Невозможность Смешит Небеса

«Лучше не будет. Зачем эти люди? Зачем эти лица? Зачем этот мир? Лучше не будет. Деревья и птицы, Рассветы и листья - Лишь в это влюблён. Сгорающий в пепел Хоть кажется свежим, Тот мир, что мы видим, И тот, где живем, Лучше не будет*»

В скромный, украшенный ярче, чем обычно, зал приемов в Облачных Глубинах, которые в этот раз принимали у себя Совет Кланов, они входят последними, потому что с их приглашениями происходит проволочка. По правую руку от вытянувшегося даже на послевоенной худой похлебке молодого главы ордена Цзян его главный помощник и шисюн Вей Усянь, а по левую, к удивлению многих, его шицзе Цзян Янли, за ними свита и слуги в таком количестве, будто война с кланом Вэнь не обошлась с картой Великих Орденов как с подхваченной ветром бамбуковой шляпой колёса повозки. Распорядитель оглашает прибытие гостей, служка провожает господ к их местам далее всего от места Верховного заклинателя: никто не верит в быстрое восстановление позиций Пристани Лотоса и ее обитателей, особенно после скандала, а именно на этом Совете кланов их вообще никто видеть не хочет. Гости шепчутся тихо, отдавая дань порядкам хозяев: в целом судят о слабом положении ордена Цзян, о вопиющей грубости, нанесённой маленьким опозданием и о том, что Вей Усянь, как всегда, потерял всякий стыд, только в этот раз как-то ещё более громоподобно и сокрушительно; тот мгновенно реагирует, как охотник, ощупывая глазами зал и господ заклинателей, выцепляя, кажется, даже тех, кто прячется за чужими спинами. Впрочем, он давным-давно доказал, что может обходиться с завязанными глазами даже на Ночной охоте, возможно, он даже чует врагов, будто дикий зверь. На последнем шепотке про зверье Вей Усянь усмехается почти по-мальчишески, как раньше, до всего этого, и вдруг натыкается с этой ухмылкой на кусок льда. Орден Лань рассаживают ближе и выгоднее, подчеркивая нейтрально-положительное отношение совета, несмотря на сожжение Облачных Глубин, на самом деле для многих ясно – у монахов и аскетов особо ничего отобрать нельзя, а вот добровольно поделиться они могут многим, - их белые с голубым одежды и прилизанный, аккуратный и отчуждённый вид мог бы напомнить стороннему наблюдателю древние классические пейзажи или безмятежные узоры облаков на небе. Но Вей Усянь, как по заказу, вмазавшись взглядом сразу во Второго молодого господина Лань, чувствует обжигающий холод снежных пиков и липкость на кончиках пальцев, как когда ещё в детстве те приклеивались к ледышкам, которые коркой покрывали озёра в Пристани лотоса зимой. Он на грани того, чтобы передернуть плечами, потому что, как и всегда, ему кажется, что Лань Ванцзи просвечивает его взглядом с головы до пят и даже заглядывает внутрь. По этому взгляду не угадывается смысл, а выражение лица мужчины пустое, как новая бумага для талисмана, но он почему-то долго и осмысленно глядит главному распутнику на Совете в глаза и внимательно осматривает ношу, с которой Вей Усянь так и не расстался. Создаётся впечатление, что Второй Нефрит научился заклинать глазами, так тщательно он рассматривает Вей Усяня, и если тот все же научился, то тем более Вей Усянь должен был отвести взгляд: как раз пора проверить младшеньких и шидзе. Так что первым делом он смотрит вниз. Внизу, на его правой ноге, и даже скорее под мышкой тихо сидит А-Юань. Мальчик давно вырос из своих последних клановых одежд, а без них, в клановом ханьфу Цзянов, в нем никто не признавал Веня. За время скитаний и жизни на два дома Вей Усянь привык к ребёнку рядом, поэтому и сам не захотел оставлять того в Пристани. Однако приходилось держать его на руках, чтобы не показывать чужим, какие веревки можно вить из Старейшины Илина: зайти с повисшим на ноге Юанем было бы не слишком эпатажно, но как-то уж чересчур по-домашнему - то был жест для своих. О ребёнке, который не считается с воспетым и уличными сказителями, и великими заклинателями величием Старейшины, тоже - исключительно шепотом, и, как сговорившись, добавляли ему фамилию Вей. «Вей» Юань, в вероломстве и неукротимости превосходящий своего «папу», как раз поглядывал на кисточку Ченьцин, чтобы немилосердно ее погрызть и обслюнявить. С этим провозгляшенный отец решил не бороться: дал бы ему кто возможность, так он бы сразу заявил – фамилия этого упрямого ребенка могла быть только «Лань». Особенно, когда тот молчал на руках, почти не двигаясь: он часами мог быть компаньоном Вей Усяня в его занятиях за бумагами и его нельзя было переупрямить, если он хотел чем-то заниматься, то отстаивал своё право делать это. В общем-то, Юаню было дел на этом собрании не меньше, чем взрослым: кисточка как раз к выходу в люди была заменена на новую, нетронутую и уж очень гладкую, так и хотелось приладить к ней парочку новых зубов. Поправив ханьфу на ребёнке и игнорируя пилящий его взгляд золотых глаз, Вей Усянь проверил шидзе. Та, все ещё немного бледная от волнения, тихо переговаривалась с Цзян Ченом, видимо, уточняя насчёт приветствия. Цзян Чен повернул голову к шисюну и большим пальцем подал знак, указывая на всех троих. Церемониальное приветствие они не успели обговорить, так что решали на месте. Естественно, Старейшина Илина так и не спустил ребёнка с рук, и чтобы снять часть внимания, речь помощника главы говорила Цзян Янли. В принципе, она тоже имела полное право, потому что старалась во всем поддержать орден Цзян. В последнее время они очень сплотились как-то по-новому. Сегодня первый день Совета Кланов, поэтому не обсуждалось ничего важного, просто приветственный праздник и развлечения для уставших с дороги гостей. Как только заклинатели отобедали, некоторые стали вставать со своих мест и общаться теснее, вместе наслаждаясь вином, в приеме которого уступали гостям, и лично перемывая кости другим собравшимся. Цзян Чен с шидзе тоже полуформально приносит слова восхищения поочередно главам ордена Не, Лань и Цзинь, в их числе Верховному Заклинателю, хваля его удалых сыновей: и законного, и признанного недавно. Затем берет передышку, возвращаясь к столам Цзян. Какое-то время Цзян Чен глядит, как Вей Усянь царственно и загадочно пьёт вино, пока Юань торжественно жует Ченьцин со спокойным честным лицом. Что один, что другой - его головная боль: - Поздоровался бы со Вторым Нефритом, вы же с ним друзья, - как всегда язвит он. - Хорошо, - покладисто говорит Усянь, на него умиротворяюще действует держать под спину сгибом локтя Юаня даже под неослабевающим давлением чужих взглядов, взгляда, - Лань Сичень сказал? - Конечно, он, - закатил глаза в ответ Цзян Чен, - Второй молодой господин Лань разве разговаривает? - А-Чен, может, снова присядешь? - вмешивается шидзе в его ворчание. Шидзе все ещё беспокоится, хотя разглядеть это могут только близкие, она тоже очень устала, но на фоне того же Вей Усяня, почти по-покойницки бледного в своём любимом чёрном верхнем одеянии, она выглядит загадочной и воздушно-тонкой, как только что распустившийся бутон магнолии. Она готовится, и братья понимают ее, морально готовится к тому, что к ним подойдёт Цзинь Цзысюань со своими свидетельствами почтения и странными инсинуациями, на которые стал все больше горазд после истории с переносом свадьбы. Цзян Чен садится: - Оставь ребёнка А-Ли только, - он хмурится, его интонации точь-в-точь копируют строгий тон мадам Юй, - не хватало тут ещё таскать его перед всеми. - Ох, не получится, А-Чен, только посмотри, - шидзе кокетливо, как научилась совсем недавно, прикрывает рукавом улыбку, - А-Юань ни за что не отпустит новую кисточку. - Конечно, он своего не упустит, да, моя Редисочка? - в шутку начал журить его Усянь. - Постыдился бы, - тут же начал Цзян Чен, - И так городят всякое про тебя. - Кто же виноват, что городят? – отбрил его Вей Усянь, вставая. - Ноги бы переломать, - снова закатил глаза глава Цзян, впрочем, не уточняя, кому. Из-за приглашённых развлекать гостей музыкантов, которые занимали все место перед гостями, зал пришлось обходить по периметру, чтобы дойти до мест клана Лань. Два Нефрита, еще более прекрасные, чем Вей Усянь помнил их, настолько, что даже многослойный шёпот заклинателей и их негативный настрой, как сажа летавший по всему залу, не портил их благочестивый вид, синхронно поднялись со своих мест, обратив внимание на его приближение. Они втроем остановились у колонны, которая скрывала их от мест клана Не. Только один из братьев приветствовал Усяня с улыбкой. Цзэу-Цзюнь превзошел сам себя, его парадное верхнее одеяние с узорами из серебряных нитей, сдержанным цветом ночного неба, подчеркивало его утонченную красоту, но его нижние одеяния традиционно выглядывали ослепительно-белой полосой вдоль шеи – складка к складке, правая и левая части запаха на груди лежат ровно, ткань нигде не примялась и сидит как влитая, а нефритовый жетон на перевязи блестит, будто только что омыт в горном источнике. Вей Усянь позволяет себе задержаться взглядом на образцово одетом Лань Сичене подольше, произнося приветствие, внутренне тоже собираясь с силами. Ему так нужно собраться. Лань Сичень приветливо улыбается, демонстрируя ничтожно малое количество морщинок у глаз, он уже выходит из возраста молодого господина, а его лице и в фигуре проступают черты зрелого заклинателя, и взрослый заклинатель из Лань Сиченя получится такой же, каким он был молодым – непоколебимо и несдвигаемо Номер Один в списке Молодых Заклинателей, прекрасный и улыбчивый, праведный и внимательный к людям - мечта любой юной девы, верный друг любого достойного господина. Но, в конце концов, даже отвлекаясь на необычайно броский ланьский наряд, дольше игнорировать морозящий его лицо взгляд Лань Чжаня невозможно, и приходится встретить его лоб в лоб. Лань Чжань… продолжает совершенствоваться в заклинании взглядом, и, скорее всего, потому, что уже абсолютно совершенен во всех остальных известных заклинателям искусствах, ещё немного и он разглядит, что у Вей Усяня в груди. Но это, конечно, праздное размышление, лезущее в голову, как и любые глупости, Вей Усянь невозмутимо огибает его взгляд и смотрит чуть ниже, на подбородок, линия челюсти четкая, но не грубая, Лань Чжань, как и его брат, возмужал. Его траурные одежды сегодня были такими же простыми, как и те, в которых Второй молодой господин Лань впервые привлек взгляд Вей Усяня, еще ученика, пришедшего со свитой Цзян учиться в Облачные Глубины. И, хотя с той поры прошла уйма времени, и Вей Усянь даже сменил Путь Меча на кривую дорожку Пути Тьмы, а мытарства на горе Луанцзан на восстановление мощи Пристани Лотоса, белизна одеяний Лань Чжаня хлещет по его глазам без жалости. Вей Усянь, понимая, что не готов, встречает замораживающий любую шутку на устах взгляд на пустом лице Второго Нефрита. Если белые одежды ослепляют, то совершенство лица, осанки, прически Второго молодого господина Ланя, обнажившееся и надвинувшееся волной на расстоянии вытянутой руки – просто пронзает грудь невидимым и оттого неостановимым изогнутым кинжалом. Лань Чжань снова ослепительно, до помешательства прекрасен. Красота его напоминала пейзажную красоту горной реки ранней весной, ступишь на ее дно и ледяная вода безжалостно наполнит твой рот и зальёт глаза, а затем собьёт с ног. Как бы сильно ты не боролся с течением, сколько бы шагов ни сделал, она будет волочь тебя по дну. И подобно волнам реки, что бьются об острые камни, полноводно разошедшаяся с возрастом красота Лань Ванцзи неутомимо и неожиданно наносит удары в сердце Вей Ина. Но он никогда, даже в первую встречу, не подавал вида, как действует на него присутствие Лань Чжаня, поэтому, как и всегда, лишь сморгнув брызги с глаз, он делает шаг в воду, ведь это только морок, который рассеется при первом прикосновении: - Лань Чжань, давно не виделись, А-Юань спрашивал, где его Богач-гэгэ, - принужденно игриво протягивает первый помощник главы ордена Цзян, колет. - Вей Ин, - отвечает ему Лань Чжань, в тоне тоже слышится напряжение. Горная река всегда холодна. «Напряжение» является хорошим словом для описания атмосферы, воцарившейся от обмена этими незначительными репликами. На горе Луанъцзан, в тот первый и последний визит Второго молодого господина Лань, Вей Усянь и правда не надеялся больше увидеть этого сверкающего трауром молодого господина: он не отрицал, что был слегка драматичен в своих словах. Его состояние было нестабильным, темная энергия достигла максимальной концентрации в его теле, меридианы и дяньтянь забиты вязкой черной жижей, которая иногда ощущалась скрипом пепла на зубах. А на зубах и нечему было больше скрипеть, от его парадного ханьфу, в котором он и ушел на гору тогда, отрезали четверть в ширину, чтобы выгадать немного тряпок, и он спокойно носил его дальше. Помимо довлеющего фона Луанъцзан и жизни впроголодь, он с каждым днём отчетливее слышал в воздухе звон неминуемой близкой катастрофы, в которой он точно расстанется с жизнью, и он готовился. Прощался. Хоть и понимает это только сейчас. С тех пор они не виделись. А прошло две осени и две весны. Вей Усянь передаёт тянущего руки Юаня Лань Чжаню, ловко перехватывая флейту у ребенка. Он сразу затыкает ее за пояс, прокрутив лишь раз. На руках Второго молодого господина Лань Юань оживляется, проводя руками по еле заметным защитным узорам на плечах ханьфу, будто проверяя, не сделан ли этот гэгэ из бамбука или сахарной корочки танхулу, не убежит ли он, не исчезнет ли прямо из-под рук. Он так закидывает голову вверх, ища взгляда Богача-гэгэ, что чуть не опрокидывается на спину, но Лань Чжань вовремя подхватывает его: - Осторожно, - предостерегает он тихим грудным голосом, его голова чуть опустилась, и он тоже смотрит в ответ на ребенка, но так, будто в любой момент готовится перевести взгляд обратно на Вей Усяня. Тот же, оправивши немного меч, от которого уже отвык, на поясе, не мог не признать, что рад снова видеть картину Лань Чжаня с А-Юанем. Но он не говорит вслух, лишь смакует на конце языка шутку, когда снова чувствует, что на него смотрят. Он никогда не мог долго молчать, а при ответном взгляде все еще чувствует, что не оправился от глубокой раны в самое сердце, которую нанес ему прекрасный вид небожителя перед ним, и ему нужно, нужно говорить: - Ты раньше никогда не интересовался Советами, Лань Чжань, и война уже кончилась, - он в последний момент сдвигает свою руку вбок, будто изначально хочет лишь поправить ханьфу А-Юаня, - Я знаю, как ты не любишь шумные сборища, - поводит подбородком в сторону и обратно обводя зал, - Что привело тебя сюда? - как вдруг осознаёт, что вокруг них образовалось значительное пустое пространство, а Лань Сичень давно уже сидит на своем месте. Как будто бы они выглядят так, что их нужно оставить наедине. Или как будто на одного Старейшину Илина хватит и одного Ханьгуан-цзюня. В Пристани Лотоса плавать умеют и кошки, а вот в Илине с трудом найдёшь даже приличный ручей - естественно, что условия изменяют восприятие. Но есть в этом правиле исключение: на лицо Лань Ванцзи смотреть можно безотрывно, это Вей Ину стало ясно еще на войне, а его золотые глаза хоть и обжигали безразличием, никогда бы не смогли наскучить. Но один только взгляд на Лань Чжаня, чьи плечи так и манят провести по ним раскрытыми ладонями, непонятно почему, радовал глаза совершенно по-иному, чем другие. Если так рассудить, Лань Чжань - первый не из его семьи, кому Вей Ин доверял свою спину безоговорочно. Глаз оторвать от подобного небожителю Второго Нефрита было не зазорно даже Небесному Императору. А он, наверное, немного скучал. - Гэгэ, я думал, что тебя больше не увижу, - А-Юань, наконец, подал тихий голосок, по-птичьи трогательно, как только может ребёнок, наклонив голову вбок и вверх. - Я здесь, - будто обещание чеканит Лань Чжань. - Такой кроткий при Лань-гэгэ, а со мной совсем вредный и упрямый, - улыбается Вей Ин так, что щеки тоже ломит. - У гэгэ есть подарок для А-Юаня? - непосредственно продолжал ребёнок, рука воспитателя в каждой фразе. - Я не знал, что А-Юань будет здесь, - лицо Лань Ванцзи напряглось, будто бы он решал особо сложную загадку из свитка или силой воли пытался воплотить какой-нибудь подарок прямо сейчас из воздуха, - Я не знал, что Вей Ин будет здесь, - он посмотрел на того, о ком говорил. И хотя эти предложения по смыслу различались совсем немного, он произнёс их так, будто между ними была огромная разница. Вей Ин игнорирует скрытый в его словах вопрос. Что ребёнок, что взрослый: - Какой-такой подарок, А-Юань, если даже я обхожусь без подарков от Лань-гэгэ при встрече?! - притворно возмущается Вей Усянь, хватаясь за грудь, где так и не прошёл след от острых изогнутых лезвий беспощадной красоты перед ним, - Лань Чжань вообще никогда не дарил мне подарков! А ведь за то время, что мы знаем друг друга, я бы мог родить полдесятка таких А-Юаней, как ты, - на этих словах он ещё и грозит пальцем, а ребёнок - веря каждому слову, открывания рот, уязвлённый: - Гэгэ? - протягивает он в растерянности. - Неправда, - снова обрубает Лань Чжань, будто отвечая мыслям. А-Юань, так и не понимая, к чему эта фраза относится конкретно, снова улыбается, успокоенный. - Разве неправда? - продолжает Вей Ин, и конечно, неправда, его бы хватило всего на ещё одного, - Я понял-понял, Второй молодой господин Лань - приличный человек, он не приготовил подарков, но только по незнанию. Конечно же, завтра или даже сегодня вечером он окажет нам с А-Юанем должное почтение, - довольный собой завернул Вей Ин. Какое почтение мог оказать один из самых уважаемых заклинателей подобному человеку? Вей Усянь, сначала ученик Цзян, алчущий крови Вэней и их же спаситель, последователь Пути Тьмы, которого выгнали из его же ордена, который не путался только с демоническими князьями под Небом, и который умудрился нагулять себе ребёнка как ветреная дева, не попытавшийся даже спрятать его, а демонстрировавший всем, кто хотел бы смотреть, был последним человеком, к которому Лань Ванцзи мог бы обращаться почтительно. Но его не зря считали самым порядочным учеником клана Лань, он не запнувшись отвечает: - Верно, вечером, - и даже совсем легко кивает, а ещё моргает по-особенному долго. Ресницы на мгновение дрожат, как тени от костра на ветру. Вей Усянь веселится больше, чем предполагал: Лань Чжань снова ведёт себя как Богач-гэгэ, потакая сиюминутным желаниям А-Юаня, хотя должен был бы игнорировать их обоих. Он быстро протягивает руки вперёд, намекая перебираться обратно. А-Юань корчит гримасу, но не вырывается, ведя себя в сильных руках Лань Чжаня смирно, как пойманный за уши кролик: - Ох, разве ты не доволен? - он щёлкает по носу ребёнка, тот не успевает поймать его руку, - Развел такого серьезного господина на подарки, А-Юань! Научи меня своему мастерству, Юань-сюн! Мы пойдём, Лань Чжань. Вей Усянь манерно склоняет голову, не фиксируя поклон руками, его непослушные волосы задорно набегают копной на правое плечо. Он ухмыляется, по-девичьи закладывая часть за ухо, смотря из-под ресниц на Лань Чжаня, и разворачивается на пятках. Тот кивает, поджимает губы, вытягивается по струнке ещё больше, чем обычно, и смотрит, будто не может не смотреть вслед. Ребёнок протестующе куксится, но тут же выхватывает флейту из-за пояса, будто пытаясь досадить Вей Усяню. Однако ему все равно, а вот гул заклинательских голосов немного затихает. Все с опасением следят, как маленький ребёнок вертит в руках мощный темный артефакт и даже прикасается к нему губами. Темное заклинательство было табуировано веками, а к предметам вроде Ченьцин и вовсе не знали, как относиться, не понимая их сути. Поэтому заклинатели, многим из которых верой и правдой служили их мечи из металла, и которые никогда не давали оружие детям в руки, по инерции считали, что неосторожный выдох ребёнка мог заставить зазвучать флейту и всколыхнуть темную энергию. И все же Вей Усянь вышагивает так, будто бы его не волнуют ни общие опасения, ни игра с великим инструментом и его главным заклинательским оружием. Кстати говоря, А-Юань мог и правда вымучить пару нот из флейты, которые могли бы даже перевернуть тут все столы вверх дном и сорвать украшения с колонн, но их двоих это точно не волнует. Вот если бы такое случилось в Пристани, Цзян Чен бы точно посадил их в болото, как ростки лотосов - корешками в увязающий ил, и чтобы вылезли только летом. Здесь же, в этот раз в Облачных Глубинах, где им и так придётся очень долго оправдываться перед высокими господами заклинателями за обычаи ордена Цзян, извиниться за погром в главном зале во время приема, наверное, совсем мелочь. Танцы и развлечения кончаются незаметно, происходит смена блюд, Цзинь Гуанъшань держит вступительное слово, которое коротко передаёт ему глава ордена Лань на правах хозяев, орден Цинь почему-то называет раньше, чем орден Цзян. Верховный заклинатель ведёт церемониальную часть грамотно и аккуратно не в первый раз, поэтому ошибиться не может. Цзян Чен медленно прокручивает кольцо на пальце, лицо у него напряженное и оттого ещё более худое, на скулах фиолетовые отсветы от парадного ханьфу Цзянов, а спина прямее чем ферула. У него тоже запас агрессии исчерпаем: а в последнее время они намаялись в Пристани с кое-чем таким, что и врагу не пожелаешь. Поэтому сейчас главе ордена Цзян эти натужные попытки пройтись по его болевым точкам как речному гулю лодка. Главы орденов докладывают о необычных происшествиях на ночных охотах. Глава клана Яо в таких душещипательных подробностях делится случаем с оборотнем, что неловкость читается даже на лице у Не Хуайсана, а ведь он всегда притворяется столовыми приборами на Советах. - В клане Цзян нет особых случаев столкновения с темными тварями, - по крайней мере, нет для этих господ. Знали бы они, что скрывается за этой гладкой ложью, но ни одному снявшему золотые одеяния шпиону не пробраться в Пристань Лотосов без приглашения. И никому не узнать, на какую глубину вбиты ее остовы. - И все же, позвольте поинтересоваться, - вступает Цзинь Гуанъяо, - нечисть в воде так быстро эволюционирует, неужели нет ни одного примечательного случая за весь год? - Извольте. Есть один случай, - вступает в беседу полный задора голос Вей Усяня. Прибитый обстоятельствами жизни к ноге царственного отца Гуанъяо поднимает брови в заинтересованности: - А вы..? - он делает паузу, прося представиться, часто моргает, будто в замешательстве, весь его аккуратно-вежливый вид непонятным образом вызывает в Вей Ине ощущение, что парень весь маслянисто блестит, будто вышивка о золотых нитях. Несложно заметить, что момента, когда уже Вей Усянь поднимется и скажет, какого гуя тут забыл, ждёт почти весь зал с неприличным для обнажения интересом. От этого жадного внимания ему теперь смешно, и он сдерживается, выпуская только ухмылку, потрескавшиеся губы ещё болезненней наливаются красным, изломанные и иссушенные, а глаза с красными искрами на дне хищнически щурятся. Он не встаёт, как перед равным, потому что они не равны: - Я Вей Усянь и тот, кого прозвали Старейшиной Илина, который любезно согласился заступить на пост советника главы ордена Цзян по его личному, - он наклоняет голову набок, слизывая с губ призрак испитого вина, держит паузу, - приглашению. - Господин Вей, наслышан о вас и ваших подвигах, - Гуанъяо не смутить, он прекрасно держит лицо, и это Вей Ину импонирует, - Пожалуйста, продолжайте. - На исходе позапрошлой Луны в северных озёрах появился один удивительный гуль: молодая девушка, у которой сохранилось в целости тело, будто бы у живой, но лицо ее менялось каждый раз, как местные видели ее, - в тишине зала приемов хрипотца голоса давала эхо, тон Вей Усянь тоже всегда выбирал самый загробный, - Она заманивала путников обнаженным видом на глубину, а жизненные силы и тела поглощала без остатка. - Удивительно! - подали голоса сразу несколько. - Чем вы объясните подобное, господин Вей? - заинтересовался Лань Сичень, - В воде гули быстро приобретают непотребный вид. - И никому из них не приходит в голову раздеваться, - кивает Вей Ин, - Все проще, чем вы думаете, но лучше, если расскажет тот, кто разрешил эту загадку, - он выразительно перехватывает взгляд шидзе. - Вей Усянь прав, - ловит переглядывания Цзян Чен, - моя сестра расскажет лучше. Ей легко удалось решить дело в одиночку, так что я даже не вспомнил о том случае сразу. - О, госпожа Цзян! Что же вы, пожалуйста, - даже подаёт голос Верховный заклинатель, видимо, что-то подозревающий. - Очень простая история, господа, - подаёт звонкий голос Янли, братья смотрят на неё спокойно и уверенно, - при жизни девушка утонула, ее тело нашла в пруду ее близкая подруга. Вторая дева, не вынеся потери, совершила самоубийство над погибшей. - Пока не вижу ничего простого, - прямолинейно заявил глаза клана Не. - О, думаю я понимаю, - говорит снова Лань Сичень, - Дело в расколотой душе? - Верно, глава ордена Лань, - подтверждает его догадки Янли, - осколки души совершившей самоубиство девушки впитались в тела, а затем привлекли темную энергию. Она преобразовала плоть. - Но почему тогда гуль был один и менял лица? - вмешался глава клана Яо. - Так заявили местные жители, мой брат сказал это, чтобы развлечь вас загадкой, - спокойно отвечала девушка, - гулей было двое. - И вы справились с двумя почти готовыми к преображению в навок гулями? - окончание «самостоятельно» повисло в воздухе, не произнесённое кем-то из задних рядов клана Цзинь. - Надеюсь, это такое бестактное выражение заботы о моей сестре, - вежливо рычит Цзян Чен, проворачивая на себя искрящий ярко Цзыдянь. Он в мгновение раздражён так, что кольцо отбрасывает пурпурные всполохи, будто фонарь в ночи. Для чужих картина, должно быть, пугающая, а вот юньмэнским ясно, что это только напускное, - Или я вас не правильно понял, Цзинь Цзысюнь? - Н-нет, что вы, глава ордена Цзян, - на два голоса: заикающийся и заискивающий, оправдываются упомянутый и, как ни странно, Гуанъяо, - Мы приносим извинения за это, - добавляет уже последний. - Я была проездом в той местности, - с достоинством продолжает, игнорируя, Янли, - вспомнила дни ученичества, - завершает она свою речь. По лицу, нежному, как лепесток на восходе солнца, не угадать ничего, кроме спокойствия и достоинства. - Может ли быть, - подает голос Не Хуайсан, - что в этот раз дева Цзян собирается участвовать в Ночной Охоте? - Что вы, - Янли даже немного хмыкает, и этот звук прозрачный и неуловимый, как звон колокольчика, - я оставлю эту забаву нашим младшим ученикам. Мне по душе другие занятия, например, готовка. Ответ полностью дезориентирует всех заклинателей в этом зале и рождает новую волну шепотков. Заклинательскому искусству, требующему вложений материальных и времени, определенных черт характера и склонности, предпочесть готовку, какое-то бедняцкое ремесло? Уму не постижимо, как возможно не только так рассуждать, но и заявить об этом вслух так, лишь при удобном случае. - О, это очень похвально, для достойной девы иметь несколько увлечений, в каких она достигла уже высоко уровня, - всплескивает руками Цзинь Гуаньшань, - Раз уж речь перешла к ордену Цзян, то мне хотелось бы ещё раз прояснить положение одного человека в в вашем ордене. - Благодарю. Если мы в силах ответить, то нас не стеснит ваш вопрос, - мягко продолжает Янли. - Меня, как и всех, наверное, на этом собрании, интересует, почему вы пригласили на роль советника главы ордена Вей Усяня, - с довольным лицом говорит верховный заклинатель. Он рад, что ему идут навстречу. - Вы по какой-то причине считаете это неправильным? - она смотрит на него без выражения. - Не ваш ли глава ордена, сам Саньду-шеншоу, обьявил, что Вей Усянь предал орден Цзян и был изгнан, именно это и кажется немного странным, - поддакивает Цзинь Гуанъяо. - Все было именно так, - резко и решительно чеканит Цзян Чен, - Вей Усянь был изгнан из ордена Цзян две осени назад. - Как же может предатель ордена быть его советником и участвовать в Совете Кланов?! - донеслось сразу несколько ропщущих голосов. - Не могли бы вы рассказать подробно, когда и как господин Вей стал вашим советником, глава Цзян? - будто тянул нить из полотна, проговорил Цзинь Гуанъяо, очевидно, он собирался принять весь гнев главы Цзян на себя, как бы отводя неминуемую молнию от отца по предварительному уговору. - Вам ли утруждать себя внутренними делами ордена Цзян? Илин под присмотром Вей Усяня расцвёл за одну осень, чем плох подобный советник любому ордену? - безжалостно срезал Цзян Чен. Зал зароптал: «Бессмыслица!», «Как же так!» - Вы правы, но…- Цзинь Гуанъяо тут же перебили. - Старейшину Илина позвали в качестве советника в делах ордена Цзян, вам необходимо услышать это несколько раз? Вы оглохли? - кольцо-артефакт звонко потрескивает. - Я понимаю, но… - ему снова не удалось закончить, улыбка со стороны уже казалась натянутой. - А как помощник ордена Не оказался тем, кто говорит со стороны ордена Цзинь? - отчетливо, но не громко говорит Цзян Янли. Сегодня Вей Ин окончательно от неё в восторге. Ему кости собрались мыть, а он сверкал бы улыбкой на север и на юг, если бы, конечно, кто-либо кроме Ланей пытался держать в узде алчущие зрелища мысли. - Все это - дела давно минувших дней, - тон у Цзинь Гуаньшаня, будто о чем-то неважном говорит, - Тем более орден Цзинь и орден Не давно поддерживают хорошие отношения. Нам нечего делить. - Что ж, воспользуюсь образцовым объяснением. Всё это - дела минувших дней, - Цзян Чен чуть ли не фыркает, - Вей Усянь - наш с Янли старший брат, мы с детства «поддерживаем хорошие отношения», и «нам нечего делить», - произносит он с нескрываемым ядом в голосе. - Вы ведь подтвердили изгнание из клана, - быстро проговаривает Цзинь Гуанъяо, чтобы его не успели снова перебить. И спадает с лица, когда видит выражение лица Цзян Ванъиня. Ему оно не нравится, потому что сулит что-то очень неудобное. - Вей Усянь всегда считался учеником клана Цзян, но оказалось, что никто так и не ввёл его в орден подобающим образом, - обьясняет тот с усмешкой, ностальгической и прогорклой, - Теперь же все церемонии соблюдены, и я, как глава ордена Цзян, наконец, могу распоряжаться правом прогнать его или оставить. А наш поединок можете считать небольшой семейной ссорой. Великое собрание уважаемых заклинателей дружно пытается разогнать онемение в языках, будто от заклятия молчания, не находя слов в ответ на подобное. Лишь теперь глава Цзян может прогнать Старейшину Илина, объявив его предателем? Что за бессмыслица? Лишь только сейчас его приняли в орден Цзян, когда последние окраины в глухих сопках узнали, что Вей Усяня выгнали из него? И какое же тогда событие можно назвать «большой семейной ссорой» в ордене Цзян, если при «небольшой» гонцы несутся с вестями на все четыре стороны после поединка до первой братской крови? Но был в зале тот, кто мог справиться и с подобным шокирующим известием: - Можете ли вы подробнее рассказать про церемонию принятия в орден Цзян? Я не совсем понимаю, о чем речь, - с добродушной улыбкой попросил Цзинь Гуаньшань. - Безусловно, - бросает, как плетью стегая мишени, на это Цзян Чен, - Это дело помощников - посвящать новобранцев. Но если сам Верховный Заклинатель желает вступить в орден Цзян, его глава даст себе труд лично разъяснить детали. - Никто и не говорит, что я собираюсь вступать в ваш орден, - раздраженно отвечает Цзинь Гуаньшань, разговор сбивается со своего веретена, - Совсем не пустяк, если я долгое время допускал внесение в списки официальных мероприятий какого-то слугу или бродячего заклинателя! - О, правда? - невыразительным тоном отзывается глава Цзян, - Вам никто не вменяет это в вину. Даже вашему сыну было интересно меряться силой с бродячим заклинателем. И я сам не раз сходился в схватке с шисюном. Кто бы поспорил с тем, что когда-то давно, ещё на довоенных Советах Кланов, молодые адепты тянулись к Вей Усяню, а молодой господин Цзинь Цзысюань много раз соревновался с ним в стрельбе? Со стороны главы Цзян тоже уже было невероятно, что он признаёт, что его задевало первенство Вей Усяня в Пристани, да ещё и вслух он называл его «шисюн», не совсем соблюдая этикет, но подчеркивая их отношения. Обнародованная в такой подозрительно удачный момент правда о положении Вей Усяня в Пристани Лотоса ранее и сейчас, для многих на Совете звучала, как чистой воды авантюристская выдумка молодого поколения Цзян. И, конечно же, в это заявление никто на самом деле не поверил. Вей Усянь чувствовал враждебное недоверие от многих здесь, и его разбирал смех, как и в любой другой ситуации, где иной бы не знал, смеяться ему или плакать: то, что сказал Цзян Чен этой публике было самой настоящей правдой, правдой в том самом смысле, который более всего людям отвратителен. Почему? Потому, что то была самая мерзкая, самая гнусная, самая огорчающая - правда, которая вытаскивала за собой под Небо полную правду, от которой хотелось очень долго пить лотосовое вино и забывать ее тут же, как узнал. У неё был костяк, у неё была кислая мякоть и жесткая кожура, как у незрелой вишни. Полная правда заключалась в том, что Вей Усянь не проходил обряда принятия в орден и в семью Цзян, частью которой всегда его считали. Все это отсылало их назад, в прошлое, в ещё не сгоревшую Пристань Лотоса, к ещё не ушедшим за грань госпожа Юй и прежнему главе Цзян. Собственно, они, их характеры и были косточкой этой неспелой вишни: только увидев на пороге найденыша Вей Ина, замотанного в тряпки и оборванного, госпожа Юй заявила, что его церемонию проведут только через ее труп. Надеясь смягчить ее со временем, Цзян Фэнмянь решил выждать время и дать супруге привыкнуть к ребёнку. Но, как он поставил ее перед фактом, что Вей Ина теперь они будут воспитывать наравне с их детьми, так и она, как равноправная хозяйка Пристани Лотоса, строго следила, чтобы Вей Ин не прошёл обряд ни сам, ни с ежегодно набиравшимися адептами. Колокольчик ордена с особой гравировкой семьи Цзян ему подарила Цзян Янли. И, хотя он ничем не отличался от того, какой бы он получил после обряда, получен тот был иным путём, а должные записи в клановых книгах отсутствовали при полной видимости того, что Вей Усянь был частью ордена Цзян. История эта покрылась илом, и даже сам Вей Ин не помнил, когда Янли подарила ему колокольчик, но то была самая настоящая полная правда: она тянула истлевшие руки из могил предков, отдавала затхлым душком и вызывала омерзение лишь когда думаешь о ней - не хотелось вспоминать мертвым их ошибки. И ещё - самое главное - эта правда никому не была нужна. После подобных заявлений доклады о подозрительных происшествиях на ночных охотах продолжаются уже без огонька и героических подробностей. В ошеломлении от вероломства ордена Цзян мысли у глав орденов путаются, но все моральные силы этих людей, очевидно, были потрачены на попытки что-либо возразить. Больше в этот день Совет не успевает затронуть другие темы, и делегации разводят по покоям. В Облачных Глубинах ранним вечером всем пора отходить ко сну.