Вода и ветер

      И пускай все вокруг твердили, что война кончилась, она никогда и не думала исчезать бесследно. Пускай все демоны были уничтожены — один никогда не будет истреблен до конца, как бы Гию ни пытался. Запертый в серой комнате, оставленный наедине с глухим бесцветием, он продолжал борьбу, разбивая себя на осколки раз за разом. Но как убить то, что не обладает ни телом, ни душой, ни хотя бы ничтожным остатком личности? Если и рубить, то вовсе не обязательно клинком. Если и рубить, то убивать сразу обоих. Чтобы уж точно покончить с этой войной за смысл, за возрождение души и глупые сахарные грезы о несбывшемся.       Каждый день — дождь. Плачущие тучи, затянувшие небо, серые и бесформенные. Если долго смотреть на них, начинает казаться, что все это время солнце никогда по-настоящему не светило — всего лишь притворялось, что все хорошо, что в жизни существует его теплый мягкий свет. Невыносимые холодные капли. Они все стараются смыть в землю застывшие кармином пятна крови и разочарования, схоронить их вместе с товарищами. И это довольно смешно, но Столп воды боится промокнуть. Сердце, сплошь и полностью состоящее из металла, тянет вниз непосильной ношей, и хочется вырвать его с корнем, лишь бы не терпеть эту ужасающую боль. Оно скрепит и стремится убить быстрее, чем дождь заставит его безвозвратно заржаветь.       Томиока чувствует, как гниет что-то, что он вылечить не смог и никогда бы не сумел. В нем исчезло все светлое и образовалась дыра, что разрасталась чернильным пятном пустоты, беспроглядной и бархатной, отливающей полуночным черным. Столп воды надеется умереть, но не от собственных рук, потому что так будет нечестно. Печальные обещания, данные товарищам, серебряными иголками под кожей напоминают о том, что жить все-таки нужно. И Гию вспоминает о том, как лучезарно улыбалась Канроджи, и как пламенно горели волосы Ренгоку на солнце, как стеклянные капли падали с глаз Химеджимы. И все такое яркое, акварельное, что кажется, будто выдумка, будто вода размыла приятные картинки, оставляя лишь пушистые лужи еле заметного цвета. Где все эти чудесные люди, с четкими лицами и горящими сердцами? Покоятся в земле — от них остались лишь грубые камни, холодные и изрезанные иероглифами. Друзья ушли, оставив на память липкое чувство вины за то, что Томиока выжил, а они — умерли. И было бы не так больно, если бы не осознание собственной ничтожности и бесполезности, сложившееся на плечи тяжким грузом. Ведь он — эгоистичный, отстраненный и слабый Томиока, смог пережить этот рассвет, а другие погрузились в вечную ночь, и утро для них никогда не настанет вновь.       И если те, кто ушли, ранят сильно, то те, кто остались, окончательно разрывают душу в клочья живыми напоминаниями о всем ужасе, что пришлось испытать. Каждый раз, видя колючие шрамы и белые волосы, Томиока жалеет, что не погиб. Он знает, что Столп ветра так же сильно одинок, как и зол. Из него сочится эта гнетущая синева, которую Гию так старается сдерживать в пределах жалкого органа. Санеми недобровольно подкрадывается ближе, через отторжение и ненависть, которые он выдумал заранее. Ему так же, как и Томиоке, желанно ощущать тепло прошлой жизни, которую у них отняли и раскрошили прямо на глазах.       Гордого Шинадзугаву ломает отсутствием стабильности, цели, которую дарила война. Настало мирное время, но все фантазии о семье и доме исказились под воздействием горечи потерь. Рассыпались стеклом витража, раня руки, пытающиеся собрать все воедино. Рубиновые капли пачкали прозрачные тонкие пластинки, белые пальцы дрожали болью. Охотников всегда, всю недолгую жизнь, учили быть воинами и сражаться за будущее, за то, чтобы близкие люди жили в спокойствии и радости. Но сейчас их нет — лишь пустота и прорехи в костях, сшитые органы, острые расползающиеся шрамы. Только крадущиеся по телу шрамы. И без войны Санеми понятия не имеет чем заняться, что делать, чтобы не потонуть окончательно в бессмысленности и жалости к себе.       Вечные сочувствующие взгляды, людская неловкость и опущенные головы сделали Столпа ветра злобным до дрожи, злящимся на мир, злящимся на себя, злящимся так сильно, что скрипят зубы и ногти вонзаются в кожу. И пускай сочувствие иногда полно искренности, люди, не испытавшие подобного кошмара, способны понять лишь наполовину. Для них это все там — далеко, их головы забиты планами и домашними заботами, и это делает бывших охотников на демонов бесполезными и лишними. Этот мир, за который они сражались и отдавали свои жизни, не желает принять их: в нем нет места для полуживых и пыльных.       Шинадзугава ненавидел жалость и слабость, но самовольно превращался в разваливающееся подобие человека. С лабиринтами в голове и грузом на сердце. И нет на свете ни единого живого существа, способного понять его боль. Есть только такой же умерший, серый пепел, сгоревшее в переизбытке эмоций тело. Есть его пустые глаза, отливающие ночью, есть брызги чернильных волос, выделяющиеся на светлом окружающем, есть его оглушающее молчание и отвратительное понимание.       Санеми презирает Томиоку, этого самолюбивого лицемера, эгоистичного одиночку. Презирает, поэтому хочется выть от того, какое необъяснимое спокойствие он чувствует рядом со Столпом воды. В первые дни после битвы, когда они оба мучились в костре бессонниц и прятали взгляды в темноте потолка, их единение достигло точки, после которой сложно вернуть прежнее равнодушие. Они оба выжили, а остальных больше нет. У Санеми больше нет брата, а у Гию больше нет никого, что в общем-то одно и то же. В их будущем нет счастья. Теперь это лишь остатки воспоминаний, моменты, от которых нет толку. Их время не пойдет вперед, оно неуловимо катится в обратную сторону, сокращая и без того жалкие года. В голове крутятся сцены, еще горящие кровавым огнем. Но вокруг тихая ночь и все мертвее, чем днем. Все, кроме Гию, шумно вдыхающего воздух. Шинадзугава знает, что Томиока не спит, потому что у него фантомной болью ноет рука и в теле до сих пор стоит жуткий пожар. Санеми поворачивает голову, пялясь на чужой профиль, на очерченные губы и нос, на темные пряди, распластавшиеся по подушке. Он находит в этом удушливое умиротворение, смотрит долго и с грубой резкостью, вырезая для себя эти четкие линии. Хочется взять эти волосы в кулак и притянуть к себе, зарыться в них пальцами, и от таких желаний Шинадзугаву мутит.       На следующий день Томиока отрезает волосы. Они переливающимися черными змеями льнут к рукам и так же блестяще угасают на полу. Надежда убить этим тривиальным поступком все пережитое кончается взглядом аметистовых глаз, единожды сверкнувших подобием сочувствия.       Единственными часами, являвшимися для столпов отдушиной, были те ночные, в которых ранее они погибали и возрождались вновь. Как и в прошлом, так и в настоящем, двое делили это время поровну, стоически вынося взаимное молчание. И непонятно, что тянуло Санеми каждый раз в эту маленькую комнату, интерьер которой был настолько прост, что эфемерный Томиока всегда выделялся резким силуэтом. Дверь на террасу всегда была открыта, чтобы сбежать в случае опасности, так и пышущей из Шинадзугавы — он носил её с собой и палил всех окружающих. С улицы дул ветер. Жестокий ветер, пронзивший когда-то грудную клетку, убивший все, что в ней хранилось. Санеми терпел свист в пустой темнице из костей и садился рядом каждую ночь, наблюдая за Гию. Кожа — субтильный лепесток снежной розы. Длинные черные ресницы, с которых неосторожно падали тени. Угольные волосы, сияющие при лунном свете. Стянутые в тонкую линию розоватые губы. И на плечах сапфировое кимоно, сменившее боевое хаори. Оно единственное выглядит не к месту. Санеми кладет подбородок в ладонь, локоть ставит на колено и долго разглядывает сосуд, что избрала для себя необъятная печаль. Сутулые плечи, согнувшиеся под тяжестью войны, выразительный взгляд, дыхание — все это ощущал Томиока. Ему никогда не нужно было даже смотреть, чтобы понять, что все внимание товарища сосредоточено в одной точке, в которой теперь сошелся весь мир Шинадзугавы.       Это не могло длиться долго — ничего в их существовании больше не могло быть описано этим словом. Шинадзугава замечает, что Томиока становится более тихим, если это возможно вообще. Его голос все больше похож на шелест листвы на ветру. Шаги не слышны даже чуткому уху Санеми. Под глазами все те же круги, фиолетовые, бережно нарисованные рукой инсомнии. Он такой усталый, что будто бы и не прекратил бороться, тренироваться и терзать себя. Будто битва все еще далека от завершения, Гию все сражается и упорствует в невидимой глазам войне. И его так мало здесь, в настоящем, что словно все его существо начинает исчезать, покидать сломанное тело. На самом деле, это безумно страшно. Шинадзугава чувствует, как внутри что-то тихо тлеет и вновь сгорает, когда видит бледное лицо. Ему так страшно, что трясет, содрогаясь где-то в глубинах души. Это совершенно новые чувства, потому что за несколько месяцев столп ветра и вовсе забыл, что значит испытывать хоть что-то отличное от равнодушия и горечи. Именно поэтому ему так отвратительно, именно поэтому он так сильно злится. Его злит, что Томиока не ест, его злит, что Томиока перестает присутствовать рядом, что он где-то далеко и совсем не слышит. Не слышит, как отчаянно бьется забота и ласка в груди Санеми, который, казалось, растерял все это после смерти брата. Ему хочется прекратить, но и терять крупицы подобных чувств боязно. Шинадзугава бесшумно входит в комнату, почти как обычно, но более разрушительно, и хватает сидящего на коленях товарища за острый подбородок, аккуратно поворачивая к себе. — Почему ты не ешь? — шипит он. Так, словно они в прошлом и никогда не было смерти. Словно Санеми ругает его за единоличные решения, за неосторожность и какие-то мелкие ошибки. — Хочешь, чтобы я тебя насильно кормил?       Томиока молчит. Он часто это делает, но сейчас по другой причине. Его душит что-то невообразимое и темное, что Столп воды старался победить уже долгое время. Сейчас он уже не в силах держать в узде эту пронзительную боль. Одиночество крепко сцепило на горле свои лапы, когтями, вонзившимися в плоть, предостерегает и заставляет молчать. С глаз капают предательские хрустальные слезы, которые Гию терпеть не может, потому что от них ржавеешь. Соленые и гадкие, они должны были бы вызвать в Санеми отвращение. Он тысячи раз видел это жалкое зрелище, но лишь пара лиц прочно застряли в голове, клеймом остались на сердце. Гию, сестры и братья, мать. Их страх, их смирение, их мокрые, полные страданий глаза. Как сейчас перед ним, черные прорези на чистом лице, из которых льётся наружу печаль. Шинадзугава трясущейся рукой стирает дорожки, чувствуя бархат кожи на подушечках пальцев. Он не может позволить себе подобную слабость. — Перестань, — роняет в тишину столп ветра. Он опускается на колени рядом с сокрушенным Гию. Неосторожными, смазанными движениями притягивает к себе. Сначала кладет вторую руку на шею, потом медленно движется в его сторону, стараясь удержать зрительный контакт и не испугать. Лишь бы Томиока вынырнул из того океана, в котором он сейчас так неосмотрительно тонет. Санеми знает, что если сейчас он не поможет и не переступит через себя, то Гию растворится, как сделал это брат и все, кто были дороги Шинадзугаве ранее. Но Томиока податлив и полностью безоружен, поэтому сам стремится в чужие руки. Санеми обнимает товарища, обнимает человека, с которым его душа связалась непонятными узлами потерь и разочарований. Ему обидно, что подобные объятия не спасли Генью, когда смерть стояла рядом, поэтому Столп ветра плотнее прижимается к худому телу, путает пальцы в вороньих перьях — волосах, легко сжимает их в руках. Лишь бы почувствовать уверенность, что в следующую секунду Столп воды не исчезнет, а будет тут. Как и раньше, как и минуту назад…       Плечо становится мокрым, а сердце мягким. Таким, что из него вновь можно слепить что-то подобное на светлые чувства. Эта надежда выбивает из легких воздух. Шинадзугаву кружит и перед глазами плывет. Это тепло. Дыхание Томиоки, живого и чувствующего, горячее. Столп ветра с неясной нежностью отстраняет товарища, заглядывая тому в лицо. Самое прекрасное, что Санеми видел за последнее время. Умиротворенное, заплаканное, со сверкающими глазами, от слез кажущимися необъяснимо яркими. Из груди вырывается вздох, говорящий слишком много. Шинадзугава хочет убежать, но остаться он хочет ровно настолько же. Он заставляет себя подняться, сделать шаг в сторону выхода. Ужасно тяжелый шаг, на который приходится потратить все силы. Волной накрывает спокойствие, когда рука Гию хватается за рукав белого кимоно. — Останься, — говорит он. Санеми остается. Он ждал этого слова, которое лишь прибавило в нем уверенности. — Я смогу поесть, если ты еще раз обнимешь меня, — простые манипуляции, на которые поведется столп ветра, отличающийся своей гордыней и непокорностью.       Что-то во всей произошедшей ситуации говорит о том, что сегодняшняя ночь даже позволит разбитым охотникам поспать. Она проявляет снисходительность, потому что видит чужие слезы, тянет ласковые тени к головам, касается мраморных лиц, на которых вырезана бескрайняя усталость. Санеми слышит, как дышит ветер в груди и снаружи ее тоже. Его израненная рука тянется к чужим волосам, гладит острые будто клинки катан пряди. Гию замирает всем своим естеством и выжидающе смотрит на Столпа ветра. Так сложно предугадать его шаг, ведь эта свободолюбивая стихия никогда не подчинялась логике, вообще никому не подчинялась. И теперь остается загадкой: придет безжалостный ураган или легкий, звенящий колокольчиками бриз. Но рука Шинадзугавы теплая и осторожная и это не может не вызывать чувство, будто сердцу тесно, будто оно стало великим и бьющимся. Словно до этого этот каменный осколок без дела лежал в непрочном сундуке из плоти и крови.       Санеми укладывается первым, пряча взгляд в темноте ночи. Ему страшно и удивительно, потому что он давно не спал, давно не спал не один. Томиока опускается рядом, чувствуя каждый сантиметр разделяющего их расстояния совсем по-новому. Шинадзугава уничтожает эту недосказанность, прижимая к себе товарища. Он кладет руку на чужой живот, и она ощущается приятной тяжестью. Санеми закрывает глаза и сглатывает. Он двигается ближе и утыкается носом в черные волосы. Приятно пахнет, будто бы мятой и прохладным счастьем, которого они все так стремились достичь. Столп ветра вдыхает глубже, чтобы не потерять это ощущение. Будто бы он спит с младшим братом в далеком детстве, когда все еще существовало тепло. Оно откликается на истошные мольбы, чужая рука касается той, что покрыта шрамами. Целая и неотрезанная. Пальцы касаются пальцев, проводят по ним с неприкрытой лаской, от которой по коже бегут мурашки. Почему-то Санеми хочется кричать и плакать от такой нежности, которую он всегда желал, но отрицал и запрещал себе думать о ней. И вот она — на расстоянии нескольких сантиметров. Но почему же так поздно? Именно сейчас, когда его душа настолько покалечена, что не способна даже на базовые чувства. Шинадзугава хочет коснуться еще, хочет обнять и проникнуть к самому темному, зайти в ту страшную комнату. Он так близок к сердцу, но в то же время настолько далеко, что стук его кажется иллюзией. Столп ветра хмыкает, касается обветренными и искусанными губами тонкой шеи, целуя кожу. Гию вздрагивает и лишь сильнее сжимает свои пальцы. Его глаза широко раскрыты. — Спасибо, — тянется туманом в тишине, голос Томиоки неплотный и распадается шепотом. Санеми сжимает в руке чужую одежду. Он не знает, за что конкретно благодарит Гию, но знает точно, что с его собственных уст сорвалось бы гораздо большее. Внутри раздается неуместное пламя, вылизывающее грудную клетку жаркими языками. Шинадзугава жмется плотнее, старается отвлечь мысли.       Ночь всегда смеялась над ними. Над жалкими людьми, которые больше никогда не смогут любить. Их отчаяние, перелитое через края, совсем её не трогает. Но сегодня даже ей печально, её тишина звенит грустью. Накрывает ласковой волной, кутая в облачное одеяло. Легкий ветер поет колыбельную. Невесомый поцелуй, оставленный на шее, не сможет залечить все их раны. Ветер не победит чудище в серой комнате, потому что его потоки слабы и ничтожны. Новые дни не смоют память о старых. Но… Томиока сильнее сжимает руку, сплетая пальцы. Это помогает ему чувствовать себя лучше, это помогает игнорировать одиночество, что скалится в темном углу кровавыми зубами. Так ему менее страшно провалиться в сон, который, скорее всего, окажется кошмаром.