Горный мёд

*** За поцелуями прокралось розовое бледное солнце. Оно сонно выползло из-за горизонта и, теряясь в тумане, обваляв бока в росе и растаявших звездах, окрасило небо, превращая его в мыльный радужный пузырь. Осока оставалась каплями на льняных штанах, утро оседало по коже моросью. Длинное поле, фиолетовое от цветов, словно сошедшее с пастельной картинки, провожало Минхо шелестом. Чертополох покачивался, словно кланяясь вслед. Испуганные, бросались от сандалий прочь полевки, прячась в лопухах, пища, быстро-быстро перебирая лапками. Еще сонный, не нагретый августовским днем, воздух щипал нос прохладой. Они шли, таща тяжелую дорожную сумку Минхо, деля ее вес на двоих. Та иногда неприятно задевала по ногам. Минхо теребил пальцами свободной руки молнию барсетки. Железную дорогу уже можно было увидеть впереди. Она острой ровной полосой делила поле напополам и, как ни в чем не бывало, уходила дальше, к округлым холмам. Казалось, будто с того момента, как Джисон бежал мимо этого поля, прошла целая вечность, казалось, что все это был лишь короткий мгновенный сон, а время взаправду задремало, пристроившись рядом с практически исчезнувшей, белеющей луной. Лен цеплялся стеблями за босоножки, роза в сумке Минхо грустно опустила голову. Еще совсем недавно, Джисон готов был придушить Минхо, а теперь задыхался от чувств к нему сам. Минхо шел, смотря под ноги, более крепкий, здоровый, как налившийся соком, созревший на солнце плод, слабо был похож на того хилого колючего мальчишку, каким приехал. Не зря отец всегда говорил, что город и люди друг для друга враги. Они молчали. Наговорились там, в доме, нацеловались, если, конечно поцелуям бывает предел. Теперь же каждый думал о своем. Минхо — про то, что его ждет через несколько часов мягкого стука колес. Джисон — лелеял внутри штиль. Наконец, блестящие серебряные рельсы сверкнули совсем рядом, гравий зашуршал от поставленной на него сумки. Земля мелко подрагивала то ли от холода, то ли от приближающегося далеким голубым силуэтом поезда. Чирикали птицы, ветер залезал за шиворот, перебирал волосы, игрался с ними, откидывая легкие пряди с лица. Джисон чудом упросил отца оставить волосы до конца лета. Минхо поднял глаза. В них читалась грусть, беспокойство. Это были глаза человека, который вот-вот решится на что-то важное, значимое, правильное. Его губы подрагивали, уши и щеки, уже по привычному, краснели. — Ну вот и все, — понижая дрожащий голос, проговорил он. — Вот и все, — Джисон повторил эхом и застыл. Вдали стучали колеса. — Я должен был сказать тебе так много, но вдруг совсем все забыл, — Минхо шмыгал носом. Его кепка с черепом, повернутая козырьком назад, сбилась на бок. Джисон захотел обнять его, прижать к себе, проглотить, чтобы он стал крошечным, уместился на ладошке, свернулся клубочком под громко бьющимся сердцем и остался там навсегда, но он только растянул губы в грустной улыбке. — Ты скажешь мне это в следующий раз. Жаль они признались друг другу так поздно. — Почему все вышло именно так? — Минхо вытер мокрый от слез подбородок. Он говорил тихо, проглатывая окончания, просто для того, чтобы хоть что-то говорить. — Почему я тебя слушаю и не хочу с тобой подраться? Почему я влюбился в тебя? — он действительно не понимал, но не искал объяснения. Все его вопросы были из тех, на которые не ждут ответа. — Потому что я не сопля? — Джисон вскинул бровь и хитро прищурился. Минхо выдохнул ломкий смех. — Нет, Джисон, ты не сопля. Повисла стеклянная пауза, какие повисали между ними так часто. Долгая, вовсе не неловкая, а уместная, угнездившаяся в середине разговора, свившая себе уютный домик из мыслей, переполняющих разношерстных эмоций. Солнце поднималось, делая мир ярче и дальше отгоняя утреннюю полутьму. Было часов пять? Может, шесть? На часы никто не смотрел. Оба просто решили, что пора идти и ушли, тихо покинув горячий дом, не застелив постель, не заперев двери, будя скрипучими шагами пирс и озеро. — Все случилось, как и должно было случиться. Все идет своим чередом и уже заранее предопределено, — Джисон взял руки Минхо в свои и переплел пальцы. Минхо усмехнулся. — Опять эта твоя эзотерика. Джисон рассмеялся в ответ. — Верь в то, что считаешь близким тебе, но не забывай верить в себя, — заглянул в глаза, внутри которых сияло яркое пламя.— У тебя впереди будут сложности, но прошу, помни, что я жду тебя здесь, — он прижал руки Минхо к губам, проговорил прямо в его костяшки, бывшие когда-то вечно сбитыми, — и возвращайся скорее. Поезд медленно пополз мимо состав за составом, пуская волны по морю разнотравья, распугивая птиц, теребя одежду ветром. Один из последних вагонов, заполненный золотистым солнечным сеном для скота, колючим, ароматным, был открыт. Минхо заключил Джисона в объятия, уткнулся носом в щеку. — Я постараюсь, — он говорил неслышно, но Джисон слышал его. Поцеловал, как умел, коротко и отрывисто, Минхо тут же ответил, ощутился во рту приторной сладостью, медом и чем-то ускользающим, далеким. Разорвав поцелуй, он уперся лбом в лоб, закрыл глаза. — Спасибо, хен, — голос Джисона пропадал в ровном стуке колес. Он почувствовал, что за его пояс что-то положили. — Спасибо тебе, Джисон. И Минхо исчез. Подхватив сумку, прыгнул в открытый вагон со своей кепкой, привычками, грубостями, кошачьими глазами, поцелуями, зажившими сбитыми коленками, красными щеками, слезами, становился все дальше и дальше. Покачиваясь, поезд увозил его в пыльный, шумный город. Место, где Минхо родился, вырос и так и остался сорняком, место, где Джисон не смог бы прожить и дня, будучи нежной розой. Горы сковали пространство вокруг вагонов цепью и теперь, горели красным пожаром рассвета. Он долго махал вслед Минхо, смотрел и не мог поверить, что все произошедшее — не глупая мимолëтная выдумка. Но что-то теплом разливалось по ребрам и трепетало крохотной птицей в месте, где раньше покоилось сердце. И Джисон улыбнулся. Минхо совсем скоро вернется. Он доедет до города, там сядет на автобус и окажется под столицей. Он оставит позади все, что так сильно тяготило его душу, найдет понимание и поддержку у матери, закончит оставшийся год в школе, хоть это и дастся ему с большим трудом, его пальцы не будут больше пахнуть табаком, а загорелая кожа не будет окрашена в желто-фиолетовые синяки боли. Отныне она будет знать только розовые синяки любви, которые оставит ему Джисон, когда Минхо вернется повзрослевшим на полтора года юношей, невероятной красоты, с широкими плечами, острыми скулами, все таким же скверным характером и необъятной нежностью внутри. И они уедут на этом поезде вновь, но уже вместе, под звуки гитары и цикад, туда, где вода сливается с небом в бескрайнее лазурное полотно, а яркие звезды-светлячки поют ей колыбельные. Джисон знал все это просто так. Он это чувствовал всем своим нутром, видел, мог ухватить пальцами, поймать. А может, знал, что Минхо вернется от того, что тот забыл в храме свой грейпфрутовый шампунь, а может от того, что… Джисон опустил взгляд. Из-под резинки его штанов торчала рогатка. Та самая, на ручке которой были выведены три буквы: «Л», «М», «Х». — «Ли» — «Мин» — «Хо» Он коснулся пальцами губ, с которых слетело родное и одновременно чужое имя. Усмехнувшись, Джисон зашагал обратно к дому. Его семнадцатое лето почти закончилось.