Пассаты, муссоны и остальная ересь

      Архонты могут спать столетиями. И страх пробивал сердце, когда разум ощущал сладкие оковы дрёмы. Венти распадался на свободные ветра, полевые цветы и собственно элементаль, что бы потом в один миг собраться заново.       Барбатос, фантомной болью ощущает вырванные ещё со времён Войны Архонтов родные крылья, и по-настоящему хочет рассеяться. Закрыть свои глаза, перестать чувствовать вечный тремор рук, никогда не видеть бездонной глубины собственных зенек и мертвецко-тонкой кожи на запястьях.       Боль кривой дорожкой устремляется по позвонкам, раскаленным железом опускается на бледные лопатки. Глаза в ужасе расширяются, дыхание сбивается под ноль, а разум слабо понимает недостачу кислорода. Удушье, сам Венти панической атакой это не назовёт, затягивается на ещё пару секунд, которые ощущаются вечностью.       В груди что-то рьяно дерёт, скребётся острыми когтями, жаждет выйти наружу тихим всхлипом. Каждую клетку тела будто обдают кипятком, но вместо жгучего горения в его венах стынет противная липкость. Под худыми рёбрами ужасно скребёт, бледная кожа до предела натянута по костлявым бёдрам. Худые ноги со сбитыми в кровь, это в самую малость неприятно, коленками пытаются подняться, но всё идёт крахом.       Собственные пальцы слишком сильным нажимом, Венти проклинает себя сотню раз за то как неаккуратно обходился с телом, лико которого было ему дорого, сжимают родные плечи, пачкаясь в голубоватой крови. У него по венам липким холодом, вовсе не игривой прохладной, течет медь. А в глазах сиреневые вспышки боли заточения.       Тошнота тяжёлым комом поднимается из низа живота прямо к горлу. Комок ужасно давит на глотку, а слюна кажется жуть какой вязкой. Венти закрывает глаза, молясь об быстром упокоении.       Каждый раз смотря в зеркало он видит его лицо, и захлёбывается в немых всхлипах, судорожно стараясь успокоиться. Из стекольного мира на него смотрят два изумруда, что ни на секунду не даёт покоя. У него были голубые глаза. Цвета полуденного неба с лёгкими вбросами туч. Чужое лицо, он совсем перестал принимать себя, смотрит на него из зазеркалья заплаканно-истеричным, явно обвиняющим, взглядом. Чужое тело ломит, в истерике больно тянет за косички, заземляя ослепительной болью. Барбатос сегодня слишком трезвый.       Родные, но не собственные, холодные ладони мягко гладят по макушке, путая тёмные пряди, ноготками мягко массирует затылок. Губы нежно прижимаются в мягкому шёлку волос, и Венти наконец-то делает вдох.       В сию минуту его крепко прижимают к подтянутому торсу, а огрубевшие ладони поглаживают живот. На горизонте появляется ещё одна фигура, что плавно опускается на колени, пачкая красные, наверное дорогие, гетры о дорожную пыль. Венти глотает воздух и сильно, наверное это больно, сжимает чужую ладонь. От нее веет сладкими закатниками, а тело сзади тепло дышит в затылок.       Он успеет поспать и в другой раз, наверное.

***

      Мешки под глазами стали его визитной карточкой, ну по крайней мере так шутили его знакомые, в особенности Бэй Доу. Каэдэхара не был богом даже близко.       Из своих умений только скромно выделял тонкий слух и наличие глаза бога. Сон, еда, воздух, солнце, всё было невероятно нужным и важным для его существования. Это сильно удручало, заставляло почувствовать себя привязанным к чему-то. Никто не спешил отвечать ему на вопрос «Почему у меня бьётся сердце?» только качали головой и разводили руками, говоря что скоро поймет. И, правду сказать, спустя почти два десятка лет не понял. Кадзуха не хочет существовать, всё к чему он стремится — попробовать свободу на вкус.       И это ему удаётся. Сладость вязкой жидкостью заполняет сердце, лёгкие сводит от количества свежего, чутка обжигающего своим холодом, воздуха. Он впервые кладет себе под язык лекарство под названием «freedom» глотая влажный морской воздух лениво оперевшись на бортик Алькора. Тогда, ветер буйно бил в лицо, а чрезвычайная сырость противной мокротой оседала в горле. Глаза не могли сомкнуться первых три ночи на стойком к погоде корабле.       Окошко его каютки выходило прямо в море. Бескрайние просторы водной глади манили своим холодом, а желание коснуться чудной тёмной жидкости было равно желанию дышать. Кадзуху невероятно сильно тянет к крепкому рому, из фляги его капитанши. А Бэй Доу, невероятно сильно хочет поднять этого юнца на ноги. Женщина сама по себе бойкая, яркая и до жути прямолинейная. Но, это не мешает ей мягко прижимать к себе макушку Каэдэхары во время очередной ночной истерики. Нежно, почти с материнской лаской оглаживать копну, как она часто шутит, седых волос. А затем, звонким до неприличия голосом распевать ему баллады всю ночь.       И на мгновение, не более, он поверит ей. Поверит в сказку про жуткого Осиала, что топил неугодных, про слабую Хеврию, что так и не смогла спасти свой народ, про могучую Гуй Чжун, которая мужественно рассыпалась в прах, и даже в Адепта с золотыми крыльями он поверит. На секунду прижмётся сильнее к мягкому, но стройному, телу, и в попытках успокоиться будет нагло влезать в объятия.       Но странника из страны вечности заклинит только сильнее. На деле, все просто — завтра они прибудут в гавань Ли Юэ. Завтра, его отпустят пожелав удачи. Ему впервые хочется, чтобы завтра не настало.       Он решает немного дольше поверить в сказки о могучих богах, когда по случайности забредает в Мондштадт.

***

      Сяо в очередной раз хмурится, когда его половинки отказываются ложиться спать. Он и сам не фанат адекватного графика, но для возлюбленных хочется постараться. Кадзуха замирает и цепляется руками за крепкий торс Адепта в неуклюжих объятиях. Венти устало хмыкает и заваливается на него со спины, делится своим дыханием с его шеей. У Алатуса мягко подрагивают губы от неловкой улыбки и он сам на секунду прикрывает глаза. Через мгновение, он меняет всех местами, переносит в свою комнатку на постоялом дворе.       Уверенно кутает свою любовь в одеяло, и сам садится на бортик кровати. Барбатос игриво заваливает его на собственное ложе, легко усаживаясь на чужих бедрах. А затем, прилипчивой зверушкой обнимает поперек живота, уткнувшись туда же носом. Адепт раскисает от такой порции нежности и крепко прижимает к себе и Кадзуху. Шепчет самураю ласковые слова любви, осторожно прикусывая покрасневшую мочку уха.       А затем просит их отдохнуть, пробурчав что-то про то что с удовольствием съест их кошмары.       У Сяо захватывает дыхание когда Кадзуха и Венти сливаются в нежном поцелуе, желая друг другу спокойной ночи.