小鱼 (Маленькая Рыбка или как я не хотел взрослеть)

Мой автобус пришел, я неловко попрощался с Микой и попытался не думать о нашей встрече в школе. И как назло перед моими глазами проплывали огни оживленной улицы, люди, бегущие с работы, бегущие в кафе, в рестораны, просто домой, а у меня дома никого не было. В моей душе сейчас тоже отсутствовали люди, находясь как будто за окном, и мне осталось лишь наблюдать за ними. Смотреть, как они растут, как меняются, как не меняются. От волнения и внутреннего неспокойствия я не заметил, что разодрал в кровь палец, потянув слишком сильно заусенец. Но даже эта боль не отвлекла меня от мыслей, пожиравших вот уже не одну неделю больную голову. И я проехал так до одной остановки, пересел на другой автобус и добрался до дома, где свет не горел. Раньше я всегда оповещал о своем приходе, скидывал обувь, хватал со стола что-нибудь съедобное и бежал к себе в комнату мимо маминой мастерской, мимо комнаты сестры, а она приходила немного позже из-за своего кружка, мимо... Нет. Мой взгляд остановился на ракушке, которую я еще летом нашел на берегу и тщательно оттер дома, чтобы подарить Широ. Нет. Мимо него мне никогда не удавалось пройти. Это было похоже на аквариум. Сотню раз видя этих рыб, все равно останавливался и смотрел, как они плывут из одного края стеклянной коробки в другой, чтобы вернуться назад. Я бы мог наблюдать за рыбами целую вечность, как мог наблюдать и за Широ, мирно раскрашивающим свои рисунки. Иногда я отдавал ему сорванное по пути домой соседское яблоко и садился рядом. Еще мне нравилось, каким образом он рисует ракушки. Они получались будто настоящие. Мое лицо перекосило от нового чувства абсолютного одиночества, я представил, рисующего Широ, иногда кашляющего из-за больного горла. Даже Нана не вызывала у меня отчаянное чувство тоски по дому, как это делал Широ. Словно он всегда был моим единственным другом. Бросив на пол свой портфель и скинув куртку, я подошел к ракушке, взял ее со стола и прижал к своему уху. Заметит ли хоть кто-нибудь, если я сейчас сяду на электричку и сорвусь домой? Моя решимость, мои формирующиеся планы, мое представление, как я схвачу непотраченные на обед деньги, куплю билет в родную деревню и буду там через несколько часов, сжимая в руке эту ракушку и совсем не думая о том, насколько сильно будет ругаться мама, потому что я приехал в разгар гриппа, рухнули, когда я услышал голос отца. - Юки? Он повесил ключи на крючок и поднял с пола мою куртку. - Хорошо повеселились? Я думал, ты останешься подольше, а потом переночуешь у Соры. Включая свет, отец вряд ли ожидал увидеть меня с ракушкой и угасающей решимостью в глазах, но я рискнул. - Давай поедем в деревню? - тихо спросил я. - Навестим Нану, Широ и маму. - Ты же знаешь, что Нана и Широ болеют, Юки, - вздохнул отец и потрепал меня по волосам как собаку. - Мы поедем к ним, когда твои брат с сестрой будут чувствовать себя лучше. - Они и будут чувствовать себя лучше, если мы приедем к ним. - Чтобы ты заболел потом тоже? Ну уж нет. Можно было себя похвалить хотя бы за попытку. За этот призрачный шанс. За план, который я успел хотя бы частично выстроить в своей голове. Приход отца только усилил боль внутри меня. Я уже не понимал, что для меня стало бы лучше: явись отец до двадцать пятого декабря или нет. Но я положил ракушку обратно на стол и не успел даже рта открыть, телефон отца зазвонил. Если бы он уехал в тот момент, наверное, я бы не удивился. Особо никогда не вдавался в детали, кем именно мой отец работает и о чем говорит по телефону. Мы жили с ним словно в разных мирах, которые пересекались в этой квартире. Так было и в деревне, когда он приезжал на несколько дней, а потом снова исчезал до выходных или до более-менее разгруженного дня. При этом я никогда не обвинял отца в отсутствии должного внимания. Мне казалось, что все так живут, а раз уж в семье после отца я являлся следующим мужчиной, то, стало быть, на мои плечи ложилась забота о Нане и потом о Широ. И мне нравилось. Никогда мои ссоры с Наной не были серьезными, никогда я не отказывал ей в помощи, никогда не стремился ее обидеть или причинить ей боль. Я очень сильно любил свою семью и отца. Семья и отец. Он разговаривал вот уже минут пятнадцать, расхаживая по кухне туда-сюда, то что-то записывая, то вычеркивая. Мою худощавую фигуру он, погруженный в свою работу, и сейчас бы вряд ли заметил, поэтому я уверенным шагом подошел к его куртке, нырнул рукой в карман и нащупал там бумажник и пачку сигарет. Возьми я деньги, мне хватит на электричку, которая приедет намного быстрее той, билет которой покрывал мой собственный бюджет. Взять деньги, совсем немного, мне ничего не нужно кроме ракушки и билета домой, доехать на автобусе до вокзала, купить в один конец и оказаться через пару-тройку часов дома. Дороги в деревне я знал настолько хорошо, что обошелся бы без такси. Но моя рука вытянула пачку сигарет. Неужели на этом закончится моя решимость? Неужели я прогнусь под городские бетонные стены, думая о школьных днях, ответственности, уборке, уроках после занятий, разве я такой? Двадцать четвертого декабря в одиннадцать вечера, когда мой отец разговаривал по телефону так много, сколько со мной никогда не говорил, я впервые попробовал сигареты. И с тех пор большая часть моих денег, которые я копил для билетов, для подарков, для сладостей из городских магазинов, стала уходить на сигареты. Сначала горло зажгло от дыма, я закашлялся, но не оставил попытки сделать полноценную взрослую затяжку. Отец курил только в городе, потому что мама не выносила запах табака, а курил он воистину крепкий табак. Для первого раза это было бы слишком даже для Соры, хоть он покуривал тайком и в деревне. Я закурил двадцать четвертого декабря, мне это понравилось.