Невозможность Смешит Небеса

«Радуйтесь, суки, ведь ворована радость. На шумной и праздничной улице - прóпасть В тебе вызывает лишь ложное воспоминание - Желание пропàсть»

Из мутного холода, который теперь постоянно сопровождал сны Вей Ина, как рыбу из воды голыми руками его резко достают на сушу. Тёплая детская ручка А-Юаня обжигает его ледяную ладонь, он надеется, что скрыл тот шок и судорогу, которой его прошило, когда выбросило из сна. Он моргает, пытаясь хоть немного успокоить раздражённые сухие глаза, голова ощущается так, будто бы ее пришили от другого мертвеца к его телу. Впрочем, тело он чувствовал как всегда не очень, так что тут ещё можно было поспорить, кто и кого куда пришил. Стоило ожидать, что от смены обстановки особо ничего не поменяется. С этим бороться было сложнее, чем с криками. -..па. Сянь-гэгэ… - тихим голосом будит его мальчик, вкладывая свою руку в чужую. Вей Ин оглядывает уже одетого и давно вставшего с постели ребёнка, который аккуратно держит его за два пальца правой руки, пытаясь мягко разбудить. А-Юань очень послушный и милый ребёнок, которого Вей Ин любит до невозможности просто так, но то, какая в нем есть недетская осторожность и молчаливость, восхищает мужчину больше прочего. Иногда он думает, врожденный ли это талант мальчика, или тяжелая жизнь на Луанъцзан раз и навсегда перекроила характер маленького ребёнка черными тенями, которые никогда не сотрутся. - А-Юань, гэгэ проснулся, - Вей Ин проводит по глазам ледяной рукой, а потом сгребает ребёнка в свои медвежьи объятья, тормоша за щеки и бока из вредности, - Кто-то приходил? Ты открывал им двери? - Принесли поесть, но я не открыл, как ты учил, - говорит ребёнок серьезно. Вей Ин ворошит его волосы, кое-как собранные в хвост, сбивая набок колтун волос, - Сянь-гэгэ, пожалуйста, вставай, мне скучно! - Скучно? Прости, ты, наверное, голоден, - он даже не собирается подниматься, ощущая, как печёт ладони, ребёнок в его руках все равно что ещё тёплый горшочек с супом шидзе. - А ещё приходил богатый Гэгэ… - А-Юань тормошит взрослого за рукав, пытаясь не остаться в долгу. - Что? - переспрашивает Вей Ин. - Но я боялся, что это духи все врут и не поверил. И за дверью обиделись… Я мог обидеть духа? - мальчик поднимает голову и всерьёз ждёт ответа. - Конечно, мог, - успокаивающе тянет Вей Ин. Конечно, в Облачных Глубинах нет никаких призраков, и никакие горные духи не станут стучать в двери, пытаясь выманить на каменистую тропинку и выудить энергии ян, - Духи обижаются иногда чаще живых людей. - Ладно, - выдыхает ребёнок, - Сянь-гэгэ давай уже поедим! - Ой, какой требовательный, - Вей Ин выглядывает за дверь, проверив талисманы, и забирает поднос с едой, - Я бы на твоём месте так сильно не рвался есть это. - Почему? - ребёнок уже прилежно сидит за столом. - В месте куда мы приехали все едят только пресную и невкусную пищу, - Вей Ин демонстрирует язык для наглядности. - Мм, - мычит на это ребёнок, приступив к еде пресного риса. Вей Ин омывает водой лицо из ведра, что стоит за ширмой, но не чувствует никакого ободрения, но он не может разлеживаться здесь сутками. Где-то один-два цзы он смотрит на воду, и его вдруг разбирает удушающий приступ тяжелого, вытягивающего нутро аж под самым дяньтянем, кашля, будто в глотку ему затолкали кусок плотной ткани и пришили, и теперь она никак не отцепится. Когда он, наконец, прокалшливается, полотенце у кадки становится бордовым, и он небрежно сворачивает его кровью и чем бы там ещё ни было внутрь и лепит на него огненный талисман. По комнатам расползается запах гари и железа. В зеркале он снова видит того человека, которого не признаёт за себя, на это он больше не обращает внимание. На столе стоит кроме двух порций еды, вода, однако она совсем не привлекает мужчину. Тогда он вспоминает, что просил взять сундук со своими припасами в Облачные Глубины ребят, которые отправлялись из Пристани Лотоса. Ловко выудив из сундука кувшин, Вей Ин, как был, в нижнем одеянии и с распущенными паклями, оперся поясницей на столбик кровати и отпил приличный глоток. О подобной свободе в Гусу он мечтал когда-то давно, в подростковом возрасте: встаёшь не так рано, не обязан завтракать под убивающим энтузиазм в жизни взглядом Лань Циженя и ему не нужно идти на утренние уроки этикета старика, он точно не нарвётся на какое-нибудь наказание за нарушение правил. Учитывая практически полную тишину и кожей ощутимую чистоту фен-шуя почти на всей территории клана, жить здесь было бы действительно приятно. Неужели все эти мелкие запреты вроде «никаких слухов» имели под собой действительно стоящее основание? Из чувства внутреннего протеста Вей Ин не удержался и скорчил ещё пару обиженных и кривых рожиц. А-Юань засмеялся, наблюдая за ним. - Смешной у тебя гэгэ, да? Похож на уличного артиста? - притворно бурчит на это Вей Ин, - Чем мы сегодня займемся? - Я хочу гулять, - уверенно говорит ребенок. - О, - говорит на это Вей Ин, чуя веселье. Он не обязан сидеть на всех этих обсуждениях для глав, тем более что сначала будут слушания мелких кланов. Но даже так, прогулка по территории ордена Лань вызывает в нем совсем немного сомнений. В принципе, весь он противоестественен Облачным Глубинам, как речным гулям горная местность, и глубина шока от того, сколько правил он нарушил с тех пор, как только приехал вчера днём, должна была бы вызвать сразу два сердечных удара и кровь горлом у Лань Циженя. Видеть старую черепаху не хочется совсем, однако бегать от неё на ее же владениях… Это Лань Сичень, конечно, глава клана, но Вей Ин сомневается, что даже с личным разрешением его не погонят ферулами обратно в главный зал. Вей Ин меланхолично допивает кувшин с лотосовым вином и ставит его на стол. - А что это такое? - тыкает ребёнок на мешочек цзянкунь с гербом Облачных Глубин. - Мой подарок, - он прижимает вещь к груди чуть отворачиваясь, будто не желая показывать, - Сюрприз. - Что там? Что там? - вскакивает ребёнок. -Бу-у, ты не знаешь, что такое сюрпризы, да? - ребёнок не понимает, - Это подарок с секретом, - учит его Вей Ин, - Так всегда интереснее дарить подарки, запомнил? - Тебе его дала Ли-гугу? А мне? - моргает мальчик. - Давай просто посмотрим, что там, - хитрит мужчина. Они открывают мешочек чуть ли не залезая туда носами. А-Юань не понимает что это, но у Вей Ина спирает дыхание в горле. В полной тишине он достаёт то, что может быть только бредом больного, то, чего не может быть. Перед его глазами картинки прошлого летят, как вспугнутая дождем стая ласточек, его охватывает странное, сжимающее внутри чувство, и он пытается проморгаться и прийти в себя. - Ну, А-Юань, для тебя тут ничего нет, - говорит Вей Ин со странным смешком, - А ты и надеялся. Это подарки для взрослых. - Папа… - тихо говорит ребенок ломким голосом. - Редисочка моя, чего ты? - Вей Ину все ещё не по себе, когда его так зовут, и в то же время он чувствует себя взрослым и способным на все. Он подхватывает ребёнка на руки, - Ты ведь хотел погулять? Пойдём, разыщем твоего Богатого папу. - Богатого папу? - шмыгает ребёнок, и Вей Ин видит, что ребёнок слегка актёрствует, но он ничего не может противопоставить такому убийственному эффекту умиления. - Забыл, кого ты назвал папой в первый раз, как увидел? Или у тебя все, кто дарят тебе подарки и кормят - твои папы? - он щёлкает ребёнка по носу, ставя на пол, - Одевайся бегом. Сам он тоже первым делом пытается поправить свои волосы, прочесав из пальцами и завязав кое-как он отвязывает один из двух белых керамических кувшинов и делает глоток. Вкус непереносимо легкий и навевающий непрошеные, давным давно устаревшие воспоминания. Прохладный гладкий ободок кувшина целует его губы влажным мажущим следом, на губах печёт. *** Едва рассеялась легкая утренняя дымка, в первых рядах приглашённых гостей прибыли слуги Цзинь. Под чутким взглядом Цзинь Гуанъяо западное гостевое крыло, которое так щедро выделил клан Лань, украсили соответственно вкусам клана Цзинь и добавили многие предметы обстановки, без которых высокие господа из клана верховного заклинателя не мнили и дня. Для такой длинной, в семь сундуков и четырнадцать слуг, процессии, они управились довольно быстро, несмотря на ссаживающий кожу взгляд приставленных для присмотра адептов с надобными лентами. Наверное, они следили, чтобы слуги не разбежались по зарытой территории ордена, незнакомцев здесь привечать не любят. Не то что Башня Кои, обязаная положением переносить, а на самом деле - уже почти не отделимая, - привычная к снующим гостям, попрошайкам из мелких орденов, в меру глупым слугам и бесцеремонным торговцам, которые норовили подняться по парадной лестнице, будто она для того и создана, чтобы по ней каждый пустомеля поднимался в главный зал клана Цзинь. Гуанъяо про себя отвлеченно замечает, что в подобном строгом и затворническом клане чувствует себя по рукам и ногам связанным, без возможности развернуться и действовать в привычном понимании. Конечно, и в подобном существовании есть плюсы: иногда слепая вера в правила делает больше, чем угрозы пытками, а отсутствие чужаков сводит к минимуму число людей, которых при необходимости следует контролировать. Но закрытость подобного типа так же приводит к отсутствию потока внешних ресурсов, производит в основном неприятное впечатление на гостей недружелюбностью условий, и, что уж тут, ощущается тесно. Тесно и бессмысленно, как грамотно продуманный танец кисен перед пьяными в усмерть гостями или как до малейших деталей прописанная пьеса, пылящаяся у писателя на полке второй десяток лет, неузнанная и ненужная, свернутая пополам и сунутая в щель между книгами, будто грязный, маленький и неприятный секрет. Какой смысл в представлении без зрителей? Какой смысл вести дела, если не можешь их искусно обставить? Он очень уважает Эр-гэ, но всегда думал, что человеку его характера место есть где угодно, кроме как в подобном затворе. У Лань Хуаня свободная, летящая над землей натура, чудом или небесным благословением уцелевшая под гнетом бездушных правил и коршунового гнета старого Учителя. О таких людях, как сам старик-Лань, у Гуанъяо тоже было однозначное мнение: в суровости так легко читается страх, в одержимости контролем - боязнь его потерять, в гротескном образе и псевдо-старческой личине - желание закрыться от прошлого, забыть, но никогда не допустить снова тех же ошибок. Все эти знаки очевидно для Гуанъяо, невезучего ученика жизни, а не книг, проступали в поведении бывшего главы клана Лань, он читал их легко и даже скучал, так безынтересно ему было на это смотреть. Что у них там была за история с его братом, вытянуть особо не удалось, а то, что ещё хранилось в обрывках летописей, рисовало картину мрачную и сказочную, - драматичную. От такой у Цзинь Гуанъяо, не любившего чужие секреты, которых он не знал, на глубинном уровне и всегда тянувшегося к тайному, разыгрывалась иногда даже головная боль. Мать Лань Хуаня была какой-то невероятной смутьянкой, сумасбродной бродячей разбойницей со способностями к заклинательству, и, по видимому, легендарной красавицей, потому что в один миг стрелой перерезала сердце главы ордена и жизнь его учителя. О всей той некрасивой истории с насильной свадьбой, наказанием и скандалом внутри клана Лань Гуанъяо предпочитал думать, как о небылице: кто бы что сказал главе ордена? Не верил он в то, что у старейшин было так много власти в клане, а вот в глупую идеалистическую упёртость в свои убеждения - верил и ещё как. Таким был старик-Лань и таким, по рассказам эр-гэ рос Второй Нефрит. После таких рассказов он только мог спрашивать себя: а каким был сам Лань Хуань, уж не в вольную и дикую кровь своей матери он сумел спрятать свою радостную улыбку от гнёта сушащих душу запретов? Лань Хуань перед мысленным взором Гуанъяо был не отделим от колосящегося холма, по которому гулял ветер, когда они впервые на войне пересеклись. И от тонкого запаха гари, придающего его плавным чертам прекрасного лица и оборванной, в темных пятнах сажи и багровых каплях крови, добавлявших ему прелесть подбитой удачливым лучником сказочной птицы. Именно когда «Мэн Яо» увидел эту трагичность, этот гротескный залом бровей на безупречном, всегда приветливо улыбавшемся лице, неаккуратные одеяния, сравнимые с всклокоченными перьями, пробудили в нем сердце, что спало с тех пор, как его мать умерла. В себе он ненавидел ее хрупкость и внешнюю схожесть, но гораздо больше не любил мягкую, сочувственную сторону своего сердца, которая каждый раз с жалостью сжималась, когда он все больше осознавал ее бедственное положение и ухудшающееся здоровье: признаки скорого угасания и расставания. Именно жалость толкнула его на все то, что он вытерпел, пока мать уже лежала в постели без сил и не пользовалась спросом у клиентов. Но прошли осени с тех пор, как она покинула его, а он бежал на волю, к отцу. Отец… Многое случилось - и он понял, что он ее должен хотя бы ненавидеть за необходимость подставляться, а потом судьбу полукровки, отброса, бастарда, но не смог. Многое случилось - и он не мог. Из утренней дымки неизвестным заклинанием вырисовывается знакомый стройный силуэт в удивительно ярком одеянии. Лань Хуань с мягкой улыбкой подплывает к Цзинь Гуанъяо откуда-то сбоку, так ненавязчиво, как ребёнком только мог находить на него сон. - Глава Ордена Лань, - в полном официальном поклоне склоняется Цзинь Гуанъяо. - А-Яо, пожалуйста, называй меня как следует, - Лань Хуань поднимает его за руки, - и хватит уже кланяться мне, как чужому. - Эр-гэ, - с запинкой произносит он. Иногда ему кажется, что в этот раз он сможет отказаться от того, чтобы спровоцировать Сиченем сказать это, снова попросить назвать его «эро-гэ», но каждый раз он одерживает поражение. - Ты останешься на Совет? - проникновенности смотрит в глаза Лань Сичень. - Отец распорядился, чтобы я остался на все время Совета в Облачных Глубинах, за башней Золотого Карав присмотрит Цзинь Цзысюань, после того, как засвидетельствует почтение главам. - О вот как, - глаза Лань Сиченя светятся, - пойдём-ка ко мне, выпьешь чаю с дороги. - Мне нужно проследить… - Никаких возражений, А-Яо, еще очень рано для прибытия вашего клана, ты же знаешь. Цзинь Гуанъяо охотно сдаётся и позволяет уже не тащить себя за рукав, да его даже и не пришлось уговаривать. Он оборачивается только чтобы отдать помощнику последние указания и с улыбкой встречает лучезарную улыбку Эр-гэ. В комнатах Лань Сиченя был он не в первый раз, и не в первый раз они уединялись для чая во время деловых поездок Цзинь Гуанъяо. Обычно именно после первой же чайной церемонии Гуанъяо не мог устоять от того, чтобы изыскать какой-нибудь незначительный повод задержаться в Облачных Глубинах. И тогда в этих самых комнатах он чувствовал себя свободнее, чем флаг на вершине Башни Кои. И теперь снова он может физически ощутить наслаждение от мысли, что это утро есть только у них двоих: - Как твой дядя, учитель Лань, в добром здравии? - Дядя.., - Лань Сичень запинается, - В этот раз он полагает необходимым оставить меня самостоятельно выступать на Совете. - Что-то случилось? - Гуанъяо видит что его названный брат спал с лица. - Дядя был против гостей в Гусу, я же настоял на ином, - мягко отвечает Лань Сичень разливая чай собственной рукой. За этими мягкими обобщениями, Гуанъяо понимает, скрываются подробности невероятной ссоры: в Сичене ясно видна скованность и подавленность, но молодой ветер в руках не удержать как и Лань Циженю не удастся смирить Лань Хуаня в принципиальных вопросах. Ему и легко и тяжело думать о том, что осталось за внешними дверьми этих покоев, за рамками слов в этом разговоре.

***

Какое-то время Вей Усянь мстительным призраком в черных с кармином одеяниях остаётся незамеченным для дозорных, адептов и даже слуг ордена Лань. Он ведёт А-Юаня за руку, и сначала они обходят гостевой павильон Облачных Глубин, на месте которого раньше были домики для учеников, приезжавших на обучение. Теперь несколько домов или то что от них оставалось объединили в большой двор с длинными галереями. Как только ребёнок насмотрелся на роскошный по его меркам двор, ведь раньше он не видел подобного, только совсем ребёнком он был несколько раз на территории самого клана Вэнь, а Луанъцзан не могла похвастать видами, Вей Усянь не останавливаясь пошёл знакомой тропинкой к библиотеке, тем более что она находилась слегка на отшибе. У библиотеки было несколько адептов, и ещё один виднелся в распахнутом настежь окне. Юнцы вздрогнули, когда ребёнок за руку подтащил Старейшину Илина к ступенькам: они узнали их, несомненно, в Облачных Глубинах в самом деле придерживались правил против слухов только члены главной ветви, а искренне верил в них вообще только Старик-учитель Лань да главный образчик его учительских силков, вмороженный в стену с правилами Ханьгуан-Цзюнь. Молодые адепты быстро разведали, кто гостит в этот раз в Облачных Глубинах, несмотря на запрет о слухах, хотя, наверное, в этот раз все происходит быстро, потому что гостей, которым по боку домашние правила чешут языками направо и налево. В конце концов, если бы не этот полезный навык, решились бы они участвовать в подобном мероприятии? Так что им - да и вообще любому, - не составляет труда узнать в мрачном мужчине с флейтой - Вей Ина, при жизни обратившегося в лирического героя притч о безнравственности и беспутности. А-Юань отчётливо тянет Вей Усяня наверх внутрь, и так они прошли два лестничных пролета в полном молчании. Мужчина легко чувствует целый спектр негативных эмоций от этих почти зелёных мальчиков: они ведь наверное даже ещё не ходили на свою первую ночную охоту. Правый боится, левый возмущен, и судя по всему в его глазах Вей Усянь не отличается от темной твари, только он решается встретиться взглядом со Старейшиной Илина. И тут спиной Вей Ин чувствует приближение ещё одного человека.