Горный мёд

*** Дождь зарядил надолго. Он растянулся на всю последнюю неделю июля и залез на сладкий август, капал слабыми маленькими крапинками, переставал и начинался вновь, заволакивая небо пеленой. Все силы он отдал тому дню, когда дрожащих, крепко обнимающих друг друга Джисона и Минхо, отец достал из погреба. Минхо долго после этого не мог прийти в себя. Его потряхивало, на глаза наворачивались слезы. Он все старался не подходить близко к озеру и не высовываться на улицу. Джисон проводил дни рядом с ним. В его тесной темной комнате, из утвари, имеющей при себе только матрас с простыней, самодельную табуретку, сумку, забитую вещами, которая служила шкафом, множество сухих цветов под низким потолком, статуэток и свечей. Минхо все время смущался его компании, прятал взгляд, но далеко не отходил. Держался под боком, заводил нелепые и простые разговоры. Джисон же ломал голову. Он напряженно анализировал все произошедшее, но картинка никак не складывалась. Парень помнил все отрывками, маленькими кусочками, что никак не хотели собираться в единый пазл. Чувства тоже, словно сошли с ума. Сердце не успокаивалось, горело в груди, на губах все еще было мокро и зудело, как стало зудеть и во всем теле, когда Минхо прислонялся плечом, заглядывал в лицо, шептал, смеялся. В выходные отец оставил храм и уехал в город. Проводив его до железнодорожной станции, Джисон вернулся домой радостный, весь пылающий от счастья. Впереди было целых три свободных дня. — Давай сделаем варенье из роз? — он сам удивился своему предложению. Всю субботу они с Минхо играли в карты и стирали накопившееся за неделю белье. Теперь оно висело гирляндами над головами, на льняных веревках, и мокро покачивалось из стороны в сторону. В планах было в воскресенье не делать совсем ничего. Начался сезон сочных арбузов, а от этого каждый вечер сахарная красная ягода неизменно лежала на столе, потрескивая от ложек. Мед, собранный лесными пчелами за лето, полнил банки. Сладкого было много. Но вдруг почему-то ему вспомнилось детство. Как с отцом, совсем давно, они сидели за столом и вырезали белые серединки лепестков острыми ножницами, как замачивали, уже обработанные розовые пластинки в воде, пересыпали в хлипкое сито, и как Джисона завораживал этот процесс. Он тогда все время внимательно смотрел, чтобы ни один жучок не попал в кастрюльку, усердно и по-детски неловко размешивал деревянной ложкой бурлящее варенье. Сейчас же он долго сидел на крыльце, рассматривая пышный розовый куст и, вдруг, остро ощутил на языке этот вкус, который так любил когда-то давно, почувствовал кожей то счастье, которое испытывал, пыхтя у плиты с отцом. Минхо повернулся на него и от удивления приоткрыл рот. — Розы едят? — Едят все, что угодно. Главное, нормально приготовить, — Джисон уверенно кивнул. По крайней мере, тут, в лесу, это было стопроцентной правдой. Минхо хмыкнул. Он был согласен, и Джисон засиял. Шустро вскочил на ноги, задевая макушкой влажную футболку. — Тащи корзину! Минхо послушно скрылся за шорохом бусинной шторы. Спустя шарканье сандалий и копошение появился, прижимая плетеную корзину к груди. Джисон широко улыбался. Сам не заметил, как схватил тут же покрасневшего Минхо за руку и побежал вперед по пирсу. *** Розовый куст был все такой же, как тогда, когда его только что посадил отец на радость пчелам, как и тогда, когда рассказывал маленькому Джисону, что розы были любимыми цветами матери и что они такие же нежные и элегантные, как она. Он был, как в начале лета, как в тот вечер, когда Джисон раскапывал у его корней землю, чтобы зарыть сигареты. Он не менялся с годами, лишь становился полнее круглыми цветками, молчаливым свидетелем, сопровождая Джисона всю его жизнь. Цокнули лезвия. Плотный шипастый стебель брызнул соком и отломился, падая на сырую от недавнего дождя землю. Куст колол пальцы, мягко касался листьями и редел, наполняя корзину новыми и новыми нежными головами. Джисон рвал их руками, как привык, Минхо же он вручил ножницы. Изредка их пальцы соприкасались. Тогда парни отдергивали руки и неловко смеялись. Осталась последняя пышная роза и, не долго думая, сломив ее стебель длиннее, чем нужно, так, чтобы она встала в кружку, Джисон протянул ее Минхо. — На, — он сам не понял, что ужасно, до онемения в ногах, засмущался. Ленточки на арке развевались от ветра, из камыша выпрыгнула толстая жаба и квакнула. Он стоял, протягивая цветок вперед, не смея поднимать глаза. У Минхо коленки совсем зажили и порозовели от солнца. — Ты же любишь цветы. Поставишь себе в комнате. — Чего это ты? — Минхо звучал удивленно. Весь красный, вздернул нос. — Я и сам мог бы сорвать, — еще больше краснея, хотя, наверное, больше было уже некуда, он аккуратно принял подарок и положил его в поясную сумку, так, чтобы головка торчала снаружи. Буркнул: — Спасибо. *** Они расположились на пирсе. Корзина притулилась между ними, розы лежали вокруг, под ногами плясала вода, отражая смурное небо. Уже вечерело. Обрывая лепестки, друзья тихонько беседовали. Минхо вдруг насупился. Джисон уже знал это напряженное выражение лица наизусть. — Знаешь, я кое-что понял, — начал он, тщательно подбирая слова. Весь его вид кричал о том, как сложно ему дается речь. — М? — Джисон разрывал очередную розу. Она крошилась в руках, как крошится песочное тесто. Внутри что-то длинно потянуло. Минхо не поворачивался, теребил край футболки. — Ты тогда сказал мне кое-что. В погребе, — он делал длинные паузы между словами и вот-вот был готов бросить говорить. Джисон осторожно пожал плечами. — Я совсем плохо помню, что тогда городил. — Ты назвал меня хёном, — Минхо растворялся в вечере, пыхтел. Джисон смущенно хмыкнул. — И еще кое-что. После того как…поцеловал. Минхо поднял глаза. Все такие же бездонно черные, отражающие озеро. В них не было больше места сумасшествию, в них не плясали искры. Только плавно покачивались волны. У Джисона все тело покрылось мурашками. Минхо снова решался на что-то, будто стоял на краю пропасти и вот-вот готовился сделать шаг. Его пальцы остановились, дыхание остановилось, и только сердце стучало под звук крадущихся по крыше редких капель. — Так вот, — он часто заморгал. Его верхняя остренькая губа дрогнула, ветер растрепал волосы. — Ты тоже мне нравишься, Джисон. Джисона будто окатили ледяной водой. Внутри все подпрыгнуло и упало, замирая. Воздух стал тяжелым, плотным, опустился на плечи, придавил к земле. Он смял розовые лепестки. Минхо понизил голос. — Ты совсем не помнишь? Ты сказал мне это на ухо, когда мы обнимались. Я не понимал своих чувств до этого. С тобой все время как-то все по-другому выходит. А ты сказал, и я вдруг понял. Мне, как подзатыльник дали, — говорил он прерывисто, сбивчиво. А Джисон не помнил. Он медленно вдохнул сырой воздух. Тот наполнил его доверху. Картинка в голове сложилась, рождая в горле плотный комок. — Ты мне и правда безумно нравишься. Он кивнул. Больше сам себе. Своим мыслям, превратившимся в разноцветный карнавал. Они кружились вихрем, и в самом центре урагана, окруженный красками, вспышками, арбузной сладостью, камешками, стеклышками, булавками и розовыми лепестками, стоял Минхо. Не дикий тростниковый кот, как в первую встречу, не неловкий и тихий, как когда показывал себя настоящего — блестящий, теплый, как во время того поцелуя. Но блестел он не слезами, а чем-то неощутимым, сильным, просачивался Джисону под кожу. — Я думал про тот день так много. И про тебя, — Джисон говорил тоже тихо, чтобы никто на свете не услышал их тайный, сокровенный разговор. Будто лягушки и аисты могли подхватить его слова и разнеси по всему миру. — И про… — он замялся, стушевался, — я бы хотел… — мотнул головой, не разрешая себе продолжить. — Да нет, в общем, неважно. Сегодня так поют сверчки… — Что бы ты хотел? — Минхо прищурился, ухмыльнулся, как ухмыляются, когда знают больше положенного. — Сказал же, неважно, — Джисон махнул рукой. Его взгляд предательски завис на чужих губах. С приподнятыми уголками, пухлые, малиновые, они растянулись в хитрой, самодовольной улыбке еще больше. — Нет ничего важнее этого, — прошептал Минхо уже совсем у лица и накрыл губы Джисона своими. Этот поцелуй был совсем не похож на тот тычок, который Джисон подарил Минхо. Он был настоящий. Прямо такой, о котором в городе шептались и хихикали мальчишки. Влажный, сырой, как вода, легкий, как ветер в вертушках, нежный, как розовые лепестки, горячий, как печка. Минхо целовал напористо, умело. Его рука залезла Джисону в волосы. Отросшие, они запутались в его пальцах. У Джисона в животе возникла невесомость, вакуум, в легких закончился воздух, щеки защипало от прилившей к ним крови, сердце вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Он отвечал, кое-как поспевая за Минхо. Наугад открывал и закрывал рот. Минхо отстранился. В его зрачках плясал смех, огонь. Губы были мокрыми от слюней. — Ты совсем не умеешь целоваться, — хихикнул он. — Откуда я по-твоему должен был тут этому научиться? — в Джисоне взыграла дурашливая обида. Он, между прочим, старался. — Какой же ты чудик, — проговорил Минхо. Не дал ему дуться. Поцеловал еще раз, уже во много дольше. Он вновь и вновь кусался, сводя Джисона с ума все больше, поднимая рой бабочек в солнечном сплетении. От неаккуратного движения корзина, полная лепестков, перевернулась и полетела в воду. Листья рассыпались, закачались корабликами. Джисон дернулся, упираясь Минхо в грудь, отодвигая его от себя. Оба сбито дышали. — Оставь, — Минхо притянул его обратно, ближе, обвивая руками, утыкая нос в шею. — Неважно, — Шептал в самый рот, щеки. — Потом. Джисон откинул голову назад. Его взгляд уперся в небо. Большое, бескрайнее, оно раскинулось синеватой, сероватой дугой. Сквозь облачную пленку, подобно цыпленку, пробивающемуся через толстую яичную скорлупу, проклюнулось лучами закатное солнце. Он заговорил и сам не узнал своего голоса, двигался и сам не чувствовал своих движений. Расползался по пирсу, таял, вдыхал, умирал и воскресал вновь. — Идем в дом? — только и смог еле слышно выдохнуть он до того, как опять утонул в поцелуях. *** Они жались друг к другу, не зажигая свечей. Ночь подкрадывалась медленным спокойным космосом на потолке и между ртами. Глаза, привыкшие к темноте, неотрывно смотрели в глаза Минхо и видели внутри его широких зрачков так много, что словами было не описать. — Так вот, где все демоны прятались… — Джисон сидел на матрасе почти вплотную. От чувств уже все немело и это было так ново, так трепещуще необычно, пьянило, туманило. — Почему прятались? — барсетка Минхо вместе с поникшей розой лежала в углу, оставленная среди брошенных сандалий. — Потому, что их там больше нет, — Джисон держал Минхо за щеки, легко коснулся его закрытого века губами. Минхо отрывисто вздохнул и лишь сильнее обнял, прижал к себе, чувствовался травами, розами, ветром, воздухом, лесом, водой. Джисон огладил его острые худые плечи, залез руками под футболку. Тело вело само. Он не знал, что делает. На мягком животе Минхо белел длинный шрам. Наверное, тот самый, про который он ему хвастливо рассказывал когда-то. Минхо получил его, когда лазал по бабушкиному винограднику в детстве. Хотел бы Джисон тоже когда-нибудь увидеть виноградники… Мысли текли плотным потоком, мешаясь друг с другом, захлестывая. По телу выступали мурашки, как от лихорадки, голова тяжелела, а дыхание пропадало. Шрам был давно заживший, выпуклый, и Джисон накрыл его губами, словно мог своими поцелуями растворить, исцелить. Минхо цеплялся за его руки, сплетал пальцы, тяжело дышал, жмурился, обнимал. Опустился на лопатки. Джисон оказался над ним, целовал в лоб, рот, нос, шею, терялся. — Я совсем не знаю как это делается… — Я покажу. Будто все расстояние между его атомами вмиг исчезло, и он стал размером с кубик сахара, будто осталась только его маленькая сладкая душа, которая тут же растаяла и растеклась сиропом по чужим ладоням, языку и телу. И весь он перестал существовать и в то же время стал самым значимым, вечным, бесконечным существом. И в воздухе остался только момент и запах. Запах бушующего озера, поцелуев, любви, усиливающегося дождя, сырых стен. Он хотел до банального раствориться без остатка и продлить эти секунды до вселенского. Чтобы время остановилось и его губы никогда больше не переставали чувствовать другие губы. Нежные, мягкие, влажные, теплые. *** За стенами пели цикады, надрывая свои крылья, шумел, взрываясь о стекла ливень. Джисон крепко прижимал Минхо к груди. Он знал, что совсем скоро все изменится, чуть-чуть и Минхо снова заговорит, исчезнет, ускользнет, как песок сквозь пальцы, такой же неуловимый, ненастоящий, оставляя за собой лишь холод. Их ноги были сплетены, как ветки старого дерева, разгоряченные лбы мокли под бардаком волос, простыня скаталась и комкалась в ступнях. Статуэтки слонов смотрели из углов с осуждением, прятались в гирляндах цветов. Джисон уткнул нос в его влажные волосы и зашептал что-то, слышимое только ему самому. Минхо лежал закрыв глаза. Его грудь медленно поднималась и опускалась, на лице тлело спокойствие, но очень скоро треснуло, надломилось, погасло. Парень заворочался, устраиваясь поудобнее и правда заговорил. — Я придумал, как все исправить. Джисон поцеловал его в висок. Он уже все знал. — И как? — голос был ровным, практически несуществующим, словно духом в этот раз стал он. — Ты тогда сказал, что сбежать хочешь, — Минхо, как всегда, заходил издалека. На его голом плече фиолетовой кляксой темнел старый синяк. — Хочу. — Давай сбежим вместе? — открыл глаза и вспыхнул маленьким огненным всполохом. — Куда-нибудь на юг. К морю, как ты и мечтал. Найдем в деревне старый дом, отремонтируем. Деньги у меня есть. Ты сделаешься местным знахарем, будешь продавать настойки, как отец людям помогать, а я буду с тобой. Кур разводить начнем… Джисон прыснул. Его воображение тут же нарисовало красочную картинку: Минхо, в больших резиновых сапогах по колено, в окружении кур и с вилами в руке. Настоящая Корейская готика. Минхо непонимающе уставился, — Чего ты смеешься? — нахмурился. — Прекрати, я серьезно, — обиженно толкнул в бок. — Ты такой дурак. Джисон перестал смеяться. Замолчал, долго всматриваясь в бесконечность дощатого потолка и ему стало казаться, что под ним развернулся Млечный путь, и что вокруг сверкают, залетевшие в приоткрытую форточку светляки, пляшут, водят хороводы, поблескивая, потрескивая крылышками, вспыхивая и затухая навсегда. Он медлил. Выжидал чего-то и вдруг, тяжело, долго вздохнул. — С рассветом, мимо станции пройдет поезд, который всегда увозит отца в город. Он замедляет ход перед холмами и в него можно успеть запрыгнуть. Минхо оживился. Выпутываясь из кольца рук, приподнялся на локтях. — Я провожу тебя до него, и ты уедешь домой. К матери, — Джисон говорил спокойно, но от этого внутри все сжималось только сильнее, и горло начинало душить. — Нельзя просто сбегать от своих проблем. Для начала, ты должен исправить сделанные тобой ошибки. — Снова ты себя ведешь, как будто знаешь все на свете, — Минхо дернул плечами. Он, кажется, злился. Но злость его была не настоящей — поддельной, ведь то, что говорил Джисон, звучало как всегда, до больного разумно. — Я знаю не все. Но точно знаю, что нельзя просто так все бросать и прятаться. Ты извинишься перед матерью, переедешь с ней подальше от тех людей, которые принесли тебе так много страданий, снова пойдешь в школу и закончишь ее, — он перевел дыхание. Тело все еще хранило на себе тепло его кожи, живот приятно сводило от одного взгляда на это, все еще детское, но по-взрослому серьезно лицо, на острые скулы, правильный нос, губы, которые он совсем недавно так ненасытно и неловко целовал. Минхо нравился ему весь. С самых ног до головы, и эту симпатию он не предугадал бы никогда. Он продолжил, облизнувшись. — Потом вернешься сюда вновь, и мы уедем куда только вздумается, если ты все еще будешь хотеть этого. Минхо почти не моргал, или Джисон просто не замечал этого в полумраке. Он смотрел неотрывно, пронзая взглядом насквозь, заполняя им всего Джисона. Чувств стало вдруг слишком много и щеки Минхо заблестели. — Как я буду там без тебя? Джисон притянул его ближе к сердцу. Кто бы мог подумать, что этот дикий звереныш станет ему ласковым домашним котом, всего за несколько месяцев, будет нежиться в руках и ластиться, улыбаться своей чеширской улыбкой со сколотыми зубами, перевернет в Джисоне все вверх тормашками, и сам вместе с этим перевернется. Лишь дай ему немного понимания. Неужели ни одна душа за столько времени не дала ему шанс быть услышанным, понятым, любимым? Тот кудрявый парень, о котором Минхо не хотел говорить, и о котором Джисон, вероятно, не хочет знать ничего. Пытался ли он заглянуть в эту темную, печальную дыру, что зовется душой? Пытался ли понять? Внутри Джисона поднялся настоящий вихрь. Он рос, рос все больше, больше и проклюнулся на его лице лишь слабой улыбкой. — Я буду всегда ждать тебя здесь, — Джисон уверенно кивнул своим словам, заглядывая Минхо в лицо. Тот вытер ладонями слезы, неловкими движениями, как обычно делают дети. — Тогда я постараюсь управиться как можно скорее. Повисла длинная пауза, в которую слова стали не нужны. Они испарились каплями дождя с крыши, светом блеклой луны, забравшейся в окно, подобно ночному воришке, стали голосами тысяч кузнечиков, цикад, лягушек, сверчков. — Какой же ты чудик, — Минхо поцеловал Джисона долго, по особенному нежно, оставляя во рту привкус своей насмешки. Останься Минхо еще и Джисон, наверное, привык бы к его влажным губам на своих и его рукам на себе, но сейчас, он лишь вдыхал побольше воздуха, словно тонул, полностью отдаваясь совершенно новым, неизвестным ранее, головокружительным ощущениям. — Я горжусь тобой, — шептал он Минхо на ухо. — Ты так сильно мне нравишься, — шептал ему Минхо в ответ.