История одного желания

      Два дня он пил, стараясь заглушить боль. На третий день пить стало нечего, и он взял себя в руки. Он до сих пор не очень помнил, как добрался из ресторана домой, кажется, ему помог официант. И сейчас он сидел за письменным столом, крутил в руках стакан минералки и размышлял о том, что ему делать дальше. Во-первых, точно уехать отсюда куда подальше. Туда, где никто не будет знать о его позоре. Слыханное ли дело, получить отказ от твоей истинной пары. Кажется, он первый такой в истории — счастье-то какое! Мучительнее всего осознавать, что он сам похоронил свой род. По собственной дурости и наивности. Каким же идиотом он себя ощущал. Жалким, ничтожным идиотом. Хотя, если постараться. Он всё ещё весьма состоятелен, при титуле, с хорошей, мать его, родословной. Если найти какую-нибудь… да любую, лишь бы согласилась и не сбежала потом. Он себя переборет, вывернет наизнанку, но заставит быть с другой, хотя, даже от мысли об этом его затошнило, но он сделает это. Она… переживёт, как-нибудь, подумаешь, зато потом у неё будет хороший дом, муж, который… он постарается её любить, не сможет, конечно, но сделает вид, а если она встретит своего истинного, то не будет ей мешать. А если нет, то будет честно заботиться, пока сможет. Его магия сильна, угасать он будет долго, так что у него в запасе годы — достаточное время, чтобы воспитать ребёнка. Чтобы поделиться с ним всем, что знаешь, научить и пожелать удачи. Их ребёнок будет слабее, он будет слаб, очень слаб, но, быть может, он окажется хоть чуточку более везуч? Ибо себя Винсент ощущал проклятым — не понимал только, за что.       Дверной замок тренькнул, извещая о позднем госте. Винсент никого не ждал, особенно в час ночи. Но замок пискнул ещё раз, и ещё, разразившись настойчивым визгом. Пришлось встать и открыть.       Сердце болезненно сжалось и всего как будто тряхануло, когда он увидел визитёра. Всегда такая идеальная причёска растрепалась, и несколько золотистых прядей выбивались и торчат так, как им нравится. Мазок грязи на щеке. Её пушистый синий свитер весь мокро-свалявшийся свисает мешком. Рукав изодран, а на боку бурые пятна. Выглядывающее из-под него серебристое коротенькое платье сияло россыпью дыр разного размера, в самую большую выглядывали кружевные трусики. Её тонкие стройные ножки покрывала местами грязь, местами кровь и просвечивали парочка свежих синячков. Босоножки на высоком каблучке во всём этом ансамбле выглядели лучше всего, но и они потеряли прежний блеск.       — Впустишь, или так и будем на лестничной площадке стоять? — спросила она.       — Хм, ты прилюдно втоптала меня в грязь и смеешь являться на мой порог? — сжав челюсти, зло процедил он. Её хотелось подхватить на руки, закутать в пушистое полотенце, обработать раны, прижать к себе и не отпускать, но он боролся с собой.       — Прости меня, — взирая в упор своими голубыми глазищами и, как ни в чём не бывало, произнесла она, словно не смыла его жизнь в унитаз, унизив и растоптав, а всего лишь забыла о небольшой просьбе, — так я войду?       Он всё же отстранился, давая ей войти. Нет, он не слабовольная тряпка, которую помани пальчиком и он побежит, роняя слюни. Но и не такая обиженная сволочь, чтобы выставить за дверь свою вторую половинку в таком виде.       — Мне бы в душ, — окинув беглым взглядом его жилище, сказала она, не повернувшись.       — Сюда, — открыл он нужную дверь, включая свет и интересуясь по ходу: — Что случилось?       — Тень напала.       — Тень? — удивлённо взглянул он на гостью.       Пакостные создания. В прямом смысле этого слова. Говорят, раньше их не было. Возможно, раньше просто не умели их распознавать и принимали за людей. Они могли принимать облик любого. С обликом они перенимали память и привычки. Притворялись этим человек, а после — оооо, после каждый огребал по-разному. Вот как объяснить своей уже бывшей, что это не ты вчера вломился к ней в дом, обозвал шлюхой, порвал помолвку и выгнал на улицу, в чём мать родила? А как объяснить конкуренту, что это не ты вчера переписал на него всю компанию? Или в полиции как доказать, что это не ты вчера на своём феррари въехал в витрину магазина и пропахал его насквозь? Они любили такие шутки, но чтобы открыто нападать — о таком он слышал впервые.        — Покусилась на мои босоножки, — улыбнулась Камелия, разуваясь, — но я их не отдала.       — Ключ? — спросил Винсент для подстраховки. Не хотелось бы в свой дом пускать тень.       Камелия усмехнулась, взмахнула изящной ручкой, доставая из магического кармана рунический ключ, и браслет на её руке пискнул, мигнув зелёным, подтверждая точность, браслет на руке Винсента также откликнулся, опознавая собрата. Браслет обмануть было нельзя. Он был экранирован от магического воздействия и чётко хранил слепок руны хозяина, другой же браслет всегда определял исправность первого. Тень могла скопировать его внешний вид, но заставить его работать было ей не по силам.        Гостья же, тем временем, стянула через голову свой свитер — он бездушно рухнул дохлой кучей у её ног. Следом полетело безнадёжно испорченное платье. Кружево трусиков, поддетое тонкими пальчиками, сползло по ногам вниз, и она просто их переступила, на прощание изящно откинув ножкой в общую кучу. На носочках она проскользнула мимо Винсента в предложенную ванну и начала там хозяйничать. Мужчина же, сглотнув, наконец-то отвёл взгляд и поспешил ретироваться на кухню:       — Я заварю чай. Ты замёрзла, — было достойным предлогом.       Когда он вернулся с кружкой чудесного ароматного глинтвейна, она уже сидела на диване, поджав под себя ноги и что-то просматривая в ноутбуке. Его рубашка, которую она накинула сверху, местами промокла и прилипла к телу. Очерчивая его силуэт, просвечивая. Плотно огибая бедро и еле прикрывая всё остальное.       — Спасибо, — приняла она кружку и зажмурилась от удовольствия, сделав первый глоток.       — Рубашка намокла… — сам не понимая, что хочет сказать, начал Винсент.       — Ты не дал мне полотенца, — повела она выглядывающим в ворот плечиком.       — Рубашку я тебе тоже не давал, — хмыкнул в ответ мужчина.       Она дальше с наслаждением пила глинтвейн, едва заметно улыбаясь. Винсента эта улыбка почему-то злила. И взгляд, в котором не было ни стеснения, ни смущения.       — И почему ты пришла именно ко мне?        — Твой дом был рядом. Ты же разрешишь мне тут переночевать? Не выгонишь на улицу в таком виде?       Злость. Она заставила сжать челюсти и отвернуться, но не выгнать. Нет. Разрешит, куда он денется.        — У меня только одна кровать и уступать я её не намерен.       — Не страшно, — слегка засмеялась она.       И смеялась, блаженно падая на подушку рядом, рассыпалось золото волос, и пальчики уже тянули одеяло на себя.       — Ты так беспечна. Не боишься, что я что-нибудь сделаю, — зачем-то сказал он, глядя в потолок и пытаясь отрешиться от нахлынувшего возбуждения.        Зачем сказал? Хотел напугать? Хотел смахнуть эту улыбку с её аппетитных губ? Заставить относиться к себе всерьёз? Но она лишь спросила:       — Что?        Она привстала, заглядывая ему в лицо, всё так же посмеиваясь.       — Что ты мне сделаешь? А?       Она перекидывает ножку через него, уже нависая сверху. А он лишь и может смотреть, как зачарованный. Чувствовать, как её рука нагло залезла в его трусы. Как пальчики обхватывают возбуждённый член и тянут его наружу. Как направляют и как она просто садится сверху, одним движением, полностью вогнав его в себя. Как те же пальчики расстёгивают пуговки рубашки, откидывая полы и позволяя в полной красе насладиться её телом. И она ведёт бёдрами, прогибаясь в спине. Поглаживая себя, лаская. Мизинец задевает губу, чуть оттягивая, и ноготки контрастно выделяются на тонкой белой шее, по ключицам к груди, чуть сминая, а дальше и по бокам, извиваясь, прогибаясь. Запрокидывая голову и жмурясь от удовольствия.        А он смотрит, заворожённый, не способный глаз отвести. Как напрягаются её бёдра, поднимая тело вверх, заставляя его член почти выпасть наружу. Почти. И уже от созерцания того, как она скользит по нему вниз, с наслаждением закусив губу, он готов кончить.        Он и кончил.       Камелия замерла, вновь одарив его взглядом из полуопущенных век, улыбнулась чуть шире и продолжила.       — Уммм… ум, — постанывала она, приподнимаясь, вихляя бёдрами.       — Аххх… ааааа, — вырывалось из приоткрытого ротика.       Она ускорялась, и обольстительная томная тягучесть сменялась страстной пеленой безумия. И когда мир уже готов был вновь развалиться на части, она вдруг резко замерла, распахнув свои голубые глазища и тяжело дыша открытым ртом спросила:       — Ты поможешь мне?       Он хотел отмахнуться от этого вопроса. Сам потянулся к её бёдрам, ибо останавливаться в такой момент — это просто преступление. Но она откинула его руки и настойчиво повторила:       — Ты поможешь мне?       — Дааааа, — слабовольно простонал он, отчасти проклиная себя.       — Уммм, — довольно улыбнулась она, тут же продолжая.       И после, когда он приходил в себя, вновь ощущая в себе всколыхнувшуюся злость, она, всё ещё сидя на его члене, склонилась к нему, мазнула губами по щеке и прошептала на ушко:       — Ты так и будешь просто смотреть или уже что-то сделаешь?       Винсент не стал отказывать себе в удовольствие, опрокинул, подмяв под себя. Он не был так медлителен и нежен, он не пытался соблазнять. Он брал своё, выплёскивая свою вынужденную любовь, свою страсть, своё желание и свою злость с обидой. Он яростно имел её, не сводя болезненного взгляда. И от этого ему становилось спокойнее.       И затем, когда окончательно измотанный и уставший он просто лежал, не желая шевелиться, она гладила его своей ручкой, периодически целуя, шептала, какой он замечательный, прекрасный, чудесный, сильный, красивый и самый лучший. Он… Догадка больно кольнула в груди:       — Ты пьяна, что ли?       — А-ха-ха-ха, возможно. Кто знает, — звонко засмеялась она. Зевнула и уснула, едва закрыв глаза.