыжего урагана.       В общем в любую секунду Хината Шоё мог совершить по-настоящему всё, что угодно. И Кагеяме только и оставалось, что быть готовым ко всему.       — Поругался с Ойкавой, нахамил Нишеноэ, напугал Юхи! Ты всегда таким мудаком был?       Сегодня у Хинаты концерт. Сегодня он главный герой, на сцене исключительно его монолог, все сафиты направлены на него, и пусть зритель только один, но его внимания достаточно, чтобы Шоё выкладывался по полной.       Такое случалось редко, потому что, надо быть честным, обычно кричал именно Кагеяма. Обычно это он злился, матерился, читал лекции, нотации, уходил в бар, хлопнув дверью, а потом возвращался среди ночи, ложился прямо под бок парня и извинялся. Наутро его уже ждали стакан с водой и таблетка обезболивающего.       Но сегодня всё было по-другому, и, честно, Тобио уже и не вспомнит, когда последний раз так сильно выводил Хинату из себя. Его лицо было красным от злости, уши и глаза горели такой ненавистью, будто он и впрямь собирался прямо сейчас просто разорвать мужчину напротив, а потом собрать по кусочкам, вновь формируя своего любимого, но теперь правильного парня. И Кагеяме было стыдно за эти мысли, но даже сейчас он видел в этом парне, в этом метре с кепкой – любовь всей своей жизни. Внутри что-то приятно булькало, когда Шоё злился, а в штанах слегка напрягалось. Может, он был наивен, может, хладнокровен, может, слегка бесчувственным, но прямо сейчас, когда сам Тобио не был зол на Хинату, ему нравилась эта картина. Ему нравилось, что его парень такой страстный и, если бы не уважение к вполне заслуженной злости Шоё, он бы опрокинул его на стол прямо сейчас.       — Чего молчишь?! Может, ответишь хоть что-то?!       Кагеяма тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Сейчас Шоё хочет вывести и его из себя, а Тобио устал и совсем не хочет ругаться. Вы должны понимать, у него не было вариантов. Просто, блять, не было.       — Я не пойду завтра.       Хината застывает. В буквальном смысле застывает, не в силах даже моргнуть. Рука с сигаретой так и застревает в сантиметре от рта, глаза большие-большие, почти что как у напуганного животного, и рыжие пряди падают прямо на них, но мальчик не спешит их смахнуть. Так длится пару секунд, а потом Шоё охватывает ярость. Он выбрасывает недокуренную сигарету в раковину позади себя, сжимает кулаки и делает большой, уверенный шаг в сторону Тобио.       Именно в этот момент Кагеяма понимает, что даже этот, единственно оставшийся вариант не спасает его. Он загнан в угол и что бы он сейчас ни сказал, всё сведётся к одному – к ссоре. А он ненавидит ссориться с Шоё.       — Повтори-ка.       — Я не пойду завтра.       — Да ты чё, угораешь надо мной?! — Хината кричит. Громко, протяжно. Накрывает глаза ладонями, но сейчас Кагеяма не уверен, пытается ли парень сдержать внутри слёзы или злость. — Ёб твою мать, Кагеяма, это свадьба! Свадьба, блять! И сегодня мы были на предсвадебном ужине! Это хоть что-то тебе говорит?!       Тобио тяжело вздыхает.       Свадьба Куроо и Кенмы была как нельзя не кстати.       Помимо того, что Кагеяма по-настоящему плохо переносит всех друзей Хинаты, его до ужаса бесит друг жениха – Бокуто, который непонятно почему постоянно клеится к его парню. Конечно, Тобио не раз говорили, что сам Котаро до беспамятства влюблён в своего парня Акааши, но как тогда объяснить то, что он постоянно ошивается рядом с Шоё? Кто-то говорил, что у этого похожего на сову парня просто такая манера общения, но даже Цукишима порядком напрягается, когда Бокуто подходит к Ямагучи, и ведь Кей в сотни раз спокойнее, чем Тобио. Того хлебом не корми, дай кому-нибудь морду набить, и Котаро до ужаса хорошо действует парню на нервы тем, что постоянно утаскивает Хинату куда-нибудь, показать что-нибудь в любое время дня и ночи.       Но дело даже не в одном Бокуто, которого Кагеяма, в принципе мог бы и вытерпеть (если бы не пил), а буквально во всех друзьях Шоё. Цукишима до ужаса вредный и просто мудак. Кенма слишком заносчивый. Ное − шумный. Танака − в каждой бочке затычка и просто не знает о каких-либо личностных границах. Тадаши – странный и лезет не в своё дело постоянно. Куроо слишком любит флиртовать. Со всеми. И эти чертовы братья Мия… ох, это всё выше сил Кагеямы, а ведь он достаточно терпеливый человек.       Да, друзья Тобио тоже не подарок, он не отрицает. Взять хотя бы того же Ойкаву, который… который просто Ойкава! Этого достаточно. Его и словами-то не описать. Этого парня терпеть можно только рядом с Ивой. И Хината не устаёт напоминать Кагеяме в каждой ссоре, что смог сдружиться со всеми, буквально с каждым поголовно из друзей Тобио, но ведь это Хината, он мог подружиться в буквальном смысле со всеми. Шоё был хорош в этом так же, как Кагеяма в том, чтобы выходить из себя.       Тобио нещадно плох и непроходимо туп в человеческих взаимодействиях. Он с сестрой-то своей по-прежнему не может найти общий язык, вечно ругается и каждый год как минимум на месяц перестаёт с ней общаться. Это просто факт, это не плохо и не хорошо, это надо принимать и понимать так же, как то, что в минусовую погоду вода превращается в лёд, а, когда закипает, – испаряется. Неспособность Кагеямы дружить – это просто природное явление. С ним нельзя бороться и не стоит даже и пытаться.       Единственный человек, от которого Кагеяма не устаёт, прямо сейчас стоит перед ним, злой и растрёпанный. Возможно, чуть-чуть пьяный. И Тобио любит его. До боли в груди. До тупых бабочек в животе. До пошлых мыслишек, когда мальчишка гуляет в одной недлинной футболке Кагеямы по дому рано утром. До милых ухмылочек, когда Шоё делает что-то глупое на людях. До румянца на щеках, когда тот целует его в щёку, берёт за руку, дарит что-то просто так, без причины. До рассветов на крыше, хотя он ненавидит холод, ненавидит ранее утро, ненавидит всё романтичное и тупое, ненавидит всё, но только не Шоё. До ночей в обнимку, до игр в парке, до походов в кино и минетов на заднем ряду, до секса в кабинке туалета, когда друзья ждут их за столом, чтобы расплатиться и пойти по домам. До покупки глупых футболок и магнитиков из разных стран, которых на их холодильнике уже было слишком много. До вечеров с пиццей напротив телека. До вечеров в ресторане при свечах. До всего того, что люди называют любовью.       Тобио любит его даже сейчас, поэтому не хочет ругаться. Поэтому смотрит в пол. Поэтому чуть-чуть оттягивает галстук, поднимает собственную челку, оттягивает её посильнее, пытаясь придумать, что ответить, и только неуверенно произносит:       — Я же говорил, это плохая идея.       — Кагеяма, это свадьба, у них всё рассчитано, ты не можешь отказаться за день! — Хината ударяет о стол, и Тобио хмурится. Они слишком шумят, за окном уже давно ночь, и их гомофобная соседка с тремя маленькими детьми и без того их ненавидит. Связующий хочет остановить всё это, но не может, потому что Шоё отчаянно не хочет останавливать уже успевшую начаться ссору.       — Я ведь говорил, что не хочу туда идти. Но ты уговорил меня, поэтому так и получилось. — Он массирует виски, пытается успокоиться, уже чувствуя, как злость подступает прямо к горлу, готовая вырваться в виде дикого, животного крика. И это будет не первый раз за день.       — То есть я виноват, что ты такой мудак?!       — Если я такой мудак, что же ты всё ещё со мной?! — И он орёт. Было глупо предполагать, что Кагеяма сдержится. В конце концов, он гораздо более вспыльчивый.       Ссора официально начинается. Их ждёт бессонная ночь, и Тобио не сдерживается только потому, что знает – сегодня Хината не уйдёт. Попросту некуда. Завтра свадьба, он друг жениха, а смокинг весит в их общем шкафу. Они будут ругаться до самого утра, Шоё придёт уставший. Повезёт, если не забудет кольца.       — Я думал, что ты можешь притвориться нормальным человеком всего на один день. Но, видимо, для Короля Тобио Кагеямы это слишком сложно! Мы ведь все твои рабы, должны терпеть тебя, не так ли? И даже для меня тебе что-то сложно сделать.       — С чего бы вдруг мне для тебя что-то делать? — Кагеяма ударяет по столу, Хината подпрыгивает от страха, и в любой другой ситуации это заставило бы Тобио притихнуть, но он завёлся. Он сдерживал злость с самого того момента, как они сели в машину и рыжий стал его отчитывать, будто тот маленький ребёнок, а не его парень. И теперь он выпускает её, и её очень, очень много. — Я тебе что, псина что ли, чтобы выполнять всё, что ты хочешь?! Да кто ты такой, чтобы я для тебя хоть что-то, блять, делал?!       — Я твой парень, и было бы неплохо, если бы ты тоже хоть иногда вёл себя как он, а не как депрессивное, обиженное жизнью чмо! Мамочка в детстве не любила?! Ну так сходи, поплачься ей, накричи на неё, а моих друзей не трогай, ублюдок! Они тебе ничего не сделали! — Если кто-то когда-то думал, что Хината не может быть жестоким, то он не прав. Шоё умеет нажимать на все болевые точки сразу, делая Тобио так больно, что он начинает шипеть, извиваться, пытаться выбраться из этой боли, словно животное, загнанное в угол.       — Тебе до твоих друзей дела больше, чем до меня! — Кагеяма хватает первую попавшуюся под руку вещь, – яблоко из корзины с фруктами, – и кидает его на пол со всей силы, с такой одурью, что оно разлетается во все стороны, пачкая белоснежный диван своим соком.       — Кто бы говорил, — Хината фыркает, облокачивается спиной о столешницу и смотрит в окно. Кагеяма знает, что это значит – Шоё сдерживает слёзы, и его это бесит. Он ненавидит, когда люди плачут, и он презирает плачущего Хинату. — Тебе сложно ради меня даже на свадьбу сходить. — По розовой, веснушчатой щеке скатывается одна слеза за другой, и Тобио громко цокает.       — Только не реви, как девчонка. Ты знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь.       — Да мне насрать, знаешь ли! — Хината снова кричит, но по его лицу текут слёзы, их много и, – Тобио не сомневается, – они горячие и обжигают кожу. — Почему бы мне не плакать, когда на то есть все причины?! Ты ведь не хочешь быть моим плюс один! Блять, отношения – это ведь всегда плюс один, а я тебя целый месяц уговаривал пойти со мной, как собака бегал с этим блядским приглашением, будто бы это так сложно, надеть смокинг и посидеть один вечер тихо! — Шоё кидает руку назад, показывая на холодильник, где висит листочек с приглашением, и Кагеяма вздрагивает, вспоминая, сколько раз Хината сосал ему, лишь бы тот согласился пойти. — Ты хоть представляешь сколько людей были бы рады пойти со мной?! Атсумо приглашал меня три, − три, блять, − раза! Но я вцепился в тебя, словно ты последний, − сука, − человек на этой тупой земле, потому что я люблю тебя, и мне хочется провести этот день с тобой!       Кагеяма фыркает, отворачиваясь, пытаясь успокоить чувство вины внутри. Скрещивает руки на груди, недовольно смотрит на улицу, где накрапывает лёгкий дождь. Как-то слишком по-киношному – люди ссорятся, на улице дождь, ночь и холодно. Смешно и противно.       — Ну так с ним бы и пошёл бы, раз так хочешь.       — Ты так ничего и не понял, Тупогеяма, не так ли? Мозгов, как у курицы.       Хината всхлипывает, и Тобио огрызается, сам не зная, на что именно: на режущие душу всхлипы или на обидные слова:       — Заткнись!       Но Хината продолжает. Продолжает, с особой жестокостью. За все эти годы ему ещё так и не удалось довести Тобио до слёз, зато сам он плакал почти каждый раз, и в такие моменты, как сегодня, ему просто хотелось знать, что другому мужчине тоже больно, что не он один сейчас купается в адском огне.       — Конечно, тебе ведь ни до кого дела нет. Я думал, ты изменился, а ты такой же Король, каким и был, может, даже хуже. Говоришь, что любишь, но ты не хочешь пойти со мной на свадьбу, не хочешь проводить со мной время. Тебе дела до меня нет!       — Это не так, и ты это знаешь, — Кагеяма произносит это сквозь зубы, сжимая кулаки, потому что внутри всё сжимается от боли, и он отчаянно пытается удержать потоп внутри себя. Да, в голове всё переёбано, но он не станет плакать перед этим рыжим придурком.       — А как тогда?! Давай, расскажи мне! Почему ты не хочешь идти?! — Хината наседает, говорит громко и зло, слёзы застлали всё лицо, и он подходит к Тобио так близко, что в секунду чувствует всю его ярость и желание разнести что-нибудь в дребезги. Но это не пугает Шоё, потому что он любит Кагеяму даже такого, даже когда тот в состоянии уничтожить весь мир, но при этом ни за что не тронет Хинату. Тобио уничтожает миры ради Шоё, зачастую даже себя самого, но никогда не Шоё. — Почему ты готов бросить меня?!       — Потому что я знаю, что не смогу сдержаться! — Кагеяма кричит, ему больно, но он не отстраняется, не отходит ни на сантиметр в сторону, но и ближе не подходит. Стоит, нависает над рыжим, кричит ему прямо в лицо так, что горечь летит прямо на веснушчатые щёки парня. — Я сделаю что-нибудь не так и мы снова поссоримся, прямо как сейчас! А я… — он тяжело выдыхает, опуская голову вниз, закрывая путь к глазам копной чёрных волос. — я ненавижу ссориться с тобой.       Хината застывает. Смотрит на своего парня и, кажется, даже слышит, как внутри него бурлит боль. Внезапно он ощущает всю ту боль от ссоры и внутри себя. Не от обиды, которая, несомненно, всё ещё была где-то там внутри, а от того факта, что прямо сейчас они орали друг на друга, как бешенные собаки, норовили разорвать в клочья, уничтожить и вытравить из себя не только обиду, но и человека, которого отчаянно любили. И он знал, это неправильно.       — Правда? — Шоё выдыхает эти слова прямо в смольно черную макушку, дышит прерывисто и нервно, ожидая, что Кагеяма вот-вот посмотрит на него, и они смогут всё исправить.       — Конечно, — Тобио горько усмехается, пару минут смотрит в пол, цепляясь за штанины собственных брюк, а потом всё же поднимает глаза на Хинату, но тот не хмурится, не злится, как это было всего пару минут назад. Он волнуется. И это то, о чем говорил Кагеяма – эмоции парня меняются так быстро, что за ними не поспеть. — Если бы я мог, клянусь, я бы сделал это. Но я не могу. И я не хочу расстраивать тебя из-за всего этого.       Хината вдруг усмехается. Он отстраняется, взъерошивает собственные волосы и смеётся, громко протяжно, заставляя Кагеяму улыбнуться, а потом рыжий хватает его за грудки, притягивает к себе и целует. Сильно, горячо, жадно, будто бы эта ссора могла раствориться в их поцелуе, будто бы за вереницей громких, грозных слов они могли позабыть, каково это, ощущать чужие губы на себе.       Щёки Шоё мокрые, горячие и очень, очень мягкие. Его мытые волосы пахнут апельсином и сладкой ватой и щекочут острые скулы Кагеямы. А губы Тобио холодные, как всегда, и он не пахнет почти ничем, кроме обычного мыла и чего-то, напоминающего океан. Хината чётко ощущает, как злость и обида медленно испаряются из тела его парня, как он сначала недоверчиво, а потом очень быстро расслабляется в маленьких, хрупких руках, и вот ладони Тобио уже притягивают талию Хинаты к себе, прижимает как можно сильнее, будто бы в этот раз и впрямь поверил, что тот может уйти. Глупый, глупый Кагеяма, Шоё никогда не сделает чего-то подобного.       Хината чуть-чуть отстраняется, его вздёрнутый маленький носик всё ещё касается острого носа Тобио. Они дышат одним воздухом, выдыхают его и тут же вдыхают обратно, смотрят друг на друга пристально, внимательно, изучающе и как-то по-особенному счастливо.       — Ненавижу, когда ты так делаешь, — выдыхает Шоё, закрывая глаза и прикасаясь собственным лбом ко лбу Тобио. Его руки перестали держать ворот рубашки возлюбленного и перешли к шее, которую теперь очень аккуратно и нежно поглаживали.       А Кагеяма улыбается. Хитро и немного демонически, будто бы этого и хотел. Не хотел, конечно нет, и всё, что он сказал, было чистой правдой, но такой переменчивый и добродушный характер его парня был как нельзя кстати сегодня. Руки Тобио медленно опускаются на бёдра Хинаты, он поглаживает их, опускается чуть ниже, потом снова поднимается, а глаз не отводит от своего зажмурившегося солнца. А потом резко сжимает ягодицы Шоё, перекатывает его так, что теперь рыжий припёрт спиной к столу, а сам Кагеяма нависает над ним. Хината на секунду испуганно расширяет глаза, но тут же хитро улыбается, будто соглашаясь с тем, к чему всё медленно идёт, обвивает руки вокруг шеи брюнета и откидывает голову назад, улыбаясь, когда Тобио наклоняется к его уху и очень нежно шепчет, касаясь горячим дыханием шеи:       — Как делаю?       Хината не отвечает. Во всяком случае, по началу. Он только достаёт рубашку из брюк своего парня и проникает тёплыми ладонями под ткань, начинает поглаживать подкаченное тело, переходит с позвоночника к широкой груди, к плечам и кубикам пресса. Он специально задевает пальцами соски, но не уделяет им достаточно внимания, чтобы мужчина мог насладиться ожиданием. И только когда Кагеяма легко прикусывает мочку раскрасневшегося уха, Хината пищит и, наконец, отвечает:       — Делаешь мне больно, а потом говоришь, что любишь.       Тобио тоже не отвечает сразу, будто бы берёт минуту на раздумья. В это время он вновь подхватывает Хинату за бёдра, усаживает прямо на столешницу, приникает губами к шее. Рыжий не теряет времени, обхватывает ногами бёдра своего парня, прижимает выпуклость в тесных брюках к своей промежности и легонько ёрзает на столе, заставляя другого мужчину тихо рычать. И это возбуждает, заставляет желать большего: больше отдачи, больше стонов, больше рыка и криков, как было всего минуту назад, только в этот раз не от злости, а от удовольствия.       Шоё зарывается пальцами в копну волос, перебирает их, ведь знает – Тобио любит это. Он поглаживает кожу, щекочет, а в другую секунду уже оттягивает недлинные чёрные пряди, щипает, царапается, и это заставляет новую волну удовольствия пройтись по твёрдому стволу в штанах Тобио, ударяясь прямо в член Хинаты. Кагеяма не ждёт, не гуляет руками, как это делает Шоё, а резким движением разрывает рубашку рыжего. Пуговицы разлетаются во все стороны, ударяясь о столы, прокатываясь по нему, падая на пол с каким-то оглушительным звоном в тишине ночи. И Кагеяма полностью отдаёт себе отчёт в том, что из-за этого Шоё завтра придётся надеть не белую, а нежно-розовую рубашку, и, пожалуй, будет интересно посмотреть, как тот будет оправдываться перед друзьями, почему ещё вчера только купленная рубашка уже сегодня оказалась в помойке.       Тобио настойчиво укладывает Хинату на стол, делает то, в чём сам рыжий ему отказал – прижимается губами к одному из сосков. Сначала он легонько его облизывает, ждёт реакции, но её не последовало, тогда он недолго, всего секунду сосёт его, и вот уже тогда с губ Шоё слетает первый, неуверенный стон. Кагеяма улыбается, трогает пальцами другой сосок парня, крутит его в пальцах, сильно сдавливает, заставляя рыжего скулить от боли, и на это тут же склоняется над ним, аккуратно обдаёт раскрасневшуюся кожу горячим дыханием и вбирает её в себя, одновременно и посасывая, и полизывая. Тобио проводит языком вокруг соска, потом по самому его кончику, потом полностью, и тут же начинает посасывать. Его живот, склонившись над Хинатой, касается разгорячённого члена, и Кагеяма про себя отмечает, что чуть-чуть пьяный, после ссоры разгорячённый Шоё – это также очень пошлый Шоё.       Когда Хината уже извивается под ним, когда начинает хвататься за спину, плечи и волосы, скользить ими по всему телу сразу, Кагеяма отстраняется. Он недолго смотрит на свою разгорячённую, возбуждённую жертву сверху вниз, торжествующе и так, как охотник смотрел бы на свою добычу, – властно, жадно, удовлетворённо, – и только после этого произносит:       — Разве я сказал, что люблю тебя?       Хината поднимается на локтях. Секунду смотрит немного недоумённо, будто бы его это и впрямь задело, но если Тобио думал, что так просто победит – то он сильно ошибался. Шоё тоже улыбается, поднимает колено и проводит им прямо по горячему члену соперника. Кагеяма на секунду зажмуривается, челюсти напрягаются, и он изо всех сил старается не застонать от удовольствия. А Хината продолжает. Стопой он сильно надавливает на головку, потом нежно проходится пальцами по стволу, поглаживая почти невесомо. Улыбается на картину, представшую перед ним: Кагеяма, пытающийся сдержать свою властную натуру, которая уже готова развернуть нападающего к себе спиной и оттрахать, жёстко и бескомпромиссно, – это очень горячий Кагеяма.       — А разве это не так?       Хината улыбается, убирая ногу, намекая на то, что шанс всё исправить у Тобио ещё есть, но тот непоколебим. Он тяжело выдыхает, это смахивает на звериный рык. А потом окидывает оценивающим взглядом раздвинутые ноги перед ним. Тот факт, что они всё ещё в штанах – удручает, но вид того, как член Хинаты безуспешно пытается прорваться сквозь ткань штанов – возбуждает. Кагеяма кладёт большую ладонь на внутреннюю часть бедра, проводит ей медленно вверх, застывает в сантиметре от яиц парня, задерживается там на секунду и тут же опускается вниз. Шоё скулит. Закидывает голову назад, закусывает губу и скулит, как щенок, но очень-очень тихо, сжимая кулаки, не желая проигрывать. А Тобио, довольный эффектом, желает усугубить положение возлюбленного. Он так же медленно, как и раньше, ведёт вверх, достигает яиц, но вместо того, чтобы остановиться, как в прошлый раз, он быстрым мазком руки проходится прямо по ним, заставляя член в тесных штанах нападающего дёрнуться, и тут же переходит на другую ногу, также медленно проходится по ней.       Коленки Хинаты дрожат, они слишком высоко над землёй, и он скулит, отчаянно и безнадёжно, уже не пытаясь сдерживаться. Кагеяма делает так несколько раз и каждый раз доволен успехом, словно чеширский кот, пусть в душе он точно ворон. С таким же оценивающим взглядом он несколько раз проходится кончиками пальцев по члену рыжего, но лишь кончиками, чтобы касание это было невесомым, оставалось желанным, потому что было неполным. И только запечатлев эту картину в своей голове полностью, он, наконец, также задумчиво произносит, будто бы всё это время и правда задавался вопросом, каковы его чувства к лежащему напротив, извивающемуся от любого порыва ветра парню:       — Ну, ты мне скорее друг или… даже не знаю, младший брат?       Кагеяма отдёргивает руку, ожидая, что же предпримет дальше парень. Шоё долго лежит, тяжело дыша, пытаясь привести дыхание в норму, в порванной рубашке, с красными щеками и слегка вспотевшим лбом, к которому прилипают локоны. Его штаны чуть-чуть мокрые, он всегда быстро возбуждается и быстро кончает, но сегодня он заставит Тобио кончить первым.       Хината ловко спрыгивает со стола и легко произносит:       — Разве братья делают так?       А потом садится на колени и проходится всей длиной языка по ткани, облегающий твердый ствол Тобио. Кагеяма стонет, и Шоё доволен эффектом. Несмотря на то, что именно он сейчас стоит на коленях, он смотрит на брюнета властно, так, как победители смотрят на проигравшего. Хината был в отношениях с Тобио уже очень, очень долго и всё это время он смотрел на парня снизу-вверх, а потому за годы научился тому, как, даже будучи ниже (иногда на голову, а иногда и на добрых полметра, стоя на коленях), оказаться сверху.       Хината проходится языком по головке, прямо по мокрому пятну на штанах, и уже сейчас ощущает горечь на кончике языка. Кагеяма не успевает даже сделать вдох, как Шоё обхватывает головку прямо через ткань губами, мочит одежду ещё сильнее, портит её к завтрашнему приёму так же, как Тобио испортил его рубашку. Хината отменно сосёт. Он посасывает член даже через ткань так, будто бы это леденец, Кагеяма понял это ещё в тот день, когда купил своему парню мороженое. Может, они тогда ещё даже не встречались, но Тобио знал в тот день, что сделает всё, чтобы поставить этого строптивого мальчишку перед собой на колени. Делать ничего и не пришлось, Хината всегда радостно сам вставал напротив ширинки парня и долго, иногда даже слишком долго мучает его.       Хината отстраняется, проходится языком сначала по стволу, потом по головке, сжимает в руках яйца, перебирает их, перекатывает. Каким-то удивительным образом ему даже удаётся найти уздечку через плотную ткань, и он проходится длинными пальцами по ней. Кагеяма рычит, стонет, слегка покачивается и, наконец, не выдерживает:       — Ну хватит, Шоё, — он выдыхает это. Получается слишком сексуально, особенно если учитывать, что по имени он возлюбленного редко называл. Кагеяма тяжело дышит, хватает ртом воздух, цепляется длинными пальцами за волосы. — Возьми его уже.       Хината ухмыляется, но от своего дела не отвлекается. Делает лишь короткую передышку:       — Скажите это, Кагеяма-семпай.       А потом проходится языком по всей длине возбуждённого члена, который, казалось, вот-вот был готов кончить. Тобио отвечает не сразу, но не потому, что не хочет проигрывать, – он знал, что оказался в дураках с самого того момента, как Шоё надел эти слишком облегающие брюки, – а потому, что дышать совсем уж нечем. Хината не прекращал своей изощрённой пытки ни на секунду, будто бы его губы и щёки совсем не уставали, будто ни мышц, ни нервных окончаний у него не было. Но Кагеяма всё же произносит это, надрывисто, тяжело, томно:       — Я-я… люблю тебя, Хината Шоё.       — Как друга? — Причмокивая, не отрываясь от головки, спрашивает рыжий.       — Как ебанного будущего мужа!       Хината довольно ухмыляется. Он часто заставляет Кагеяму говорить это, потому что любит слово «муж». Такое простое, тоже из трёх букв, как имя Шоё, и из уст возлюбленного оно звучит прекрасно. Но ещё лучше оно звучит, когда Тобио возбуждён, когда готов прямо сейчас побежать в ювелирный, организовать свадьбу, найти священника и свидетеля, лишь бы только Хината взял его член в рот.       И Хината повинуется.       Он слегка отстраняется, убирает тыльной стороной ладони слюни с губ и приступает к ремню на поясе Тобио. Аккуратно берёт в зубы тонкий кожаный ремешок и тянет его, тянет, возможно, специально задевая подбородком разгоряченный хуй брюнета. Тот шипит и чертыхается.       — Блять, быстрее, Хината!       — Не торопи меня, Яма, иначе волшебство момента будет безвозвратно утеряно.       Кагеяма хочет спросить, какое нахер волшебство момента, но, если честно, голос Хинаты с его ремнём в зубах слегка меняет прерогативы, и брюнет терпит. Шоё удаётся расстегнуть ремень в буквальном смысле без рук. Его ловкий язычок поддевает пуговицу, а зубы хватают ширинку, и она очень медленно, плавно, едет вниз, и тут Хинате даже не приходится притворяться – подбородок как-то сам собой вечно задевает хуй Тобио.       Штаны падают вниз, но Шоё не спешит прикоснуться к желанному органу, а сначала проходится тонкой цепочкой поцелуев по резинке трусов. И Кагеяма не выдерживает, сам тянет боксёры вниз и засовывает член в рот к любовнику. Хината только смеётся. Смеётся с его хуём во рту. А потом тут же возвращает себе инициативу и начинает двигаться. Сначала медленно, потом быстро. Он сужает губы у самого основания, у самого паха, и слегка расширяет у головки. Он проходится языком по уздечке, у дырочки, которая не перестаёт поставлять капельки спермы в его рот, у самых яиц. Хината очень старательно сосёт головку, а потом заглатывает весь ствол разом, засовывая по горло, играясь языком прямо так, внутри.       И Тобио неустанно стонет. Уже слишком громко, слишком бесстыдно, чтобы не обратить на это никакого внимания. Он очень редко толкается бёдрами в рот парня, потому что Хината и без него неплохо справляется с задачей, но, когда рыжий берёт короткую передышку, Кагеяма не терпит этого – взялся за дело, доводи до конца. Он хватает Шоё прямо за волосы и заводит свой хуй так глубоко, что мальчику в пору бы закашляться, но он только улыбается, будто бы его горло – бездонное. Может, так оно и было, ведь он уже годами тренировался на длинном члене Тобио.       Кагеяма кончает быстро, изливается в рот с завидной страстью. Спермы в этот раз так много, что она стекает по уголкам рта нападающего, но тот не спешит отстраняться. Тобио, как обычно, делает несколько последних толчков самостоятельно, а потом облокачивается о столешницу, тяжело дыша, поправляя вспотевшие волосы. А Хината так и продолжает стоять – на коленях, с каплями спермы, стекающими по подбородку, с чуть-чуть красными губами. Он облизывается, но белые капли так и застывают на подбородке, капают на штаны и рубашку – похоже, брюки тоже придётся завтра надеть другие. И Шоё улыбается, хитро, заговорщицки, потому что знает, что будет дальше.       Тобио не ждёт. Ни секунды не медлит. Хватает Хинату за руку, кидает его на стол животом, рывком расстёгивает штаны, снимает и откидывает их куда-то в сторону. Застывает всего не секунду, разглядывая розовую кожу на спине, пару шрамов, кучу родинок, взглядом неустанно спускаясь вниз, где его ждёт мясистая попка. Он улыбается, он ликует, он чувствует, что теперь он может просить у Шоё всё, что захочет. Но он не делает этого. Вместо этого он проводит рукой от яиц до самого ануса, и Хината дрожит всем телом. Его коленки дрожат, тело норовит упасть, но Тобио вовремя цепляется пальцами за костлявые бёдра, недовольно цокает языком и тут же опускается на колени, начиная сосать дырочку. Времени идти за смазкой нет, как и желания, а Шоё вряд ли понравится, если Кагеяма использует в качестве неё их последние яйца (опять). Потому он не скупится на слюну, использует её много, языком поглаживает часто, но гораздо больше посасывает, расслабляя колечко так, как умеет.       Хината скулит. Протяжно, громко, так, как всего пару минут назад скулил сам Тобио. В отличие от своего возлюбленного, Шоё настойчив и активен: он много ёрзает задом, самостоятельно подставляя наиболее чувствительные места, много говорит, просит, советует, и Кагеяма открыт к каждому слову парня. Он слушает внимательно, при этом не отвлекаясь ни на секунду. Но, по большей части, советы ему не нужны, как говорил Хината: «Тобио так же хорош в постели, как и на площадке, а значит – великолепен во всём одинаково».       Кагеяма не тратит на это занятие слишком много времени в основном из-за Хинаты – тот уже через пару минут начинает буквально умолять его войти, и Тобио решает не мучить ни себя, ни Шоё, перед которым ему правда нужно было извиниться за своё ужасное поведение. Он подставляет член прямо к проходу, чувствует, как Хината начинает самостоятельно пытаться насадиться на него, но ничего не выходит, и Кагеяма делает всё сам. Входит сначала только головкой, Хината начинает скулить, и Тобио тут же опускается к нему – обвивает руками талию, целует спину. Он откидывает длинные золотисто-медные патлы в сторону и целует шею, уши, щёки – всё, что только попадётся на пути, лишь бы отвлечь парня от боли.       — Прости, надо было получше подготовить тебя.       Кагеяма уже много лет трахает Хинату, а потому каждый раз, когда мужчина испытывает боль во время секса – связующий винит себя. Он должен был бы уже научиться, и он научился. Просто иногда он нетерпелив. Иногда он любит побеждать. Иногда он любит брать всё и сразу, без остатка. Но Хинату он любит больше, и делать ему больно – это извращение чистого вида, за которое он, если бы мог, просил Цукишиму каждый раз бить себя по лицу. В общем-то он даже так пару раз делал.       Но сам Шоё никогда не винил Тобио, а потому, когда он слышит, что мужчина начинает извиняться, в секунду растеряв всю свою напускную уверенность, сам толкается на член, вводя его в себя полностью. Кагеяма замирает от удовольствия, Хината под ним толи мурлыкает, то ли урчит, хотя в душе он тоже всегда был вороном. И Кагеяма улыбается, хищно и кровожадно. Он выпрямляется и тут же начинает толкаться, сначала медленно, но быстро его темп становится более привычным, более частым и, пожалуй, слегка жёстким. Он сжимает бёдра Хинаты сильно, так, что, несомненно, назавтра останутся синяки и будут там ещё неделю. Его яйца бьются о разгоряченную кожу, потную и липкую, хлопки разносятся по всей квартире, если не по всему зданию, а крики Шоё становятся всё более и более громкими.       Они больше не сдерживают себя, и Кагеяма готов поклясться, что слышит недовольные стуки в дверь, требующие прекратить беспорядочную, грубую еблю в такой час. Но никто не слушает гомофобную соседку, никто на неё даже внимания не обращает, когда Тобио так удобно пристроился сзади Шоё и ебёт его изо всех сил.       Хината кричит, срывая голос, и завтра ему в срочном порядке придётся пить горячий чай с мёдом, чтобы восстановить способность говорить, потому что, если не сработает, придётся с красными щеками объяснять причину внезапной болезни. Шоё цепляется пальцами за стол, за полотенца, кусает кулак, чтобы не так сильно кричать, но ничего не выходит, как и всегда. Он сбрасывает на пол корзинку с фруктами, салфетки, солонку и перечницу и даже не думает сейчас о том, что вообще-то это плохая примета – рассыпать соль. Хотя он уверен, что рассыпать соль в порыве страсти – точно должно означать что-то хорошее.       А Кагеяма рычит. Он цепляется пальцами за кожу Хинаты и совсем неважно, где именно: за задницу, за талию, за плечи, руки или бедра – он касается в буквальном смысле всего, будто бы хочет ощутить возбуждение возлюбленного везде, в каждой клеточке его тела. Тобио закрывает глаза и тут же открывает их, он смотрит на копну растрёпанных волос Шоё и готов завтра всё, что угодно сделать, лишь бы убедить парня не причёсывать их, лишь бы тот пошёл на свадьбу хоть с какой-то отметиной Тобио на себе.       Отметины, точно!       Кагеяма вспоминает про них совершенно неожиданно и тут же склоняется над телом Шоё, оставляя много-много поцелуев, которые иногда переходят границы. Он знает, что Хината будет ругаться, если засос останется на видном месте, а потому Тобио старается ограничиться только спиной и, возможно, чуть-чуть плечами. Но это сложно, хочется, чтобы все видели – Шоё принадлежит кому-то, его нельзя трогать, иначе можно и впрямь выйти из драки с парой переломанных костей. А потому, когда Хината недовольно мычит, когда губы Кагеямы касаются шеи, тот не обращает на это внимания, только толчки становятся резче и чаще, чтобы рыжик попросту забыл о чём-то другом. И это срабатывает – Тобио оставляет несколько желанных засосов прямо на шее, а Шоё быстро кончает, изливаясь прямо на обеденный стол.       Кагеяма кончает спустя пару минут прямо на спину Хинаты, пачкая и без того испорченную рубашку в сперме. Шоё не ждёт, тут же притягивает парня к себе, увлекая в поцелуй. Тобио не против. Тобио любит поцелуи гораздо больше, чем ссоры.

***

      Хината стоит перед зеркалом, легко касается пурпурно-синих пятен на своей коже, когда Кагеяма, вытирая голову полотенцем, заходит в комнату. На улице солнечно, тепло проникает внутрь через открытое окно, утренняя свежесть летит вместе с запахом дождя. Тобио потягивает свой утренний отвратный кофе из большой кружки, одновременно курит сигарету и читает новости из своего спортивного журнала. Всё выглядит идеально, всё выглядит так, как Шоё о том мечтал долгие годы. И Хината улыбнулся бы, если бы не эти отвратительные синяки на его коже.       — И что мне теперь с этим делать?! — Парень устало вздыхает, вскидывая руки вверх. Он попробовал уже три разных рубашки (даже ужасную синюю в клеточку, принадлежащую, видимо, Кагеяме-лесорубу из прошлой жизни, потому что другого объяснения этому убожеству в гардеробе своего парня он найти не мог), но ни одна из них не закрывала эти противные засосы. И Шоё просто не знает, что делать. — Просил же сотни раз, не делай так.       Кагеяма отрывает глаза от газеты с уже поднесённой ко рту кружкой и вдруг застывает, будто бы всё это время был уверен, что Шоё обращается не к нему. Тобио пытается скрыть улыбку, но не получается – эти отметены на теле Хинаты исправно возвращают во вчерашний вечер, который, на удивление, запомнился брюнету вовсе не крупной ссорой.       — Прости, — неуверенно произносит Тобио, всё ещё прокручивая некоторые из самых ярких картинок вчерашней ночи. — Ты выглядел так сексуально, я не удержался.       — Не удержался он, — бубнит себе под нос Шоё, снимая с плеч рубашку, кидая её на стул к остальным – бесполезным и слишком цветастым. — А мне теперь что делать прикажешь?! Так идти? — Он зыркает на парня в полотенце через отражение в зеркале и злится ещё больше, когда видит, как тот самозабвенно улыбается.       — Ну, они тебе идут.       — Ой, да заткнись ты!       — Ладно, ладно, не кипятись, — Тобио смеётся, отрываясь от газеты. Он отходит от стола, на котором всё ещё остались некоторые отметины вчерашней ночи (например, пятна яблочного сока, которое он бросил на пол в порыве злости – и это ему не нравится), и направляется к креслу, по которому Хината разбросал варианты различных рубашек. Смотрит, разглядывает, настороженно. — Не волнуйся, я разберусь с этим. Придумаю какую-нибудь байку – времени много ведь.       Кагеяма кивает на шею возлюбленного, и Хината смотрит настороженно, но с каплей надежды в глазах. Прямо как было в детстве – ничего-то у них не изменилось.       — Ты… ты пойдёшь на свадьбу?       — Ну, конечно, — Кагеяма хмурится. Конечно, он не собирался бросать своего парня одного в такой важный день. Ну, во всяком случае с самого того момента не собирался, как тот объяснил ему, почему это так важно. — Я не оставлю тебя наедине с этим Атсумо. Мы с ним ещё поговорим о тех трёх приглашениях.       Хината недоверчиво хмурится.       — А ворчать ты будешь?       Кагеяма тяжело вздыхает, понимая, что не может дать такого обещания. А потому смотрит на Шоё самыми своими большими, самыми честными глазами:       — Я постараюсь изо всех сил не делать этого.       Хината как-то хитро улыбается в ответ, и Тобио готов поклясться, что прямо сейчас его сердце выпрыгнет из груди.       — А если я пообещаю ещё одну такую ночку?       Кагеяма ничего не отвечает. Он разворачивает Хинату лицом к зеркалу, обнимает его сзади, кладя голову на плечо, и тихо-тихо произносит, так, чтобы только Шоё слышал его слова:       — Я и без секса сделаю всё, что в моих силах.