Пассаты, муссоны и остальная ересь

      Путешествие для людей значило многое. Это Сяо понял ещё на начале их дороги в Монд.       Венти зачарованными глазами изучал столетиями не меняющийся пейзаж Ли Юэ, то и дело набивая свою сумку спелыми, как Кадзуха уточняет, ворованными, ароматными закатниками. Смешно хмурит брови, когда проливной дождь кусает края его плаща мокрыми пятнами, и заливисто смеётся, когда Сяо и Каэдэхара одновременно тычутся ему в губы.       Барбатос тогда, долго не перестает хихикать, и поочерёдно клюет своих спутников в лоб, холодными ладонями путая волосы на чужой макушке.       Кадзуха же, помнит мягкий бриз каменной Гавани, и белый, кристально-пушистый мокрый песок морского побережья. Помнит звёздные ракушки, и их слабое мерцание под водной гладью. Помнит, даже что в какой-то момент чуть не утонул, но крепкая спина Сяо и бережные касания Архонта Ветра выталкивают на поверхность.       Потом, они долго обнимаются под огромным золотым деревом, сдувая друг с друга медные листья, бережно поглаживая чужую кожу. Всем сильно не хватает касаний. Венти вот, млеет стоит осыпать его плечи мягкими целовками, а Каэдэхара обожает ловить поглаживания по животу.       И они оба, как слепые котята устало тычутся по обе стороны от Адепта, тихо шепча глупые приятности.

***

      Мондштадт встречает их юрким ветерком, что норовится залезть под футболку, щекоча молочную кожу. Но, изменения погоды можно было заметить, стоило Барбатосу ступить на свои территории.       Косички игриво зажглись бирюзой, а родные ветра нашёптывали последние новости. Особенно сильные потоки ласково лохматят волосы, дабы поприветствовать старого друга. Листья, из-за дуновение уверенно кружились рядом с Архонтом, смягчая черты его лица. Венти шептал приветствия, пока заверть обветривала губы, стягивая кожу.       О том что Монд ждал своего Архонта, говорило всё. От игривого ветра, до небольших птичек, что заинтересованно наклоняли голову в бок, иногда поклёвывая тёмную макушку.       Первым делом, троица отведала невероятно душистого мяса в Спрингвейле, по словам Венти, у одной из самый талантливых людей его города. Дальше, под слабо-осуждающие взгляды Божество набило свой берет спелым мутно-фиолетовым, как уточняет Кадзуха, ворованным, виноградом. Там же они, чисто ради забавы, словили парочку кристальных бабочек. Касания к чистому элементалю отдавали прохладой и слабой дрожью, когда необузданная, дикая анемо резонировала с уже «прирученной».       Под влюблённый хохот они валялись возле массивного дерева. Вплетали ветряные астры в волосы Кадзухи, и замазывали пыльцой нос Сяо, на что он недовольно и много-много раз чихал. Архонт игриво поглаживал потоками ветра чужую кожу. Усиливал бриз, счастливо зажмуриваясь и валяясь среди тёмно-зелёной знакомой кроны, удачно развалившись на большущей ветке. Ну, вообще, голова безмятежно покоилась на коленях Адепта, а на собственной груди лежал инадзумский путник.       Чужое тело, что как батарейка снабжало теплом, поцелуи сухих губ прямо за ухом и дыхание в ключицы заставляли ощущать себя живым. Архонт счастливо примруживается, и мягко, как замечают спутники, приторно сладко вздыхает.

У них просто уйма времени друг для друга.

***

      На утро, Сяо будит дорогих сердцу людей слегка смазанными поцелуями в нос, долго поглаживая по щекам. Проявлять нежность, по собственной инициативе хотелось и очень сильно, но… заслуживает ли он такую вольность?       Фраза колкой иглой впивается в подсознание, и совсем не хочет выходить оттуда. В животе неприятно холодеет, кажется, будто он только что съел отборную горсть льда или снега.       Адепта начинает слабо потряхивать, и он как ошпаренный отдёргивает руку от лица Каэдэхары. Перед глазами смутной киношной плёнкой проносится его прошлое. Когда своеобразные пытки заканчиваются, дыхание сбивается под ноль. Алатус глубоко вдыхает закрыв глаза, и повторяет про себя давно зазубренный текст молитвы, что как нашатырный спирт, звонко отрезвляла мутное подсознание.

Только вот, молится он Богу Свободы.

      Тому самому, что сейчас нахмурил брови прямо во сне. Тому самому, что буквально вчера, в дуэте с самураем раздавал его лицу тонну щедрых целовок. Тому самому, что только что проснулся, мгновенно прижимая к себе позволяя слышать тишину за рёбрами.       Обжигающе мягко его гладили по голове, а губы сухо сминали в тёплом поцелуе. Давали успокоение. Усмиряли пыл воспоминаний, и заставляли ощущать горячую влагу на щеках.

Скоро проснулся и Кадзуха.

***

Каэдэхара впервые посещает город Свободы. Ему в новинку прямо на улице, под мерный стук гражданской рутины, слышать весёлые мелодии, что отражаются на лице восхищением. На площади выступает какой-то бард, умело перебирая медные струны своей страстно любимой лиры, и от этого самурая пробирает нехилая дрожь.       Где-то в сердце что-то громко ёкнуло, приятно закололо, когда Архонт игриво подпевал бродячему музыканту. Божество умело искажало тембр своего голоса, игралось с интонацией и ослепительно ярко улыбалось. В такие моменты, под рёбрами начинали цвести сесилии, а глаза в восторге очерчивали фигуру дорогу сердцу.       Кадзуха делит вместе со всеми групповые объятия, и его в который раз за день прошибает током, ведь тёплые ладони были только у призрака его прошлого и мутных воспоминаний.       Барбатос сиюминутно предлагает посетить собор. И спустя переглядки с Адептом, инадзумский путник уже отворяет тяжёлую дверь «дома религии».

***

      — Ну, нии-сан! Умоляю, Вас! Мы совсем ненадолго. Просто проведать её — Венти склонил голову пред своей же монахиней, и крепко зажмурил глаза.       Внутри собора, на удивление чужеземцев было светло. Витражи с Анемо Архонтом передавали различные сюжеты, а фрески у алтаря добавляли картине святилища законченный образ.       Барбатос выглядел в своей же церкви довольно гармонично, даже несмотря на одежды барда. Если бы он явился сюда в истинном виде, то у собора бы воистину божественный вид. Молочные стены бы отлично сочетались с мраморно-холодной кожей. Витражи бирюзовых оттенков бы смахивали на изумруды глаз, а тишина монастыря — сродни душевному спокойствию.       Но что-то шло не так. Архонт яро умолял свою же монахиню о встрече с кем-то, на что они с Адептом услышали поразительное для них «Венти, повторюсь ещё раз, сестры запретили тебе появляться в монастыре ближайшие полгода». Тогда, парень стоящий рядом чуть не вскипел. Глаза Алатуса опасно блеснули янтарём, а церковные мелодии были грубо прерваны гортанным рыком.       — Как Вы — пренебрежительный взгляд ядовитого окинул просторную залу — Имеете право запрещать Божеству посещать свою же церковь? — руки крепко сжались в кулаки, очевидно готовые отвоёвывать честь своего Архонта. Словив удивлённый взгляд служанки святыни, Адепт закрыл глаза. Тёплый ветерок мягко обвёл контур лица, а Кадзуха лишь удивлённо хлопает глазами, когда Венти начинает легонько левитировать над землёй.       — Разве вы не видите?! — тон Сяо ставал только увереннее и увереннее. Анемо глаз бога приветливо засветился, пустив милый блик — Вы слепы, если не замечаете Божество возле себя. Как вы смеете называть себя монахинями?       Барбатоса пробивает лёгкая дрожь, а коленки слегка подкашиваются. На глазах выступает противная влага, и Каэдэхара отмечает, что впервые видит, как плачет сам Архонт. Слёзы в тишине разбиваются об мраморный пол святилища, а анемо стихия игриво поглаживал обтянутые чулками ноги, мягко освещая стопы.       — Сяо, не нужно, правда, я са… — фраза обрывается, а крепкие руки в перчатках аккуратно обвили талию, приятным грузом давя на бока. В глазах напротив — Пепельное море. С жёлтыми, цвета зверобоя, дюнами, невероятной жарой и ядовитой загадочностью. В своих глазах — дождевое небо, что щедро осыпает землю проливными дождями. А Кадзуха тихо сжимает чужую руку в своих тисках, сверкая настойками из закатников.       — Если Венти — слова с явной неохотой вылетали из уст монашки — И вправду Барбатос, то пусть он покажет это — самодовольная улыбка блеснула на лице женщины, и та коварно хмыкнула. Мотнув головой на витраж с Божеством.       Венти устало трёт переносицу и вздёргивает кончик носа, никогда не нравилось, как церковь на стеклянных полотнах обвешивала его лишней тканью. Просит пройти в более укромное место, но монашка отказывает. Архонт снова тяжело вздыхает, и крепко закрывает глаза, переговариваясь с ветерком, что весело гулял по просторам монастыря. На секунду церковная песнь прерывается, а зал ослепляет яркой вспышкой.       Перед удивлённым лицом монашки хлопают два вполне реальных крыла, а зелёные глаза блестят столетней усталостью. Белые одежды приятно облегают кожу, а босые ступни зависают в паре сантиметров от пола. Скучающий взгляд тянется к фигурам служащих, что застыли в немом шоке. Монахиня, с которой яро велась беседа, лишь изумлённо хлопала глазами, и прикрыла рот ладошкой. Повторив просьбу, Архонт приклоняет голову, в почтительном жесте. Сяо на такое только вздыхает и пытается прикрыть неловко покрасневшие щёки. Каэдэхара как заворожённый смотрит на картину что открылась его взору, и с толикой восхищения крепче сжимает чужую руку.

***

— Слава Селестии, я могу использовать иллюзию забвения. Сяо — имя срывается с губ, обладатель коих смакует каждую букву — Постарайся не выкидывать подобного. Мне нравится, что ты умеешь отстаивать прав… — монолог обрывается, неожиданным поцелуем от Кадзухи, который в придачу ловко поглаживает макушку. Адепт рядом восторженно ахает, а спутник и Архонт наконец заканчивают танец губ. — — Мы больше так не будем — почти в один голос говорят два парня, ютясь под боком Барбатоса кожа которого плавно перетекает в пунцовый.