Горный мёд

*** Острые камешки больно врезались в румяные, покрытые толстым слоем потрескавшейся глины пятки. Густая трава, вся в разноцветных полевых цветах, окрашивала кожу в буро-зеленый цвет. Из-под ног россыпью вырывались испуганные кузнечики, в раскрасневшиеся от бега пухленькие щеки так и норовили врезаться дикие лесные пчелы, что сновали туда-сюда, набивая мохнатые тельца пыльцой. От горячего летнего солнца на лбу капельками выступил пот, и спина под простецкой дырявой майкой вся промокла. На плечах висел рюкзак, из которого выглядывала удочка. В рюкзаке трепыхалось, чувствуясь через хиленькую ткань. Сердце с силой билось в грудную клетку, а утомленные зноем легкие жгло сильнее, чем пекло лучами коротко стриженый ежик волос на голове. Их отец, вероятно, скоро снова заставит обрить наголо, а пока, темные, торчащие в разные стороны, тоже влажные, но не от пота, а от недавнего купания, они путались сухим ветром. Джисон бежал хватая ртом воздух, словно это хоть как-то могло его спасти. Светило поднялось давно и висело над самой макушкой, а значит, близилось и время обеда. Мимо пролетали высокие кусты, полотна заснеженных льном полей, шепчущих что-то в объятьях далеких синих холмов и нелепые стройные силуэты кипарисов, что вечно с какой-то надменностью шуршали ветками совсем рядом с храмом. Оставалось всего ничего — каких-то полкилометра. Тропинка уже пошла вниз. За ней сочная изумрудная осока и дикие полевые орхидеи сменились на колкий хвойный подстил и угрюмую тень. Выросли кривые невысокие лиственницы, скрывая Джисона в своих стволах. В голове само собой возникло строгое лицо отца, начавшее отчитывать за поздно поданную еду. Наконец он влетел в увешанную цветастыми ленточками арку — обычный дверной проем, стоящий посреди дороги. Приветственно зажужжали многочисленные яркие вертушки, воткнутые в землю, сладкий запах от куста роз полез в нос. Маленькое озеро блеснуло, ослепляя бликами глаза, и подсветило три невысокие вытянутые фигуры. Джисон затормозил. Земля под его сандалиями скаталась, оголяя нижний сырой слой. Тяжело дыша, он промокнул краем майки лоб. Постарался всмотреться получше. Все как обычно: берег, поросший высоким рогозом, прозрачная зеленоватая вода, изъеденные старостью сваи длинного пирса, укутанные шапкой извивающихся водорослей, и низкий деревянный храм с выгнутой выцветшей крышей. Маленький, с резным крылечком и мутными окнами, он стойко растянулся на несколько комнат прямо посреди озерца. Но только глаз мозолили гости. Чужаки были настолько редким явлением в этих краях, что сравнились бы только с северным сиянием на юге. А до ближайшей деревни — не меньше двадцати километров. Лысый, в мешке традиционной оранжевой одежды с длинными рукавами — отец. Мужчина средних лет, ставший монахом, когда Джисон появился на свет, забрав взамен на свою жизнь матери. А вот двое рядом с ним — вопрос. Вопросы Джисон не любил, поэтому опасливо сделал еще несколько осторожных шагов вперед. Невысокая женщина средних лет с глубокой трещиной-морщиной между тонких бровей стояла теперь совсем близко. Худая, несмотря на жару, закутанная в дорогую шаль, она о чем-то рассказывала отцу. Тот кивал. Близ нее — мальчик. Чуть ниже и щуплее Джисона. С фиолетовой тенью-фингалом под глазом, в кепке, надетой задом-наперед, хитрым взглядом дикого тростникового кота, в шортах, оголяющих сбитые колени, и суровым, недовольным выражением лица, отстраненно теребил молнию барсетки. — А вот и он, — отец сдерживал раздражение. Подозвал рукой к себе. — Это Джисон — мой сын. Джисон послушно поклонился. Сначала отцу, потом гостям. Теперь все внимание стало обращено на него. Потного, лохматого и с еще живой рыбой в рюкзаке. За свой внешний вид наказание он получит позже. Глаза сами собой опустились в пол. — Семья Ли удостоила нас сегодня неожиданным визитом. Они пришли за помощью. Минхо — твой сонбэ. Ему восемнадцать, — отцовская ладонь ткнулась в шею, заставляя сына сделать еще один вежливый поклон. — Он останется тут до конца лета, нашим помощником. Лишние руки не бывают помехой. Госпожа Ли слезно просила нагрузить его сложной работой и приобщить к службам. Отец объяснял и сдержанно улыбался. Внутри Джисона вспыхнуло любопытство. — Он — демон во плоти, — женщина ворвалась в разговор всплескивая руками. — Вы, пожалуй, единственная надежда, что у меня осталась. После всего того, что он учудил… — она тараторила сбивчиво, то и дело косясь на Минхо. Тот же следил за крутящейся на ветру вертушкой, словно разговор шел и не о нем вовсе. Да и на демона был похож слабо. Его красивое лицо не тянуло даже на злого лесного духа. — Я рассчитываю на твою помощь тоже, — женщина неожиданно очень близко наклонилась. Джисон инстинктивно хотел отшатнуться назад, но замер. — Этому оболтусу дальше светит только тюрьма, — она говорила негромко, предназначая слова только ему. В голосе дрожало беспокойство и надежда на что-то. И даже глаза, более добрые, чем у сына, но такие же угольно темные, на секунду блеснули слезами, отчаянием или просто солнцем. — Кто знает, может, отшельническая жизнь и правда, хоть немного его образумит. У меня совсем нет больше никаких сил. Джисон нахмурился и кивнул. Серьезность слишком не шла его виду деревенского оборванца, но его это не особо беспокоило. В мыслях стали жужжать всевозможные теории насчет этого загадочного чертенка, что стоял напротив и ухмылялся. Что же такого нужно сотворить, чтобы тебя, мало того, что сослали на все лето в буддийский храм, так еще и окрестили будущим уголовником? — Обещаю, мы с отцом позаботимся о нем, — вышло чересчур уверенно. Кем бы ни был этот чертенок, это узнается позже. Свалившись, как снег на голову, среди июня, он был послан не просто так. Джисон знал это. Отец кивнул, будто не решил все давно сам. Громко надрывались цикады своим «ви-ви-ви.» Рыба в рюкзаке замерла. — Я и сам отлично могу о себе позаботиться, — Минхо вздернул нос и усмехнулся. — Ты бы лучше сопли вытер, оборвыш. Вертушки затрещали пластиковыми лопастями. Из кустов, беспокойно вскрикнув, выпорхнула голубая птица. Хлопнул громкий материнский подзатыльник. *** Обед вышел неправильным. Места за столом оказалось слишком мало для троих человек. Да и вообще, весь храм как будто специально сделался меньше и неказистее, как будто желал избавиться от странного нового гостя, что нарушил покой. От Минхо пахло грейпфрутами, городом и дымом. Он был неаккуратен и в первый же час задел ногой статуэтку Будды, сбил матерящейся головой гирлянду из цветов, криво застелил матрас льняной простыней. Он чувствовался лишним и чужим, но все равно что-то в нем было такое, что заставляло Джисона изредка поворачиваться и наблюдать как Минхо ест, чешет нос, разговаривает, весь колючий, точно мешок с иголками. Просьба вымыть деревянные тарелки отпружинила от него мячиком и прилетела в ответ насмешкой. Пачка сигарет, которую он бессовестно достал прямо за столом, тут же, под ругань и возмущенные вопли, была отнята отцом и отправлена к рыбьим потрохам в помойку. Вечером, когда отец ушел молиться, оставив в крохотной обеденной их вдвоем в компании тусклой желтой свечи, Джисон принялся плести корзину из тонкого ивняка. На сегодня все дела уже были сделаны. Посуда сушилась на полотенце, под низким потолком жужжали мухи. С Минхо они не разговаривали. Кажется, теперь стало понятно, про каких именно демонов говорила его мать. Этот мальчик весь из них состоял, только вот не снаружи, не в прямом смысле, а внутри. Там чувствовались осколки и обломки, тени с пустыми глазами, что выли, вываливаясь изо рта Минхо кислотой и ядом. Может, и запах грейпфрута тоже сеяли они, а не привезенный с собой в спортивной сумке шампунь. Минхо огляделся по сторонам. Убедившись, что Джисону на него все равно, а монах уже где-то далеко, он опустился на колени. Скрипнул, открываясь, шкафчик. Джисон поднял глаза. — И ты ради этого готов марать руки в помоях? — искреннее удивление. Каким бы диковатым Джисон не был, не полез бы в протухшие от жары рыбьи внутренности ни за что на свете. Минхо замер. Закатанный рукав футболки сполз ниже. — Изыди, святоша, — хмыкнул, снова зарываясь рукой в мусор. — Тебе не понять. Джисон закатил глаза. Корзина сегодня никак не складывалась, то и дело норовя расплестись. — Мне может и не понять, но смотреть как ты унижаешься из-за какой-то пачки сигарет — печально. — Ну и что? Настучишь на меня? — Минхо раздраженно дернул плечами. — Старик все равно их у тебя отберет и заставит стоять голыми коленями на пирсе. Тебе вряд ли понравится, — Джисон был спокоен, сильнее потянул за очередную веточку, не давая корзине терять форму. — Много ты знаешь! — Минхо злился. Вывести его оказалось слишком просто. Отряхнув мятую упаковку ладонью, он повертел ее перед носом. — Если ты будешь держать свой язык за зубами, никто ничего не узнает. — А кто сказал что я буду? — Джисон вскинул брови. Минхо покраснел. Никакой он не демон — обычная пороховая бочка. В майку Джисона вцепились чужие вонючие пальцы, корзина отлетела в бок, и он отчетливо услышал, как верхний ряд расплелся, стуча по деревянному настилу. Ткань натянулась и шее стало больно. Лицо Минхо оказалось совсем близко. — Я сказал, — он рычал. Пачка в его кулаке смялась сильнее и, вероятно, все сигареты переломались. — Что думаешь, сопливый? Ты тут главный? Да я таких как ты… Джисон толкнул его в грудь, стараясь освободиться. Сильные от тяжелой бытовой работы руки забились кулаками. Сердце испуганно затрепетало. Парень напротив оказался сильнее, мертвой хваткой вцепился в волосы, заставляя скулить от боли. Хлипкая дверь, обтянутая бумагой, отъехала в сторону. — Разошлись оба, — отец не повышал голос, холодно растащил за шкирки, встряхнув, как сцепившихся щенят. — Что вы тут устроили? Оба послушно затихли, встав по разные от него стороны. Джисон наклонился за корзиной. Минхо, скрестив руки на груди, смотрел исподлобья, прожигая взглядом дыры. Еще чуть-чуть и от всей кухни останется только пепел. Джисон поднялся, выпрямил спину. — Это я виноват, — проговорил он. Неожиданно для себя, сдавать Минхо не захотелось. *** День шел, сменяя день. После ссоры, рожденной в стенах обеденной, подростки избегали друг друга. Минхо — отлынивая от работы в стороне, Джисон — совестливо выполняя поручения. Пару раз ему удалось приобщить Минхо к сбору ветоши, пару раз он почти затащил его рубить дрова, но на этом все попытки завершил. Получать кошачье дикое шипение и игнор очень скоро надоело. Время ежедневных молитв гость проводил, сидя на пирсе и болтая босыми ногами воду, распугивая мелких рыбешек. На возмущения Джисона отец спокойно ответил, что Минхо скоро сам образумится и не стал его трогать. Но он не образумился. По вечерам Минхо иногда уходил в лес, возвращаясь с мертвыми утками и лягушками. Потом бросал их в саду недалеко от «арки» и говорил, что подстрелил из рогатки, горделиво поглядывая на Джисона. Но того совсем не впечатляла эта добыча, наоборот, заставляла тяжело вздыхать и ходить с лопатой в тростник. Ночами, под переливчатый стрекот и звон трубчатой музыки ветра, Минхо сидел на крыльце, смотря на звезды, и держал незажженную сигарету во рту. Когда Джисон увидел это в первый раз, он хотел подойти, однако, быстро оставил эту затею — уселся на окно и исподтишка провожал глазами каждое движение парня. Несмотря на напористость, они всегда были плавные и четкие, напоминали танец. Завораживало то, как он теребил молнию несменной поясной сумки, как оттягивал ворот футболки, пытаясь сбить духоту, убирал со лба волосы. На днях на просьбу обрить их, он показал монаху средний палец и сбежал в лес. Так и остался патлатый. *** Прошло еще несколько недель прежде чем Джисон понял, что самому справляться стало до невозможного сложно. Отец давал работу на двоих и делать ее в одиночку сильно изматывало. Да и Минхо перестал огрызаться и сбегать. Теперь просто сидел, нахохлившись, рядом и смотрел. Смотрел своим темным хитрым взглядом, бессовестно разглядывая Джисона с ног до головы. Видимо, скука сломала его гордость. Джисон тоже смотрел. Интерес к этому парню горел внутри, заставляя все ближе и ближе подбираться к первому нормальному диалогу без обзывательств, драк и обид. И вот, в один из очередных знойных дней, монах отправил их вдвоем в горы. И Минхо не отказался. *** Продираться через мальву и сухие колоски стало сложнее, чем было в начале весны. Старику понадобился сбор мелиссы, мяты и чабреца. Травяные пучки, плотно связанные тонкой ниткой, он любил заваривать в пузатый глиняный чайничек, вылепленный еще матерью при жизни. Варево, разбавленное с медом и настоявшееся пару суток под шерстяной овечьей шапкой, делалось тягучим и липким и отлично грело в зимние вечера, давая внутренним органам оттаять лучше всяких печей. Тропинка хорошенько заросла, путалась в колодках сандалий, царапая колени колючками чертополоха. Минхо сопел позади. Его щеки и кончики ушей пылали красным, на футболке расползлось темное пятнышко пота, сдавая усталость. Его ноги переступали тяжело, останавливались каждые пару минут, позволяя рукам тереть влажное лицо и лоб под кепкой с вышитым черепом. Джисон тихонько оглянулся назад. Вид умирающего парня, который еще совсем недавно, выпятив грудь, изображал из себя самого главного покорителя гор в мире, смешил. Но смеяться было нельзя. Это моментом убило бы шансы начать все заново еще в зачаточном состоянии. Поэтому, пряча смех в кулаке, маскируя его за покашливанием, он шел вперед. Тропинка, рифленая дикими лошадиными копытами, изгибалась между двух заросших холмов, шла мимо заброшенного кирпичного дома с обгорелыми стенами и скрывалась на вершине, между треснувших от старости и непогоды камней. Гора была небольшая, сутулилась в паре километров на север от озерца, куста роз и обезумевших от предстоящей непогоды вертушек. Облака, что стали в несколько раз ниже, коптились чернотой на белых животах, но не мешали жаре облизывать кожу, а солнцу — запекать головы. Джисон остановился и внимательно огляделся, всматриваясь в сухую, накрытую одеялом разнотравья землю. — Думаю, можно начать собирать уже здесь. Старику все равно откуда будет трава. — Как скажешь, — Минхо тоже замер и, скрывая одышку, пожал плечами. На колкости сил у него больше не было. — Ты сегодня какой-то тихий, — Джисон присел на корточки, стараясь не звучать издевчески, но это у него получилось плохо. Минхо в ответ тут же покраснел ушами и щеками еще больше и нахально поднял бровь. — Не нравится? Уперев руки в бока, он теперь смотрел сверху вниз, щурясь от солнца, что предательски заползло под козырек. Весь его вид напоминал приготовившегося к драке петуха, и, скажи Джисон еще хоть что-нибудь, она бы непременно случилась. Но Джисон, сорвав первый фиолетовый цветочек на длинной мохнатой ножке, отгоняя танцующих вокруг бабочек, лишь мотнул головой и выдавил из себя улыбку. Напряжение в воздухе можно было погладить, как ласкового дворового кота, выпрашивающего что-нибудь съестное. — Да нет, все в порядке. Просто сказал. — Чем больше будешь «просто говорить», сопля, тем больше шансов, что в рот что-нибудь залетит, — Минхо хмурился. — Рассказывай лучше по делу. Джисон поджал губы. Прошло уже достаточно времени с момента, как Минхо первый раз переступил через порог храма, а свое имя от него он так ни разу и не слышал. Лишь пренебрежительное «сопля» и всевозможные его производные. Плевать, что этот дьяволенок был старше, но и для Джисона сонбэ, а тем более, хёном он тоже не стал. Проглотив свое нарастающее раздражение, Джисон кивнул в сторону цветущей белым мелиссы. — Вот это, — ткнул пальцем на кустики мяты, — и это нужно рвать без цветов. В чай идут листья, а цветы будут только мешать, — раздвигая какую то белую, похожую на мелкие ромашки траву, прошел чуть вперед и наклонился. — А вот это… Громкий крик застыл звоном в ушах, поднялся высоко наверх к камням, которые, если бы могли, непременно высказали свое хмурое недовольство внезапным шумом. Минхо заливисто расхохотался. — Забыл сказать, — сквозь смех он пытался вязать слова в предложения, — отворачиваться тоже бывает опасно. Джисон прыгал на месте, жмурясь и протяжно то-ли ругаясь, то-ли скуля. Огромный кузнечик с колючими ногами, стараниями Минхо, бился у него за шиворотом и никак не хотел вылезать. Минхо согнулся пополам, задыхаясь. Джисон наконец-то выцепил насекомое и откинул в сторону. Он впервые видел Минхо таким и слышал его смех. Звонкий, высокий и искренний. Однако, раздражения это не умалило. Вырвав пучок чабреца с корнем, он с силой швырнул его прямо в сбитые неровными дорогами ноги Минхо. — Вот это собирай, — промокнув выступившие слезы, отвернулся. — И отвали уже от меня наконец. Минхо хмыкнул и поднял траву с земли. Он безнадежен так же, как попытки построить с ним хоть что-то напоминающее дружбу. И как иронично, что Джисон боялся насекомых больше, чем наказаний отца и дней, посвященных молитвам и созиданию. Плетеная корзина опустилась на тропинку, зашуршал вынутый из барсетки пластиковый пакет. И Джисон решил не говорить Минхо, что корешки стоит обрывать. Он сделает это позже сам. Он решил вообще больше не говорить с ним. Работа шла размеренно, солнце поднималось все выше, делая кожу липкой и золотистой, как мед. Ароматные травы копились все большей горкой. Изредка, Джисон ловил на себе чужой, быстрый и внимательный взгляд, от которого в душе делалось странно, встречался с хитрыми и черными, как сажа, глазами Минхо и тут же отворачивался. Незаметно пришли сумерки, и светило, вместе с обидой, медленно поползло прочь, окрашивая белесое небо нежным градиентом. Джисон тревожно цокнул, отряхивая шорты от налипших репейниковых голов. — Говорил же, что надо раньше выходить, — не говорить с Минхо не получилось. — Из-за того, что ты копался, придется возвращаться теперь по темноте. Это очень опасно. Минхо был спокоен. Лишь вздрогнул, когда впервые за долгое время Джисон к нему обратился, но тут же опять напустил на себя важность. — Не ссы, сопля. Я, может и копался, но зато рогатка, — достал из сумки свое неизменное оружие и, судя по улыбке, ценнейшую гордость, — всегда при мне! Джисон закатил глаза. — Что твоя рогатка против вепря? — Ну, так вот и проверим заодно, — Минхо подмигнул, пряча сокровище за пояс. — Дурак, — Джисон шипел себе под нос, но все равно был услышан. Минхо запустил в него репейником и усмехнулся. — Пойдем выше поднимемся? — в этот раз в его голосе не было язвы. Он смотрел на утекающее в щель между камнями солнце. До них оставалось недалеко. — Ну и на кой черт нам выше тащиться? — Джисон оторвал репей и вернул его кустам. — Просто хочу, — с этими словами, Минхо беззаботно тряхнул головой и с каждым стуком сандалий о тропинку, больше превращаясь в маленького ребенка, ринулся на вершину. На смену кузнечику пришли мурашки, и теперь они перебирали по спине своими тревожными лапками. Джисон поежился, обернулся назад, на подножие, у которого простирался небольшой синеющий лесок. Плохое предчувствие нашептывало на ухо страшные вещи, а оно редко ошибалась. То же предчувствие кричало и о том, что Минхо — нечто большее, чем просто хулиганистый подросток, что он, машущий рогаткой, опасно балансируя на валуне, имеет за собой что-то кроме подначиваний. Его загадочная аура и грустная тяжесть во взгляде, странные привычки, любовь к звездам и вечное желание быть замеченным магнитили, хоть Минхо и строил вокруг себя неприступную стену. И что-то подсказывало Джисону, что ему всего лишь надо ухитриться повернуть магнит верной стороной. Тяжело вздохнув, Джисон поплелся следом. Совсем скоро он уже взбирался на пологую плиту камня, где, сложив ноги по-турецки, сидел Минхо и завороженно смотрел вперед. Джисон плюхнулся на попу чуть поодаль и тоже уставился на открывшийся вид. Создавая вытянутую змею-тень, над их головами изогнулась ветка карликовой, изломанной от ветра сосны, перед глазами, уходя скатом холма вверх, разлился зеленый, шумный и живой насекомыми луг. Весь цветущий и душистый, он смущенно розовел от заката. Подул порыв ласкового теплого ветра и поднял маленькие белые пушинки семян в воздух. Зонтиками они полетели мимо, поднимались ввысь, застревали в волосах, оставались на одежде, липли к рукам, кружили тысячью снежинок, светясь в лучах. Светился в лучах и Минхо. Его поблескивающий от пота прямой нос красиво морщился в улыбке, руки ловили на лету пух. От хулиганистого чертенка с фингалом под глазом осталась только кепка, надетая козырьком назад, и рогатка, брошенная рядом. — Сопля, смотри как красиво! И еще прозвище, которое он подарил Джисону. Минхо не отрывался от карминного, подернутого пеленой вечерней дымки солнца. Его пальцы шустро залезли в поясную сумку и выудили оттуда сигарету. Изжеванная и сломанная в двух местах, она уснула у него в зубах, так и не покраснев. Сердце Джисона дрогнуло. Он вдруг понял, что Минхо был необычно красив. Захотелось подсесть чуть ближе и расспросить про спящую сигарету, про фингал, про звезды, рогатку, маму, город и про него самого. Все-все, что только можно. Но вместо этого, он лишь насупился и прикусил язык, а через несколько минут выдал обиженное: — Ты всегда такой колючий? Минхо дернул плечами и опять в его глазах мелькнули искорки. Он постучал себя по коленкам, отбивая известный только ему ритм. — С тряпочками вроде тебя — всегда, — повернулся. — Ты — хиленький, как лягушонок. Тебя легко можно и без рогатки прихлопнуть, — хлопнул в ладоши, насмешливо щурясь. — Вот и все! — Ты не лучше, — угрюмо отозвался Джисон. Минхо наклонил голову на бок. — Не смотри на меня так, — Джисон поднял взгляд в медленно темнеющее небо. — Не лучше, потому что сам внутри — тряпочка. За это, вероятно, он вполне мог бы получить при других обстоятельствах, но сейчас, Минхо просто заинтересовано краснел, подобно закату. — Чего это? — в его голосе чувствовалось шаткость. — Не знаю — Джисон и правда не знал, — я просто чувствую, — пожал плечами. Минхо светиться перестал. Медленно моргал, перекатывая языком сигарету. — Ты только кажешься таким противным, а сам… — Джисон, продолжая, ткнул пальцем на горизонт, — а сам закатом любуешься. Не можешь ты взаправду быть таким, каким хочешь казаться. — Ерунду несешь, — Минхо усмехнулся, отмахиваясь, как от назойливой мухи, что так и силится залезть в тарелку с едой. — Ты хороший. Я чувствую это вот тут, — Джисон приложил руку к горячему сердцу. За молитвами и ежедневной рыбалкой оно еще не билось так быстро. Слова сами собой образовывались во рту, который слишком долго молчал. — Ты — на самом деле теплый, как кот, но каждый день выбираешь обижать всех вокруг себя. Брызжешь ядом, как змея и кусаешься. Не знаю, что у тебя случилось, и кто наполнил твою душу демонами, но ты не мудак, — он знал это или хотел в это верить. Речь выходила острой. — Ты — ничем не лучше меня, — внутри кипела обида. — Ты — просто такая же сопля, что боится показать себя настоящего. Думаю, на самом деле, ты — трус. Повисла тишина. Такая глубокая, насколько могла повиснуть среди тысячи голосов цикад. Минхо, мрачный, сутулился и, будто, уменьшился в размерах. — Не делай вид, что много знаешь. Тебе это не идет, — выдал, спустя долгую паузу, он. Джисон ждал чего угодно. Что его заткнут, рассмеются в лицо, ударят, но не спокойной холодности. Минхо стал серьезным и взрослым. Действительно превратился в сонбэ с содранными коленками и обгрызенными заусенцами у ногтей. — Идем уже, — он вынул сигарету изо рта и, убирая ее обратно в коробку, поднялся на ноги. Они шли все в такой же тишине. Корзина билась о голые икры, трава пахла, а на землю опустился прохладный вечер цвета индиго и осадка после ссоры. Если то, что произошло между ними можно было так назвать. Жужжали и кусались комары, оставляя после себя красные зудящие бугорки. Щиколотки по-звериному царапал приземистый можжевельник. В душе скреблась вина, а вместе с ней и вновь накативший страх. Лес был темный и сухой, тучи застилали все небо, отчего становилось еще темнее. Дорога извивалась между сосен и манила блуждающими огнями светлячков вглубь. Джисон глядел под ноги, чтобы не запнуться и не позволить воображению вылепливать из кустов чудовищ и диких животных, готовых напасть, вскрыть горло, растерзать на мелкие части. Наученный отцом еще в раннем детстве, он привык не высовываться из дома в сумерках и ночью. Сзади Минхо иногда вздыхал и сопел, шаркая ногами. Расстегивал и застегивал молнию на барсетке. Та жужжала, и жужжание это лишь сильнее нервировало. Вжик — открыл — вжик — закрыл. Вжик — открыл — вжик -… Минхо вдруг остановился. Больше не слышалось шарканье его ног. Невольно Джисон обернулся. Бывшие недавно красными щеки Минхо стали белëсыми, как рисовая бумага, но не от тусклого света, а от…страха? Его глаза округлились в две монеты, рот приоткрылся, пальцы сжались. Он не мог пошевелиться, смотрел куда-то за Джисона, не в силах сказать ни слова. Медленно Джисон развернулся назад. Тут же страх щупальцами цепких осьминогов опутал и его, в ушах зазвенело. На тропинке, на расстоянии в несколько метров, там, где начинался подъем на пригорочек, стояло семейство кабанов. Все, как он и говорил. Толстые, щетинистые, с кривыми зубами, покрытыми темным налетом и блестящими рыльцами, они смотрели в ответ тупыми пустыми глазами. Не шевелились, только изредка помахивали хвостами, гоня надоедливых москитов. Джисон сглотнул. Сердце залезло в горло и ухало там, не давая вздохнуть. Мурашки россыпью бросились по телу. «Опасно» — только это крутилось в голове. Ноги сами сделали шаг к Минхо. Рука сама заморожено вцепилась в его руку. Один из кабанов ударил землю ногой. Он словно решал, стоит ему нападать или бежать. Джисон же решил давно. Резко потянув потяжелевшего Минхо за собой, он нырнул в куст кизила. Они сели на корточки, пригнувшись. Минхо часто дышал, облизывал губы. Его лицо вновь оказалось настолько близко, что щекой чувствовалось исходящее тепло, грудь вздымалась, плечи поднимались и опускались. Он прижимался так, что стук его сердца становился стуком сердца Джисона. Их пальцы были переплетены в мокрый от вспотевших ладоней замок. И эмоции сами смешались, превращаясь в кашу. Они первый раз так касались друг друга, и это даже была не драка. Кабаны все толпились, рыкая своими басистыми голосами, раскапывали носами иголки и прелые листья. Ягоды кизила, красные и сочные, но такие же кислые, как и сложившаяся ситуация, свисали вокруг. Ветки упирались в бока, задирая и прокалывая одежду. Минхо не отрывал взгляда от дороги и, кажется, немного дрожал. Джисон залез к нему за пояс шорт и даже не получил по лбу, вытянув оттуда гладкую, видно, что с любовью отесанную вручную карманным ножичком, рогатку. На толстой ручке чернели вырезанные инициалы «ЛМХ» и замысловатый ровный узор, выжженный паяльником. Повертев ее в руках, он выхватил из-под ног камень, вложил в резинку. Он точно знал, что надо делать. Выстрел в дерево вышел шумный, заставил кору разлететься, оставив от себя смолистый скол-кратер, как он и хотел. Испуганный визг, хрюканье, топот последовали тут же. Кабаны ринулись прочь, скрываясь в иголках, коричневых, зеленых, красных, размытых темнотой цветах леса, сливаясь с камнями и пригорками, стволами и ветками. Минхо, оставив руку Джисона, шумно выдохнув, неожиданно, теплым всхлипывающим телом повис у него на шее. Он обнимал жарко и крепко. Он даже что-то пытался сказать, но через слезы у него это не выходило. Джисон обескураженно обнял его в ответ, поглаживая влажную спину и сердца опять не стало слышно. От Минхо пахло страхом, пыльным машинным городом, молоком, хоть он его не пил и перцем, хоть он ненавидел острое. Но теперь, почему-то совсем не противно. На его кепку приземлился светлячок, и Джисон только сейчас увидел, что вокруг, в их темном коконе, маленькими отблесками, вспыхивая, как новогодние лампочки, подсвечивая щеки тусклым и сказочным зеленым, порхают десятки этих жучков, треща крыльями, перебирая ножками, таясь в траве и цветах. — Это все из-за твоего упрямства, — говорить получилось только шепотом, он оказался едва различим в стрекоте и тихом ветре, целующем листву. Минхо отстранился. Вытирая слезы и размазывая сопли, он снова перестал быть старшим. Ему недавно исполнилось пять, не больше. Он только недавно научился держать палочки для еды и заставил отца выстругать ему рогатку, отнимал машинки у таких же пухлых сопливых детей с игровой площадки, и строил из песка куличи. Его черные зареванные глаза, больше не дикие — детские, смотрели на Джисона. На его растерянное лицо и короткие, торчащие в разные стороны волосы, на круглые щеки и беличьи зубы. — Идем скорей домой, Джисон, — сказал он и покраснел, точно кизиловые кислые ягоды.