Нервы

      Ревность.       Цукишима не был уверен, что знает, что это такое.       Точнее правильнее будет сказать, он никогда не ощущал ничего подобного. Конечно же, Кей знал определение этого слова, видел подобное в фильмах и даже читал в книгах (иногда он любил почитать французские романы, что с того?). Он знал, что это что-то, что испытывают люди, когда сильно любят, когда боятся потерять. Отсутствие этого чувства у себя мужчина объяснял тем, что в общем-то никогда не страдал от заниженной самооценки, а значит не боялся, что его партнёр легко сможет найти кого-то получше. Возможно, Цукишима иногда был уверен, для Ямагучи он – идеал, бог в обличии человека, а ни один дурак (даже сам Хината Шоё) не уйдёт от бога, ради какого-то идиота.       В их паре ревностью страдал как раз Тадаши, а Кей неустанно терпел эти истерики с присущими ему спокойствием и холодностью. У кого были проблемы с самооценкой, так это у Ямагучи – вот он всегда боялся, что Кей уйдёт, бросит его, оставит совсем одного, потому что встретит кого-то более талантливого, более красивого, более интересного, умного и кого-то, кто не дружит с придурками вроде Хинаты, Нишеноэ или Кенмы. Если честно, причины этих опасений Цукишима не понимал, но принимал, как факт. Будто бы привык к тому, что раз в месяц с неба исправно капают капли, а точнее они текут по веснушчатым щекам, падая с подбородка на чёрно-оранжевую форму. И Кей справлялся с этим так же спокойно, как люди справляются с дождём. Вы ведь не кричите на небо, когда то проливает на вас тонны воды, верно? Вы достаёте из сумки зонт, открываете его и улыбаетесь хмурым, томным, но очень красивым облакам, радуетесь редкой прохладе. Вот и Кей всегда только молчаливо обнимал Тадаши, позволяя тому испачкать только постиранную форму в слезах и соплях.       Цукишиме не нравилось, когда Ямагучи было больно, но прекращать он не собирался.       Возможно, это было неправильно, но ему нравилась ревность. Было в ней что-то очень-очень горячее, что согревало сердце, заставляло внутренности скрутиться в плотный узел, и голову покрыться лёгкой дымкой. Кею нравилось, когда Ямагучи кричал, когда злился, когда обижался, когда неуверенно подходил к своему парню, теребя край рубашки, безуспешно пытаясь обратить его внимание на себя. А блокирующий не обращал. На зло кидал короткий, невесомый взгляд краем хитрых глаз и продолжал разговор, как ни в чем не бывало. Уходил не сразу, отзывался только раза с третьего, нарочно игнорировал сообщения и пропускал звонки. И любил, – боже, как он любил, – отвечать на сообщения друзей прямо при Тадаши, отправляя смайлики, которые ненавидел всеми сердцем и душой, которые никогда не отправлял Ямагучи. Нарочно улыбался чуть шире обычного, сообщал о планах с кем-то другим, иногда по-садистски громко и слишком увлечённо рассказывал о последней совместной тренировке, на которой Тадаши не присутствовал.       Цукишима был мудаком, и он это знал. Презирал себя за каждое такое действие в сторону Ямагучи, но не мог остановиться, ведь всё его отвратительное поведение окупалось в ту же секунду, когда он видел грустные глаза парня напротив, когда видел, как тот терялся, смущался, и в такие моменты Кей буквально физически мог ощутить горе, окутавшее парня. Блокирующему оставалось только гадать, сколько ночей Тадаши вот так проплакал в подушку, боясь потерять блондина, которого знал большую часть своей жизни. А Цукишима только подливал масло в огонь, делал больше, чаще, грязнее и поганее, потому что отчаянно жаждал момента, когда Ямагучи взорвётся, наорёт на него, позволит себе разреветься прямо напротив него и вцепится в новый свитер тонкими, длинными пальцами.       Кей не был садистом. Он не любил видеть Тадаши разбитым (ну, может быть, совсем чуть-чуть). Что он по-настоящему любил – это чувствовать себя нужным. И, наверное, он выбрал для этого неправильный путь, блондин не был глупцом или козлом, чтобы отрицать что-то подобное, но остановиться не мог. В конце концов, может, он и был симпатичнее, чем Ямагучи, но лучше был именно конопатый. Если бы только кто-то подобрался к этому парню поближе, если бы осмелился остаться чуть-чуть подольше, узнать его получше, он бы точно влюбился.       Тадаши был солнцем. Тадаши был летним днём. Тадаши был глотком свежего воздуха. Он был самым вкусным пирожным в пекарне, самым сладким напитком в баре, опьяняющим и согревающим, успокаивающим душу. Он был оазисом в пустыне, был тёплой юртой на Северном Полюсе. Ямагучи был самой старой и самой любимой книгой на полке, самым захватывающим и загадочным сюжетом для фильма.       Тадаши был сердцем, большим, бьющимся быстро, жадно, гордо и непреклонно. Он был заботливым сердцем, волнующимся и беспокойным, таким, которое на всё способно, лишь бы Кею стало лучше – прийти в три ночи, когда у того случались приступы панической атаки, чтобы обнять, помочь вновь заснуть и просидеть так в одной позе, не двигаясь, до самого утра, лишь бы возлюбленный не проснулся; захватить ещё одно бенто, приготовленное самостоятельно, где каждый овощ был вырезан в форме динозавра, чтобы Цуки не забыл нормально поесть; бинты и пластыри принести, дабы перевязать пальцы блокирующего после особенно сложной тренировки; сходить вместе в музей, хотя совсем не любил динозавров, и на концерт редко приезжающей в город группы.       Ямагучи особенный, но всё внимание всегда получает Цукишима, а всё потому, что он попросту симпатичнее. (Какое отвратительное слово, но Кею нравилось вертеть его на языке, подставлять к разным словам, образовывать предложения и словосочетания, то ли пытаясь понять его значение, то ли оценить по достоинству, как ярлык, который люди на него неустанно вешали).       Это не повод гордиться. Это ни плохо, ни хорошо. Это просто факт.       Кей, к сожалению или к счастью, просто больше подходит под описание «красавца» по версиям женских журналов. И в этом нет ничего такого, потому что точно по такой же логике Кагеяма – симпатичнее самого Цукишимы, а Куроо вообще опережает их всех сразу. Красота, конечно же, относительна, и всё же в разные времена всегда был разный её стандарт. Например, лет сорок назад, в лихих 80-ых, Ямагучи, наверное, был бы эталоном, а Кей – просто неприметным ботаником рядом с ним, на которого самый популярный мальчик класса обратил своё внимание. Но времена меняются, и в паре всегда должен быть кто-то один – признанный красавчик, а второй – непризнанное солнце, ради которой первый готов убить.       Так ведь всегда бывает. Это просто факт, странно, что Тадаши так на него реагирует. Вот Хината тоже, объективно, второй тип, а Кагеяма – его красавец, который бегает от парней и девушек, как курицы бегают от фермера, желающего приготовить на ужин семье жаркое. Единственная разница между Ямагучи и Шоё заключается в том, что последний – общительный, шумный и радостный, его солнечную натуру сложно не заметить, вот Кагеяме и приходится пасти своё солнце, которое так необдуманно растрачивает свои лучи на всех, заставляя влюбляться в себя снова и снова. Тадаши в этом плане гораздо больше похож на Кенму, парня Куроо. Тот тихий, зажатый, возможно, даже чуть-чуть асоциальный. Общается только со своим Тецуро, прилип, как банный лист, цепляется за него, как за спасательный круг. Очень уж напоминает Ямагучи, и в те дни, когда Цукишиме не везёт попасть на внеплановое свидание Куроо и Кенмы, он всегда неизменно вспоминает про своего Тадаши.       В общем дела обстояли именно так: Ямагучи часто ревновал, бился в истериках, плакал и проклинал своего парня, а Цукишима – нет. Потому что это не в его характере, не его стиль, совсем ему не подходит, потому что Тадаши больше никому не нужен и самому Тадаши никто другой даром не сдался.       Тогда почему же сейчас, стоя в углу комнаты, Кей яростно сжимает стаканчик в руке, не в силах отвести взгляда от своего парня, мило воркующего с кем-то, кого блокирующий даже ни разу не видел прежде?!       Они на вечеринке. Какая-то из сотни тех, что Куроо постоянно устраивает в их новеньком с Козуме доме. Кенма заперся в своей комнате, играя в приставку. После того, как количество празднований «новоселья» перевалило за дюжину, он перестал претворяться, что его это хоть сколько-то интересует. И Цукишима понимает его. Любовь Куроо к громким праздникам и субботам, проведённым в постели с жестким похмельем – удручает, и в такие моменты блондин не уверен, почему вообще дружит с бывшим капитаном Некомы. Просто как-то так сложилось.       Будь воля Кея, он, наверное, так бы здесь и не оказался. Но Ямагучи услышал, что на вечеринку собираются Хината и Кагеяма, которых пригласил Бокуто, которого позвал Куроо. Длинная и сложная цепочка, Цукишима не знает, зачем её запомнил. Тадаши ведь рассказывал, а всё, что говорит Тадаши – он запоминает, даже если это полнейшая глупость. Глупости тот редко говорит, потому, наверное, мозг и не привык отбирать из слов Ямагучи условно «нужное» и «ненужное», как обычно делал со всем, что говорили остальные его знакомые, друзья и коллеги, и запоминает всё подряд. В общем они пришли сюда, потому что конопатый отчаянно хотел увидеться с друзьями. И, может, Цукишима поканючил бы, отказался и зарылся с книгой под одеялом, но у Тадаши выдалась тяжёлая рабочая неделя, и он не хотел расстраивать его ещё больше.       Кей планировал заехать не больше, чем на час. Перекинуться парой слов с Куроо, посмеяться над тем, как Акааши сдерживает неуёмную энергию Бокуто, может, поиграть чуть-чуть в приставку с Кенмой (тот молчаливый, и это не будет неловким, они привыкли друг к другу), может, чуть-чуть пообщаться с Хинатой и Кагеямой (он не признается, что скучал по ним и почти каждый день спрашивал у Ямагучи, как у эти двух педиков дела). Вот и всё. План на редкость простой, и от этого было даже как-то приятно, что не надо выдумывать что-то сложное и изощренное. В конце концов, Тадаши тоже его прекрасно знал и знал, что сегодня Цукишима не в настроении для тусовок.       Но всё сегодня шло не так, и это раздражало!       Вместо вечера в компании своего парня, Кей уже добрых два часа смотрит, как тот общается с каким-то незнакомцем, смеётся и принимает уже не первый коктейль из его рук. И всё бы ничего, Цукишима, может, даже не подумал бы ничего плохого, но этот чертов Осаму просто не отходит от его парня.       Неудивительно, Ямагучи сегодня выглядит потрясно. Волосы завязаны на затылке, в ушах куча серёг, на пальцах, кажется, целый ювелирный магазин и ногти накрашены аккуратным матовым черным оттенком. Рубашка расстёгнута, кажется, до самого пупка, и раньше бы Кей, наверное, даже не обратил бы на это внимания, но сегодня, когда чужие глаза ползают по телу его парня, его это, ой, как злит, а злого Цукишиму лучше никому не встречать.       Осаму пора бы поднять глаза от груди, на которой весит несколько серебряных цепей, но вместо этого он берёт одну из них, приближается к Тадаши так, что у Кея перехватывает дыхание, и рассматривает её, перекатывает на пальцах, улыбается, вызывая у Ямагучи смех. Он забирает стакан у парня, касаясь пальцами бледной кожи конопатого, наливает напиток и вновь передаёт так, что слишком много и слишком часто касается его кожи. Он заправляет длинные зелёные пряди, выпавшие из пучка, за уши, убирает крошки с уголков губ, делает комплименты и поправляет ворот рубашки Тадаши, касаясь самой эрогенной зоны тела, которое принадлежит Кею.       И Цукишима готов поклясться, что если именно это люди и называют ревностью, если то, что он сейчас испытывает, и есть эта блядская ревность, то он больше никогда в жизни не заставит Ямагучи ревновать. Это отвратительно. В горле стоит не ком, а целая гора. Он не может ни дышать, ни глотать, ни двигаться. Даже отвернуться не может. Всё тело сковала ярость, и Кей впервые в жизни чувствует самое настоящее желание ударить кого-то. Он так смеялся над Кагеямой, когда тот сломал нос Атсуме, говоря, что это глупо и ребячливо, а сейчас… сейчас сам не лучше. Ведёт себя как дурак. Хочет забрать Тадаши домой, запереть в высокой башне так, чтобы тот больше никогда не выходил наружу, ни с кем не виделся, жил и дышал только за счет Цукишимы.       Глупо было думать, что никто и никогда не поймёт, насколько Ямагучи замечательный. Глупым был Кей, когда думал, что это продлится вечно, что ревность – это легко и просто, что это мелочно и жалко. Единственное, чем являлась ревность на самом деле – это боль, которая образовывала пожар в его груди, в его запястьях и даже глазах. А Цукишима терпеть не мог жар.       В тот момент, когда Осаму и Ямагучи возвращаются с танцпола, разгоряченные и счастливые, Кей не выдерживает. Пожалуй, он ведёт себя как ребёнок, это глупо, эгоистично и очень-очень лицемерно с его стороны, но никто не имеет права даже заикнуться при нём об этом, потому что тут же получит в нос, потому что нет никого в этой комнате, в этом городе, на всей чертовой планете, кто презирал бы сейчас Цукишиму больше, чем он сам. Блокирующий продвигается сквозь толпу, видит, как близнец Мия тащит Тадаши куда-то к столу, взяв его за руку, и Кей рычит. В шуме громкой музыки и постоянных разговоров этого никто не слышит, не обращает внимания, и, если честно, даже сам блондин не уверен, сделал ли он это. Только вибрация в собственной груди даёт понять, что он и впрямь в бешенстве.       Когда Кей подходит к парочке (в голове это звучало ужасно, но прямо сейчас язык не повернулся бы назвать этих двоих как-то по-другому), Тадаши сразу замечает его, улыбается, становится почти таким же счастливым, как всего секунду назад, когда был наедине с Осаму. И Цукишима отдаёт ему должное. Вряд ли прямо сейчас Ямагучи делал это всё нарочно, вряд ли понимал, что бесил своими действиями возлюбленного. В конце концов, раньше Кею всегда было на это плевать, что же происходит сейчас, почему он так зол? Почему бесится ни с того ни с сего? Почему цепляется за руку Тадаши, тянет его на себя, всеми возможными способами пытается дать понять, что этот конопатый гот – принадлежит ему? Почему прожигает взглядом в буквальном смысле незнакомца, который тут же теряется, покрывается румянцем и отшатывается на несколько шагов назад, сразу всё поняв, признавая поражение?       И почему Кей не останавливается на этом?       Почему тут же обнимает Тадаши за талию? Почему зарывается носом в длинные пряди, пахнущие мятой, книгами и цветами? Почему целует в щеку? Почему спрашивает, когда они поедут к ним домой? Почему отпивает из коктейля Ямагучи, не забирая бокал из рук, а наклоняется прямо к трубочке? Почему так настырно гладит его по бедру?       Почему хмурится, когда Тадаши, не обращая никакого внимания на этот цирк чистой воды, на который обернулись все, кто знал Кея, проходя мимо, продолжает беззаботно болтать с близнецом Мия? Почему Цукишима не может поучаствовать в этом разговоре и почему отчаянно хочет это сделать? Он всегда был молчаливым, всегда был себе на уме, всегда слушал и только редко комментировал. Почему же сейчас он хочет управлять разговором? И почему прямо сейчас его так бесит, что Осаму продолжает беззаботно улыбаться, хотя уже понял, что у Тадаши есть Цукишима?..       Кей знает ответ на этот вопрос, просто признаваться сам себе не хочет. Всё дело в том, что сегодня на Ямагучи обратил внимание другой парень. И проблема даже не в том, что Тадаши никогда его не бросит. Не в том, что тот когда-либо давал Цукшиме поводы усомниться в себе или не доверять. И не в том, что Ямагучи был ветренным. Даже не в том, что Кей ненавидел себя, считал, что Тадаши может найти кого-то получше (хотя и такие мысли иногда всплывали в его голове). Дело было в том, что Ямагучи Тадаши – был исключительно его драгоценностью. Никто не имел право на всём этом свете знать так же хорошо, как прекрасен этот человек. Цукишимы Кея должно было быть достаточно и его будет достаточно, чего бы ему это не стоило.       Блокирующий властно берёт Ямагучи за руку, крепко, возможно, даже слишком сильно, чтобы тот не смог убежать; кидает что-то, пожалуй, и впрямь слишком грубое, а потом говорит холодным, строгим тоном, «Пойдём, Ямагучи». И тот трясётся. Цукишима чувствует, как дрожь проходится бесконечной волной по маленькому хрупкому телу, как настроение подающего в мгновение ока меняется с счастливого и довольного жизнью, на испуганное, загнанное в угол, будто бы животное, которое уже знает, что его убьют.       — Цукишима, что не так? — Голос срывается. В шуме праздника он почти не слышен, но Кей уверен, что прямо сейчас он чувствует волны звука всем телом, каждой его клеточкой. Весь он, стоя спиной к Тадаши, ведя его через толпу, тем не менее, полностью сосредоточен, обращен к Ямагучи. И тот боится, будто бы прямо сейчас будет огребать по полной за что-то, чего он не делал. И это не было враньём. Такое происходило уже не в первый раз – Цукишима злился и вымещал это на возлюбленном. — Ты зол на меня?       Кей не то, чтобы был зол именно на Ямагучи. Скорее на всю ситуацию в целом. Но он не поворачивается, не даёт злости выйти наружу раньше времени, при всех, на людях, а продолжает идти вперёд, цедя сквозь зубы:       — Ненавижу, когда ты так делаешь!       — Делаю как?       — Как ты делал весь вечер! — Это Кей произносит слишком громко, слишком зло, слишком ненавистно.       Ямагучи позади сжимается, делается ещё меньше, но пальцами цепляется крепче за большую, костлявую руку. Какое-то время они идут в тишине, музыка неприятно ударяет по ушам, и Цукишима только больше злится, когда на глаза попадаются друзья, пытающиеся его остановить. Он просто хочет остаться с Тадаши один, что, блять, непонятного?!       Цукишима не находит комнату. Злость и ярость переливаются через края чаши, и ему приходится свернуть в первую попавшуюся каморку. Там темно и пахнет чистящими средствами. Места совсем мало, наверное, Кей мог бы отойти от Тадаши на пару метров, но он всё равно бы слышал его учащенное сердцебиение и ощущал горячие дыхание на своей коже. В этой маленькой комнатке слегка жарко, а музыки почти не слышно, будто бы они не закрыли дверь, а оказались в соседнем доме, и Кей отдаёт должное Куроо, который отдал кругленькую сумму за звукоизоляцию в каждой комнате. Тогда это казалось смешным, а теперь – необходимым. Когда каждую пятницу твой дом – это сборище для пьяных спортсменов, только что выбравшихся из университета, звукоизоляция кажется вполне логичным решением, и, если бы не его собственный запрет на приглашение друзей домой, блокирующий, пожалуй, даже установил бы себе такую же. С другой стороны, на все праздники семья Ямагучи исправно навещает их, а не заниматься сексом целую неделю или делать это очень тихо не так уж-то и круто. Похоже, он всё же обдумает эту покупку, но уже сильно позже.       Цукишима тут же припечатывает Тадаши к стенке, облизывает шершавым, горячим языком холодную, раскрасневшуюся кожу, целует и посасывает. И, возможно, он не забывает закрыть защелку. Возможно, есть такая крошечная вероятность, что он оставляет маленькую щелочку − специально.       — Тебе не нравится, что я выпил? Цуки, это была пара бокалов, не волнуйся. Завтра я смогу поехать на выставку, как и обещал. ― Ямагучи жмурится, сжимает кулаки и закусывает губу, чтобы не застонать. Он уже знает, что будет. А будет наказание. Только вот он совсем уж не понимал за что.       Друзья Цукишимы и Ямагучи нередко подшучивали над тем, что места, где трахается их милая парочка – слишком скучные и заурядные. Почему-то в голове каждого из них образ очкарика в свитере, работавшего в музее, всегда ассоциировался с кроватью, диваном или домом в целом. Все они считали Кея неким консерватором, застрявшем в прошлом веке, а тот в ответ только хитро улыбался и впервые в жизни не отвечал на колкость колкостью.       Все они очень ошибались.       Цукишима ненасытен и Цукишима берёт что хочет, когда хочет, где хочет. Когда Ямагучи не смог нормально подать на одном из выездных соревнований, Кей заставил его отсосать себе прямо в автобусе, когда все уснули, и кончил тогда прямо в рот (Хината ещё, выйдя из автобуса, посмеивался, что у подававшего изо рта слюна течет). Когда они проигрывали, Кей снимал напряжение прямо в общем туалете, трахая своего парня в зад, кончая внутрь, а тот потом не мог нормально играть (как и ходить в общем-то). После плохих оценок за тесты Тадаши дрочил блондину прямо под партой, а после истерик садился на член прямо там, где они поссорились: в парке, в кинотеатре, дома, в ресторане, в музее и даже в квартире Хинаты и Кагеямы, прямо в их первой совместной спальне.       Поэтому прямо сейчас, когда Кей снова был им не доволен, Тадаши не слишком удивлялся, что его затащили в тёмную подсобку, только нервно слегка было от мысли, что он вряд ли сможет выйти отсюда самостоятельно, будет подхрамывать и трястись. А Цукишима будет самодовольно ухмыляться, как умел только он, перекинув руку через шею своего парня, идти вперёд, прямо к их машине, в которой Ямагучи не сможет нормально сидеть.       Кей кусает его за мочку, посасывает её и чуть-чуть оттягивает, играется с серьгой в виде креста, что-то шепчет про богохульство и сатану, а потом возвращается к шее, где стремится оставить свой синеватый след, кажется, на каждом сантиметре, на каждом доступном миллиметре. И Тадаши чувствует, как внутри него разливается что-то среднее между возбуждением и страхом. Он хочет Цукишиму, но он боится боли, которая неизменно придёт вместе с ним. Потому что у Кея были садистские наклонности, которые он, может, и отрицал, но точно не скрывал.       — Цуки, скажи, что я сделал не так? — Ямагучи умоляет, потому что страх сильнее, чем возбуждение, потому что любовь больше, чем всё остальное. — Мы пробыли здесь слишком долго?       — Нет, — Кей выдыхает ему это прямо в шею и по коже проходится целый рой мурашек. Их так много, что они начинаются у горячего языка, касающегося его кожи, и заканчиваются прямо на кончике уже вставшего хуя. Похоже, возбуждения было больше, страха, пусть сердце и билось как бешенное, готовое вырваться наружу быстро и без лишних сомнений.       — Тогда что же? Хината тебя достал? Или Куроо опять дурил? — Да, иногда Цукишима отрывался на Ямагучи не за действия Ямагучи, но после таких наказаний он обычно извинялся.       — Нет, — Кей переходит к ключице, облизывает её и, когда Тадаши издаёт первый стон, тут же прикусывает её, неприятно, сильно, до первых кровоподтёков.       — Тогда что?       На кайме зеленоватых глаз выступают первые капли, но конопатый сдерживает всхлип и только хватается руками за волосы возлюбленного. Цукишима недовольно, предупреждающе рычит, и Ямагучи тут же одёргивает руки, без лишних слов понимая, что сегодня Кей хочет быть хозяином ситуации, хочет, чтобы перед ним стоял не больше, чем кусок мяса, не касающийся его, но выполняющий каждую прихоть, будь то болезненные удары или заботливые поглаживания. Сегодня Кей хочет быть охотником.       Ямагучи достаточно быстро осознаёт, что сегодня Цукишима необычно сильно зол, парень не уверен, видел ли он хоть раз такую ярость, такую ненависть в глазах, словах и движениях своего парня. Он судорожно пытается перебрать в голове всё то, что делал за сегодняшний день, за сегодняшний вечер, но в голову упорно ничего не приходит. Он не делал ровным счётом ничего, что отличалось бы от его обычного поведения. И от осознания этого Тадаши сковывает страх неизвестности, он в буквальном смысле не может пошевелиться, не может дышать, только сердце бьётся, как бешеная птица в клетке. Что же ярость такой силы сотворит с его телом в раз? Ему всегда было не сладко, когда Кей был не в настроении, но сегодня… было страшно от одной только мысли об этом. Ещё страшнее было осознавать, что он жаждет узнать, на что Кей способен.       — Я что-то не так сказал?       — Не-ет, — Ямагучи не нужно видеть, не нужно даже слышать Кея, чтобы знать – он ухмыляется, хитро и самодовольно. Тадаши чувствует его улыбку на своей коже. Чувствует, как тот опускается ниже, длинные пальцы расстёгивают пуговицы на его рубашке, а ловкий язык направляется прямо к соскам. Цукишима сосёт их, облизывает, а когда Ямагучи, не выдерживая, стонет, мужчина кусает его кожу до такой боли, что капли всё же срываются с его глаз и катятся по веснушчатым щекам.       — Опять надел что-то, что тебе не понравилось?       — Нет, ты выглядишь великолепно. — Ямагучи вздрагивает, потому что услышать комплимент от разозлившегося любовника – почти как наблюдать снегопад в середине июля. Но Цукишима не заостряет на этом внимание, даже глаз не поднимает, а опускается в свою очередь к пупку, гуляя там языком, взъерошивая тонкую дорожку волос, так уверенно ведущую к паху.       — Тогда что же, Цуки? — Тадаши умоляет, кладёт маленькие ладошки на широкие плечи, почти заставляя отстраниться от своего тела. Он не знает, что на него нашло. Знает лишь то, что такая реакция Кея – ненормальная. Скорее всего ему больно и это пугает маленькое влюблённое сердце больше, чем возможность быть покалеченным в очередной раз.       Цукишима всё же отстраняется, но он явно этим недоволен. Смотрит снизу-вверх, хмурит брови и, кажется, продумывает в своей голове, как же потом наказать любовника за проявленное неповиновение. Но сейчас, в этот момент, когда за дверью взрывается новый приступ хохота, он говорит неохотно, зло, почти выплёвывает:       — Ты провёл весь вечер с этим Осаму.       — И что в этом такого? Тебе он не нравится? Мне показалось, он неплохой.       Ямагучи почти невинно пожимает плечами, но буквально через секунду Кей вырастает перед ним и ударяет тяжёлым кулаком прямо рядом с оттопыренным ухом. Тадаши жмурится, становится меньше, и слёзы вновь текут по его щекам, но теперь не от боли, а от страха. А Цукишима улыбается, склоняется над ухом любовника и шепчет нежно-нежно:       — Ещё раз скажешь что-то подобное и отсюда не выйдешь, а выползешь.       А потом хватает бёдра подающего, впивается пальцами изо всех сил и втягивает парня в поцелуй. Властный, горячий, страстный и жадный, будто бы боялся, что сейчас Ямагучи испарится, исчезнет, найдёт в себе силы уйти и больше никогда не возвращаться. И Тадаши поддаётся, потому что что бы он ни говорил, он любил, когда его губы кусает Кей, когда оттягивает их, всасывает, пускает тонкую струйку крови по зубам и подбородку. Потому что, в конце концов, если Цукишима был садистом, то Ямагучи – мазохистом.       Руки Тадаши очень опасливо поднимаются по сильным бицепсам Кея, почти не касаются их, а лишь изредка поглаживают самыми кончиками пальцев. Когда блондин отстраняется, по спине нападающего проходится холодок, он ожидает, что сейчас парень разозлится, но он смотрит на него нежно. Убирает грязно-зелёные пряди за уши, улыбается и находится в сантиметре от его лица, дышит тем воздухом, что грудь Ямагучи быстро выпускает и вбирает в себя обратно. Они оба на грани того, чтобы наброситься друг на друга. Но вместо этого Цукишима произносит почти что яростно, будто бы внутри него сейчас было не возбуждение, а стрела, пронзившая сердце насквозь, но подобные вещи никогда не делали блондина разбитым. Они делали его злым.       — Ты смеялся и улыбался рядом с ним.       — Цуки, ты что, ревнуешь? — Ямагучи не смог сдержать смешок. Он как-то сам сорвался с губ, и ведь сорвался вполне справедливо. Тадаши столько лет мучился от ревности, и все эти годы, казалось, Кей был попросту выше всех этих плебейских, человеческих чувств, а сейчас так сильно вышел из себя, что ему совершенно несвойственно, из-за какой-то мелочи. Почти что анекдот.       — А что, в это так уж сложно поверить?! — Цукишима огрызается, но его лицо быстро оказывается в тёплых ладонях возлюбленного, и он смотрит в большие глаза испугано, будто бы его раскусили. Его боль заметили за толстыми стенами ярости. — Я ведь, в конце концов, не бесчувственный!       — Неужели? В это как раз верится легко.       Кей злобно фыркает, отводя взгляд куда-то в сторону.       — Я в твоей голове просто какой-то робот.       — Может быть, — Ямагучи улыбается, так добродушно и светло, что одна эта улыбка может поджечь не только всю эту маленькую каморку, но и отчаянно заледеневшее годы назад сердце Кея, вернуть назад то же возбуждение, которым он пылал секунды назад. — Во всяком случае, трахаешься точно как он.       Цукишима вновь грязно улыбается, понимая, что не собирается проигрывать эту войну, и это единственное, чего сам Тадаши сейчас по-настоящему отчаянно хочет. Он хочет проиграть.       Кей кладёт свою большую ладонь на выпуклость в штанах подающего и тут же сжимает, сильно, настойчиво и почти что самозабвенно. Ямагучи стонет, а блондин возвращается к его шее, нежно проводит языком по каждому укусу, зализывает раны, будто псина, лечит и извиняется одновременно. Потом медленно проходится по татуировкам, повторяет замысловатый узор, каждую буковку, каждую линию, каждую точку и изгиб. Проникает пальцами другой руки под рубашку, поглаживает тёплую, возбуждённую клеточку, слегка царапая, но не переходя границы. Гнев сменился милостью, наказание превратилось в извинение и почти витающую в воздухе просьбу остаться.       И Ямагучи остаётся.       Теперь он может прикоснуться к Цукишиме, теперь он может делать всё, что захочет. И он не думает. Он впервые ощущает такую яркую потребность Кея в себе, и он собирается ею воспользоваться. Лёгким прыжком Тадаши оказывается на бёдрах блокирующего, обвивает ногами талию, ерзает по внушительной, пугающей своим размером выпуклости. Подающий зарывается пальцами одной руки в волосы на затылке, гладит кожу и перебирает любимые, пахнущие ванилью пряди, а второй – царапает шею, плечи и спину. Ему это нравится, и тот факт, что Кей рычит, теперь его совсем ни смущает, ни волнует, ни даже дрогнуть не заставляет.       Это слишком нежно, слишком правильно, но кого это волнует?       Они никогда не были такими, но всё бывает в первый раз.       Цукишима прижимает тело Ямагучи к стенке, давит на него, а потом быстро расстёгивает ремень на брюках, оттягивает резинку трусов и проникает рукой к горячей, возбуждённой коже. Кей остаётся самим собой, не ждёт и не кокетничает, я тут же начинает водить рукой вверх-вниз, зажимает головку, убирает капельки выделяющейся жидкости, жадно слизывает её с пальцев, заставляет пару раз проглотить и самого Тадаши. А потом блондин тут же льнёт к губам возлюбленного, делает это нежно и аккуратно, понимая, что его ранние укусы оставили свой след. Ямагучи стонет ему прямо в губы, скулит, как маленький щенок, шипит, как котёнок, и извивается, словно маленький змеёныш. Он похож на всё и сразу, руками обвил шею, цепляется за неё, как дети цепляется за юбки матерей, не даёт даже на один лишний сантиметр отстраниться от себя, разорвать эту связь.       — Ты больной, если думал, что я могу от тебя уйти.       Ямагучи произносит это с трудом, и через секунду уже закатывает глаза от удовольствия, откидывает голову назад. А Цукишима улыбается, наблюдая за тем, как доводит своего парня до безумия, и ускоряет свою руку. Когда Тадаши кончает, Кей не может пересилить себя и намерено направляет член так, чтобы вся сперма оказалась на рубашке подающего. Если он и выйдет отсюда, не хромая от боли, то следы пребывания Цукишимы в нём всё равно будут. Каждый отныне на этой тупой вечеринке будет знать, кому принадлежит Ямагучи Тадаши.       Кей склоняется над ухом возлюбленного, тот тяжело дышит, пытается найти губами блондина, но тот уворачивается и тихо шепчет:       — И кто из нас больной, если тебе это нравится?       Однако ответить Тадаши он не даёт. Опускает на пол, ноги у Ямагучи трясутся и качаются в разные стороны, но Цукишиму это не останавливает. Он настойчиво засовывает пальцы в рот подающего, заставляет его сильно их намочить, пососать, и от одного этого вида, как слюни текут в разные стороны изо рта парня, голова идёт кругом. Кей быстро разворачивает любовника к себе спиной, наклоняет так, чтобы он облокотился о стену, и тут же вводит сразу два пальца. Ямагучи скулит под ним, извивается, пытается выбраться из хватки блондина, но тот одаривает его лёгким шлепком по заднице, а потом тут же поглаживает ушибленное место. Ничего общего с тем Цукишимой, что всего пару минут назад оставлял укусы и синяки на коже Тадаши, но в этом и была вся прелесть блокирующего. Сейчас он был робок, нежен, заботлив, он целовал его спину, когда вводил пальцы всё глубже, шептал беспорядочные комплименты на ухо, когда раздвигал колечко, и поглаживал каждый укус, зализывая раны.       А Ямагучи слушался. Перестал под ним ёрзать, доверяя своё тело и душу разом. Скулил только всё громче и громче, стонал без устали, произносил его имя как-то по-особенному горячо сегодня. А когда Цукишима выудил из штанов смазку (говорил же, он всегда и везде готов) и проехался почти невесомым мазком по возбуждённому колечку, Тадаши по-настоящему закричал от холода, и теперь Кей не был так уж уверен, что эта звукоизоляция хоть как-то спасала, потому что разговоры на секунду затихли, а потом послышались перешёптывания. Цукишиме большего и не нужно было, лишь бы все сейчас знали, где они и что именно делают.       Кей проникает внутрь Тадаши не задумываясь. Член входит практически наполовину, и Ямагучи разражается очень громкими и очень неприличными ругательствами вперемешку с именем возлюбленного. Но даже сам Цукишима не слышит его: он жмурится, изо всех сил стараясь не застонать самому, потому что дырка Ямагучи такая узкая, будто бы он не был в нём неделю. Но он был буквально сегодня утром, и вот уже парень не принимает его, отвергает или же, наоборот, засасывает так сильно, стараясь поглотить полностью, чтобы тот больше никогда не вышел. И Кей скулит от одной этой мысли. Он скулит, стонет и рычит, а когда Тадаши настойчиво делает толчок, напоминая тому, что надо бы начать двигаться, Цукишима кричит.       Он начинает толкаться буквально через секунду и тут же со всей силой, со всей злостью, со всей горечью, со всей любовью. Удары липкой кожи о другую заполняют всю комнату, тут же становится жарко, стонов становится так много, и дышать почти что невозможно, просто нечем, они слишком быстро растратили его на нелепую то ли ссору, то ли на слащавое откровение.       И Кей больше не хочет тратить ни минуты.       Он бьётся сильно и быстро, пока Тадаши под ним не начинает орать, срывая горло. Цукишима нашёл ту самую точку. Он берёт перерыв, наклоняется к возлюбленному, который отчаянно пытается насаживаться на член, но Кей держит его слишком крепко, слишком сильно, оставляя синяки на талии и бёдрах. Он подхватывает зубами резинку на волосах мужчины и стягивает, заставляя того стонать от любого, даже малейшего движения внутри него. И Кей ухмыляется.       — Хочешь ещё?       Ямагучи поджимает губы, не в силах говорить, он только что-то непонятно мычит и кивает головой. Кею этого достаточно.       — Скажи это, — он не шепчет, не говорит ласково или нежно. Цукишима требует, кричит на всю каморку, приказывает. — Поклянись, что больше никогда так не сделаешь.       — К-кл… нусь… — смазано, конечно, но и этого достаточно.       Кей вновь подхватывает обмякшее тело Тадаши, не способное двигаться самостоятельно (похоже, он всё-таки будет хромать) и усаживает его к себе лицом на стиральную машинку рядом (кристально похуй, что внутри лежат совершенно чистые вещи). Цукишима вводит свой член медленно, смотрит, как Ямагучи жмурится, кусает свои губы сам, даже без помощи блондина. Они опухли, покраснели и слегка потрескались, а соски и вовсе все в тонкой корочке крови. Тадаши выглядит предельно неприлично, в особенности, когда сам насаживается на член Кея, а тот ухмыляется. Он разводит ноги парня шире, заставляя того стонать от боли, но когда Цукишима входит полностью, тут же находя правильную точку, Ямагучи буквально подлетает, впивается пальцами в плечи мужчины, и тот обнимает его. А потом начинает двигаться быстро, часто, напористо и очень-очень жёстко.       Они больше не сдерживаются: оба стонут, оба шепчут что-то неприлично романтичное, непривычно нормальное и правильное. Что-то, что все говорят своим парням в кровати (ну, в данном случае на стиральной машинке). Что-то про любовь, про душу, про сердце и, конечно же, про то, как сильно они скучали по узости чужой дырки (они оставались собой, какая бы муха сопливых чувств не укусила). И в этот момент Цукишиме по-настоящему всё равно, что кто-то может их услышать. Теперь желание показать, кому принадлежит Ямагучи, не так уж важно, потому что в этот момент он и так знает, кому тот принадлежит.       Тадаши вновь кончает себе прямо на рубашку, а Кей, не спрашивая разрешения, изливается прямо внутрь. Он тут же выходит, отстраняется от парня, распластавшегося по стиральной машине, и, тяжело дыша, облокачивается на стену. Было горячо. Было очень хорошо. И ему кажется, что он не способен в буквальном смысле ни на что, зато Ямагучи точно знает, что сам способен.       Цукишима даже не замечает, как парень садится перед ним на колени, слишком уж тот быстр после такой активности и слишком уж медленный мозг самого блондина после чего-то подобного, а потому и не сразу понимает, когда его член оказывается в горячем рту любовника. Тадаши причмокивает, и хую Кея требуется не больше двух секунд, чтобы вновь стать каменным.       — Даши… что ты делаешь? — Цукишима произносит это тяжело, с придыханием от будто бы придавившего его к земле возбуждения, и он буквально может почувствовать улыбку Ямагучи на своём половом органе.       — Извиняюсь, я полагаю.       Больше Цукишима ничего не может сказать, пусть и очень хочется. Тадаши буквально заглатывает член Кея в себя, весь и сразу, жадно и настойчиво, будто бы не ел неделю, будто бы тот был его водой, а сам подающий страдал от жажды. Он сосёт его, ласкает языком, двигается не слишком быстро, потому что сам Кей грубости не любит, и нежно перебирает яйца любовника в руке. Длинные волосы, несвязанные резинкой, теперь щекочут кожу бёдер, но это приятно, как и то, что внезапно Ямагучи отстраняется и начинает лизать яйца Цукишимы. Тот, может, и хотел бы сохранить привычную холодность, но не может и, закатывая глаза к потолку, стонет. Тадаши доволен эффектом. Он улыбается, проходится языком по всему стволу, поглаживает кончиком языка уздечку, играется с тонкой дырочкой, глотает первые капли спермы, облизывается и снова вбирает в себя весь хуй разом.       Цукишима не может дышать. Ямагучи хорош в этом. Хорош даже в том, чтобы просто сосать, но, когда он достаточно разрабатывает собственный рот и начинает толкаться так глубоко, что головка Кея вскоре оказывается в горле, тогда Кею требуется не больше минуты, чтобы кончить. Сперма попадает сразу в глотку, Тадаши закашливается, но всё же проглатывает. Морщится от вкуса, и те капли, что успели вылиться за уголки, утирает уже напрочь испорченной кофтой.       Он улыбается, стоя на коленях, но Цукишима властно поднимает его с пола, тянет за покусанные плечи и вдруг целует, будто бы что-то обещает, будто бы в чём-то клянётся ему, отчаянно и очень волнительно. Ямагучи не уверен, в чём именно, но на поцелуй отвечает, ведь и ему есть что пообещать Кею.