Горный мёд

*** С происшествия в лесу все переменилось, будто кто-то щелкнул выключатель. Минхо и Джисон старались не вспоминать о нём— обоим было странно и стыдно. Но теперь Минхо стал ближе, как становится ручным, одомашненный дикий зверь. Он почти не огрызался, больше помогал, пару раз даже попытался безуспешно отсидеть молитвы на коврике и все так же, украдкой смотрел, сея внутри Джисона странное волнение. Однажды он принес Джисону череп какой-то птицы и почему-то очень расстроился, когда тот решил закопать и этот подарок в цветочных кустах. Он улыбался все чаще, оголяя передние крупные зубы, неровный скол на которых можно было заметить, только если внимательно рассмотреть. И Джисон заметил. Даже спросил отчего он, на что Минхо, выпятив грудь, рассказал, как совсем в детстве сиганул со скалы в ручей и неудачно ударился о камни. А потом, когда Минхо сам попросил Джисона взять его с собой на рыбалку, к низким водопадам, выяснилось, что он совсем не умеет плавать. Его фингал прошел, а коленки все никак не заживали, и Джисон мазал их каждый вечер, под ворчание и возмущение, под краснеющие уши и щеки, травяной вонючей мазью. У них появились общие темы для разговоров, хоть Минхо мог иногда все так же быть резок, Джисона задевать он перестал. Все его карманы оказались забиты камешками, булавками, фантиками, обточенными водой, цветными мутными стеклышками, крыльями насекомых и измятыми изорванными картами. В них Джисон никогда не умел играть, пока Минхо не потратил целый длинный тихий и теплый вечер на объяснение правил. В ответ Джисон пытался научить Минхо держаться на воде, но это ему совсем не удалось. Когда отец послал их за вишней в заброшенный промышленный сад неподалеку, Минхо даже не стал спорить: взял корзинку, барсетку и рогатку и собрался даже первее Джисона. Он карабкался по деревьям, вот-вот норовя сорваться с неухоженных веток, покрытых лишайником, доставал с макушек самые спелые и сочные ягоды, прозрачно-красные от солнца, и сам становился блестящим и ярким в его лучах, и по щекам ползли желтые и зеленые блики от листьев. А может, он светился от другого. Джисон тихо вздыхал каждый раз, когда нога Минхо неудачно срывалась, когда пальцы хватали мимо, а равновесие хотело сбежать, роняя вниз, в высокую цветущую траву. Он вновь и вновь ловил его упрямый взгляд и лишь подставлял руки, чтобы кисло-сладкие ягоды наполняли ладони. Монах тоже присмирел. Он больше молился и меньше наблюдал за подростками, молча кивал на вопросы, все чаще пропадая у себя в комнате или у алтаря, иногда уходил на целые дни, давая список дел и оставляя Минхо и Джисона одних. Тогда они могли играть в карты и дурачиться, выполняя работу в самый последний момент, прямо перед его приездом. Джисон иногда садился среди вертушек, опираясь спиной на наискось вкопанную в землю дверную раму с ленточками и задумчиво играл на гитаре, наблюдая, как лесные пчелы вьются вокруг роз, садятся на гриф, как вода, прозрачная и изрезанная солнечными иглами блестит, ласкаясь о ножки пирса и как из окна своей комнаты на него внимательно смотрит пара черных хитрых глаз, вслушиваясь в только сочиненную мелодию. И он старался бить по струнам громче, чтобы музыка долетала до Минхо и делал вид, что не замечает его красных щек и приоткрытого рта. А в груди становилось с каждым днем все безумнее: штормило, зудело и ухало, голова полнилась разными странными и неожиданными мыслями. Джисон, хоть и рос отстраненно, общаясь только с отцом, статуэткой золотого Будды, детьми на праздниках, что проходили в городе, и продавцами бакалейных лавок, понимал в жизни многое, но это оставалось для него загадкой, как и сам Минхо. *** В очередную теплую, вселенски черную ночь, что наступила быстрее обычного, следуя за длинным, полным дел ясным днем, Джисон проснулся. Организм просился в туалет. По пути обратно в комнату, привычно переступая по скрипучему настилу с осторожностью, чтобы не дай бог не разбудить отца, он вдруг остановился. Через занавешенный шторой из бусин входной проем, светлый от круглой масляной луны, он увидел Минхо. Тот вновь сидел на крыльце, свесив ноги в опаловую воду, одетый в одну, достающую до колен, растянутую футболку, устремив взгляд в звездную бесконечность конопатого Млечного пути, жевал сигарету. Его глаза блестели, он ежился, хоть холодно вовсе не было, вокруг его стоп, живым подвижным шариком, вились маленькие черные рыбки. Теперь он и впрямь напоминал лесного духа, вышедшего из чащи к людям, чтобы рассказать свою трагичную историю долгой тысячелетней жизни. Джисон задержал дыхание. Возникло чувство, что вздохни он, и Минхо непременно рассыпется или упорхнет, как бабочка. — Привет, — он и сам не понял, как оказался рядом. И Минхо не улетел, лишь вздрогнул и сдавленно улыбнулся. — Ты чего не спишь? — А ты чего? — Минхо смотрел снизу вверх и, кажется, недавно плакал. — Не спится, — Джисон пожал плечами. Сердце не находило покоя, смелости катастрофически не хватало, но что-то нашептывало вместе с теплым мягким ветром, что сегодня, сейчас, скорлупа, в которой так долго пряталась правда, непременно треснет. — Вот и мне тоже, — Минхо отозвался бледно, как выцветшая на солнце краска, как печальный призрак пустого, забытого всеми дома. Перестал замечать. В лунном пятне, на доску пирса приземлился и расправил свои крылья мотылек. Повисла густая недолгая пауза. В ней кипело так много вопросов и так много странных чувств. — Можно? — Джисон, не дожидаясь ответа, опустился рядом. Скинув деревянные босоножки, тоже опустил пятки в воду, сея среди мальков панику. Оперся на ладони. — Я очень давно хотел спросить, но не решался. Зачем тебе сигареты? Ты их никогда не поджигаешь, — начал опасливо, как прощупывают болотную почву прежде, чем ступить. — Все-то ты знаешь, Джисон, — Минхо усмехнулся. — У тебя «Сон» в имени от слова бессонница? — Не ответишь, значит? — Джисон пытался скрыть досаду. — Это привычка. Только и всего. Минхо колебался, решался на что-то. Опять замолчал на время, пересчитывая звезды глазами, катая сигарету языком. Вздохнул, вместе с влажным ночным воздухом вдыхая силы. Вылезать из раковины никогда не бывает легко. — Понимаешь, за пределами твоего маленького мирка и уроков с отцом существует кое-что посложнее трав, ягод, хвороста и уборки, — он начал вполголоса, неестественно жестикулируя, превращая все вокруг себя в печаль. Джисон внимательно вслушивался в каждое подводное васильковое слово. Наконец-то он дождался этого. — В обществе жить ужасно сложно. Оно, как один большой организм, поглотит, если ты слабее, переварит и выплюнет. Как хищник, знаешь? — риторический вопрос, и Джисону, и не ему вовсе. — Когда ты вечно находишься рядом с ним, приходится маскироваться и прятаться, — опять пауза-передышка. — Я увидел это в одном очень грустном фильме когда-то и решил, что делать так — отличный камуфляж. Когда ты нарушаешь правила и нападаешь первым, к тебе не суются. — О чем ты говоришь? — Джисон мотнул ногой, отгоняя рыбок. Минхо вздохнул. — Я оказался тут не просто так. И это не твоя эзотерическая штука. Пару лет назад я попал в очень плохую компанию. Там были только подростки, старше меня, все, как один, с проблемами с полицией, наркотиками и всем таким, — прервался. — В то время, из семьи ушел отец. Банально, но я очень тяжело это переживал. Он у меня был сильный, веселый, занимался резьбой по дереву, — грустно улыбнулся. — А в один день — исчез. Навсегда. Мать сказала, что он уехал куда-то на север с новой женщиной, — вдруг взъерошил волосы и помотал головой. — Прости, слишком много подробностей… — Нет, нет. Продолжай, — Джисон придвинулся ближе, подпирая чужое острое плечо своим. — Из-за этого ты связался с теми людьми? Минхо мелко кивнул и, вдруг, прижался в ответ. — Я не просто с ними связался. Понимаешь, у нас кончились деньги, а они предложили одну очень выгодную работу. — потупил глаза. — Ну знаешь… Джисон угукнул, хоть и не знал. — Я и правда большую сумму тогда выручил, но влияние… с ним ничего не поделаешь. Все мои выходки изводили мать, я и до этого был не подарок, а стал… На меня жаловались учителя, пока я вовсе не бросил учебу, а я просто не мог перестать быть таким. Только так меня уважали и не трогали. А курить ведь мне совсем не нравилось. Мне от этого легкие жжет и кашлять хочется, и глаза слезятся, — его взгляд был как ветер. Его невозможно было уловить. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь пространство. — И я перестал поджигать сигареты. Привык просто держать их во рту, когда остаюсь один. Со стороны выглядит, будто я стою и курю, а на деле… — Ты такой дурак, — Джисон проговорил тихо. Минхо промокнул глаза. — Знаю. Это глупо, но тогда, почему-то имело смысл. — И тут ты из-за драки оказался? — Нет, — он стал еще прозрачнее, напомнил рыбку, готовую вот-вот просочиться через черные щели пирса и раствориться в воде, в клубке своих сородичей. Из тростника гулко заголосила лягушка. Луна спряталась за тучу, и все стало дымчатым, туманно-синим. — В этой компании тогда тусил один парень. Он был выше меня в несколько раз и плечи у него были широкие. Вроде, всего на год старше. Кудрявый, с едва заметными веснушками и одной ямочкой на щеке. Вот тут, — показал на себе слева. — Он единственный меня никогда не трогал. Все время уговаривал перестать заниматься тем, чем я занимался. Вернуться обратно в школу и устроиться на нормальную работу. Естественно, я его не слушал. Я никого не слушал. Потом, как-то так вышло, что мы стали с ним очень близки. Если ты понимаешь о чем я… — смущенно отвел взгляд. И Джисон опять ничего не понял. — Об этом как-то узнали остальные. А дальше, — Минхо замолк, пусто смотря на воду. — Это было давно в общем. После этого прошло прилично времени, отношение всех ко мне сильно ухудшилось. Меня били просто за то, что я не ушел вместе с ним, за то, что вообще был с ним вместе. Я стал почти беспризорником, потому что дома не появлялся, да и меня мать перестала пускать. Я воровал. Много, хоть деньги и были. Сначала, потому что заставляли, потом уже сам. Но попался. Так меня и отправили в участок с вот этой пачкой сигарет, — он кивнул на лежащую рядом, измятую коробочку, — и фингалом от драки. Когда мать приехала меня забирать… Я никогда не забуду этот взгляд… — его щеки блестели. — На следующий день она привезла меня сюда. Говорила всю дорогу, что это мой последний шанс, — говорить Минхо было тяжело, он шмыгал носом. — А это, похоже, и правда мой последний шанс. Я и правда трус, Джисон. Забавно, что ты — первый, кто это смог увидеть. Может, твоя эзотерика не такой уж и бред. В душе у Джисона бушевал ураган, в груди болело от обиды и злости за этого глупого, заблудившегося ребенка. Он протянул руку вперед. Выхватил изо рта Минхо сигарету, неловко сунул себе между губ и нахмурился. Минхо повернулся. На его лице читалось удивление. — Тебе не надо больше притворяться, — проговорил Джисон. Сигарета была мокрая от чужих слюней, рассыпалась на язык искусанным фильтром. Минхо всхлипывал. Хотелось так много ему сказать. — Ты — лишь жертва обстоятельств. То, что было в прошлом, всегда останется там. И пусть ты не в силах это изменить, пусть оно принесло тебе много боли и преследует до сих пор, это лишь часть твоей истории. У тебя есть впереди будущее, а на него ты повлиять в силах. Отец говорит, что из любой ситуации есть всегда как минимум три выхода, ни один из которых не ведет в петлю. Он, хоть часто бывает неправ и слишком строг, но в этом не ошибается. Ты еще можешь все изменить, — Джисон вытянул ладонь вперед. Минхо медлил. Спустя долгие пару секунд, положил на нее умирающую пачку сигарет. Джисон крепко сжал пальцы, уродуя ее еще больше. — Я закопаю их там, под розами и ты оставишь их здесь, когда уедешь. Я чувствую, что твоя дорога прямая и солнечная. На ней цветет вишня и пахнет медуница, ведь ты уже оставил позади то, о чем думаешь, когда смотришь ночами на небо. Видишь вон ту арку? Джисон ткнул пальцем за песчаный берег. Минхо кивнул. — Это дверь предыдущего дома. В нем отец жил с мамой еще до моего рождения. После того, как она покинула нас и стала одной из этих звезд, он отнес меня в ближайшую деревню к какой-то знахарке. Я жил у нее до шести лет, спал в хлеву, на сене, среди коров и сушеных трав. Она учила меня писать, читать, считать, купала в молоке и пересказывала мне сложные религиозные книги, в которых я не понимал ни слова. Отец навещал меня иногда и однажды, наконец, забрал. Я только сейчас понимаю, что он не думал, что сделает это. Знахарка говорила, что он ходит со смертью рука об руку, еле держится за жизнь. Но он нашел свой новый смысл. Ленты на этой арке оставили люди, которым он помог. Сколько себя помню, он уезжал на выходные в город и возвращался с целой разноцветной охапкой. Дети ему дарили вертушки и цветы, а взрослые — свои переживания и боль, — Джисон взял Минхо за руку. Тот покраснел, тут же утопив его в своих черных, доверху заполненных Млечным путем глазах. — Он — пример того, что никогда не бывает поздно. Ты просто немного сбился со своего пути и дал волю страху. Понимаешь? — Кажется, понимаю… Слезы покатились еще сильнее. Его шепот стек по воздуху в плеск воды. Опять выглянула луна, поползла по песчаному золотистому дну, по панцирю вылезшего из-под пирса рака, по теплым и долгим объятиям. Минхо больше не мерз.