Орион

Орион - гордый воитель, самый заметный на ночном небе, ютит все свои звезды в старом, полузаброшеном доме. Облезлые стены в остатках коммунальной квартиры сыпят старой штукатуркой на потерявшие блеск звезды. Проще говоря: бандиты живут в старом гадюшнике, который ответственные службы так и не отключили от коммунальных услуг. А на улице детская площадка, ровестница забытой хрущёвки,  пронзительно скрипит мокрыми, ржавыми качелями. Этот звук вибрирует за барабанными перепонками так, что подрагивают кости. Чем их не смазывай, они продолжают повизгивать вместе с порывами ветра. Иногда так хочется почуствовать жизнь в этом дворе, слышать женские ссоры и детский смех, но здесь лишь крики оставшихся бандитов, скрипящие качели и северный ветер. Живого здесь ничего. Даже нечастые гости этого не жилого места неживые. Тут лишь тело, чей обладатель за ним видимо уже не вернётся. А плачут по нему лишь качели. Я чуть протёр рукой и присел на них. Постоянно пытаюсь привести их в порядок, смазать, но они не поддаются. Видимо хотят уже на покой. Я всегда всматриваюсь в небо. Сегодня оно неспокойно. Облака бысто бегут в темноте, мертво-белая луна висит, будто приколоченная, против воли на небе. Оно не всегда было таким, я помню то спокойное и доброе ко мне небо, в которое смотрел в детстве. Года так 24 назад. Вытаскивал сестру-первоклашку мимо родителей во двор, мы садились на такие-же качели и называли друг другу звезды. И так хорошо мне было, весело и покойно, как сейчас пусто и одиноко. Ветер продувает, мокрая кофта будто стала ледяной кирасой, трётся об тело, куртка - чистая формальность. А для кого? Для звезд, только они и смотрят. Те же самые звезды что и четверть века назад, те, что всю мою жизнь наблюдают. Но это не то родное, безопасное небо, оно осталось с моей сестрёнкой в Ленинграде, не то спокойное ночное одеяло, а пустота, в которой бесконечно падает камень под моими ногами. Но я не чуствую своего на нём присутствия. Там, на земле, моя сестра и старая мама, где-то бесконечно далеко, недаступно для меня, ведь я Ригель, свечу себе сам в колене Ориона, и могу лишь вспоминать, сидя на качелях. А вернуться не могу. Там для меня чужое небо. Если я приближусь к той земле, то столь заметный свет от меня сожжёт всю её поверхность. В груди жмёт и боль в носоглотке. Мне плевать на то что сегодня мы потеряли троих людей, меня не мучают убитые мною люди, но сегодня в первые за двадцать лет я подумал: "А жива ли Лена?". Я прихожу жалеть себя на эти качели постоянно, потому что больше некому. Прижимаю к себе ноги и кладу подбородок на покрытые грязью колени. Хочется завыть. Я не чуствую ничего кроме кожи, ощущение будто она надета словно костюм на абсолютное ничего. И кожу жутко морозит, бегают мурашки. Качели скрипят, а чужое небо опять начинает капать. На этом небе остался только Орион. В кармане запищал пейджер, на мелком экране короткое "В дом". Как мило, обо мне заботится старшой. Единственный он, одноглазый социопат, кажется относительно нормальным. Если не вглядываться. Ригель один, рядом с ним нет родственных звезд, но те что образуют Орион жгут и пожирают его. Собирая свои кости в кучку встаю, возвращяюсь. Качели взвизгнули, серые стены старых домов открыты за моей спиной, они показывают огромные загородные пустыри, с травой в метр высоты, с холодной грязью, мертвая луна еле светит в спину, ветер толкает ближе к дому.