the good side

Ощущение, что Вселенная плетёт заговор против Сонхуна, потому что на следующей неделе подхватывает простуду и чувствует себя выжитым лимоном уже он. Как вишенка на торте – всё это во время Чусока. Так что вместо того, чтобы проводить праздник, поедая вкусности, слоняясь по дому родителей, играя в видео-игры, он лежит в своей детской спальне, несчастный и сварливый. Это уже третий день, когда жизнь солит ему насморком и чиханием, но, надо отдать должное, Сонхуну уже лучше – правда радужнее от этого не становится. Он даже пропускает чарьё – чайный ритуал, который они проводят, чтобы почтить память предков. — Сонхун-а, — за дверью слышится голос матери, — к тебе посетитель. Парень шмыгает: — Скажи Чонсону, что я не в настроении наблюдать за тем, как он смеётся мне в лицо! — из-за заложенного носа он кричит приглушённо. — И если это Джейк, то просто накорми его мандаринами! Семьи обоих его друзей живут за границей, вдали от детей, поэтому всё часто заканчивается тем, что мальчики проводят Чусок в доме Паков. Это как долгий трёхдневный сон, однако родители только рады друзьям своего сына. — Это не Чонсон и не Джейк, — говорит мама. — Он сказал, его имя Ким Сону? Сонхун сразу спохватывается, пока сердце всё стремится выпрыгнуть из груди, вылезает из кровати и чуть не срывает дверь с петель, оставляя за собой обилие одеял на полу. Мать подпрыгивает от страха, рука рефлекторно прижимается к груди, когда она с тревогой осматривает сына с головы до ног. — Милый, всё в порядке? Его глаза выглядят безумно, широко раскрыты, и он не может вспомнить, когда в последний раз принимал душ. — Мам, — выдыхает Сонхун, — ты впустила его? — Конечно? С ним ребёнок, — отвечает она. — Я не могла оставить их снаружи. Сонхун хочет выучить все проклятья этого мира и, желательно, все вслух сейчас выпустить из своего рта, но не может. Не при женщине, которая подарила ему жизнь и сейчас стоит так близко. Поэтому он останавливает себя, выдавливая лишь звуки умирающих китов. — Скажи мне честно, мам. Как я выгляжу сейчас? — Ты выглядишь… больным. — Нет! — Сонхун пальцами зарывается в свои сальные тёмные волосы. — Я имею в виду, объективно. — Что вселилось в тебя? — вслух удивляется миссис Пак. — Я думала, мы уже пережили твой пубертатный период. — Это не… О Боже, как долго он ждёт? Позже он свалит всё на простуду. В разгар паники Сонхун совсем забывает, что дверь его спальни – ближайшая к лестнице, так удобно открывающая вид на гостиную этажом ниже. Та самая гостиная, в которой сейчас стоит Сону, держа в руках фруктовую корзинку, и наблюдает за ними; Чонвон рядом, с волнением машет маленьким цветочком в пухленькой ручке. — Ну, ты какой-то активный, — это то, с чего начинает Сону, когда они устраиваются – это означает, что мама быстро увлекает Чонвона обещаниями о бутербродах с арахисовой пастой и желе, всё время воркуя над очаровательным ребёнком и приговаривая, что она непременно должна представить его своему мужу. Несмотря на всё это, Сонхун не упускает расчётливого взгляда, который его мать бросает в их сторону, прежде чем полностью скрыться в другой комнате, оставив мальчиков наедине. Без сомнений, позже она завалит сына вопросами, особенно с учётом реакции, которой он одарил её вначале. Сонхун талантлив, вдумчив, добр, но его социальные навыки всегда оставляли желать лучшего. И когда этот парень, которого мать никогда раньше не видела, появился на пороге их дома и спросил о её сыне, можно с уверенностью сказать, что она была очень удивлена. Или в шоке? Конечно, но не в плохом смысле. Не то чтобы Сонхун никогда не приводил к ним в дом других людей, но, как она заметила, Джейк и Чонсон – единственные люди, с которыми он дружит. Сонхун вертит в руках цветочек, который ему подарил Чонвон – слегка потрёпанная маргаритка, крошечная и кривенькая. — Мы проходили мимо цветочного, — замечает Сону, когда они остаются одни, — владелец оказался достаточно мил, чтобы вручить оставшийся цветок бесплатно. Не то чтобы Чонвон мог ощутить разницу, — он пожимает плечами. — Он хотел дать тебе хоть что-то, потому что ты угощаешь его каждый раз, когда приходишь. — Он хороший мальчик, — нежная улыбка трогает губы Сонхуна. Любой может сказать, что цветок видал и лучшие дни: два лепестка даже отпали, но маргаритки символизируют чистоту, и разве это не подходит такому человеку, как Чонвон? — Ты хорошо его воспитал. Сону дуется: — Едва ли, — говорит он, — по крайней мере, он перенял мои лучшие черты. Сону так легко говорить; его слова, как звук стрелы, выпущенной из лука, острой и нещадной, которой так легко промахнуться, отвлёкшись на что-то. Слова, которые жестоки. Немного неохотно Сонхун пускает Сону в свою комнату. — Когда ты спросил, где я живу, я не думал, что вы на самом деле сюда придёте, — он бросает на Сону полный предательства взгляд, когда пытается поправить края кровати. Это неловко. Сонхун обычно очень аккуратен, он любит, чтобы все вещи лежали на своих местах, в чистоте и порядке. Сегодня просто самый отвратительный день для принятия гостей: комната полностью усеяна одеждой, по полу разбросаны бумажные салфетки, поспешно заброшенные под кровать в попытке скрыть. На подоконнике мёртвый кактус, от которого Сонхун так и не избавился с момента возвращения домой: эта глупая чума хладнокровно напала на него. — Хм-м, — Сону осматривает комнату вместо того чтобы ответить, пока Сонхун вроде как хочет сброситься с балкона в надежде спасти то, что осталось от его достоинства. — Очаровательно, — первокурсник подходит к подоконнику, и Сонхун уверен, что знает, куда тот смотрит. — Я не знал, что ты увлекаешься садоводством, хён, — шутит младший, тыча в сдохший кактус. — Пощади меня, — Сонхун с грохотом падает на кровать. Самое худшее, что Сону мог видеть. — Ты был милее, когда мы не знали друг друга. Сону улыбчиво смотрит на него: — Правда? Сонхун прикрывает глаза и думает об этом. Действительно думает об этом. — На самом деле, нет. Он слышит шорох одежды, прежде чем чувствует, как матрас проседает под чужим весом и чья-то рука прижимается к его лбу. Касание лёгкое и едва уловимое, и когда Сонхун открывает глаза, Сону оказывается гораздо ближе, чем казалось; брови нахмурены, когда он проверяет температуру. Это мило, и Сонхун думает о том, как один человек может быть таким нежным и резким одновременно, совмещая в себе две крайности. — Я ожидал тебя увидеть более больным, но, видимо, танцоры устроены как-то по-другому, да? — Сону наклоняется, глядя на старшего внимательно. Сонхун морщит нос: — Ты так мастерски делаешь комплименты и одновременно унижаешь людей, Сону-я. Младший потакает ему и смеётся: — Сегодня праздник, хён. Если я выбираю тебя вместо сна, то тебе стоит почувствовать себя чёртовым везунчиком. — Будь я на твоём месте, я бы остался дом… — как по расписанию Сонхуна прерывает чих, будто простуда требует огласки для всех в зоне слышимости. Он уже привык к этому, но всё равно чувствует себя ужасно, потому что Сону видит всё это. — Врунишка, — смеётся младший, открывая пачку салфеток и передавая одну унылому Сонхуну. — Кто оставался со мной две ночи подряд, когда я заболел? Сонхун принимает платок и вытирает нос, глаза начинают слезиться, когда он шмыгает. Они не говорили о прошлом Сону после того раза: это явно не та тема, в которую легко вникать, и даже как простому слушателю, Сонхуну больно вспоминать. Ирония в том, что человек, о котором он так сильно заботится, никогда не испытывал такой заботы в своей собственной жизни. Сону мог бы быть злее, но огонь внутри него не полон обиды и ненависти, кажется, он подпитывается причиной, большей, чем Сонхун может себе представить. Совсем не неожиданно то, что Сону собирается уйти раньше, потому что не планирует оставаться надолго, но это явно не входит в планы миссис Пак. То, что Чонвон и отец Сонхуна становятся неразлучными, когда младший катается на чужих плечах, играя в лётчиков и визжа от восторга, тоже не спасает ситуацию. Есть что-то горькое в этом, по крайней мере для Сону: он будто видит ту реальность, которая могла бы существовать, только если бы жизнь была добрее и снисходительней. — Я так скучаю по времени, когда рядом со мной был ребёнок, — делится отец, когда Сонхун находит в себе силы спуститься вниз. — Не слишком ли поздно подарить тебе брата… Сонхун выглядит так, будто только что проглотил лимон. — Пап, я правда ничего не хочу знать об этом! — жалуется он, получая в ответ лишь сердечный смех. Вскоре приезжают Чонсон и Джейк, и, вероятно, тогда дом семьи Пак достигает пика многолюдности. Поначалу немного неловко, потому что Чонсон с Сону раньше никогда не общались, и только несколько раундов игры в «Уно» растапливают лёд. Когда миссис Пак спрашивает, могут ли они помочь ей с сонпёном, мальчики без сомнений следуют за ней на кухню, вынося оттуда ингредиенты, которые выставляют на большой обеденный стол. Сонхуну приходится пропустить этот шаг, потому что простуда никуда не делась. Так что он сидит на стуле ровно и наблюдает, как его друзья скребут рис, формируют тесто в ровные кружки и наполняют его семечками кунжута, каштанами и красными бобами. Всё это, должно быть, ново для Сону, потому что он смотрит широко раскрытыми глазами, как Чонсон умело кладёт начинку, пока его собственный кусок рисового пирога неподвижно лежит на ладони. — Сону-я, — зовёт Сонхун, привлекая внимание парня, — это не должен быть идеальный круг. Всё в порядке. Сону хмурится: — Разве это не испортит всё? Джейк хихикает и представляет собственный сонпён, который клонит ближе к треугольнику, чем к кругу: — Другой не означает лишний. Это ведь просто форма, внутри всё одинаково, правда же? Его слова заставляют Сону в задумчивости замолчать, и он вглядывается в деформированный сонпён на своей ладони. — Это просто форма, внутри всё одинаково, — медленно повторяет он, и Сонхуну очень интересно знать его мысли. Как только они заканчивают, миссис Пак парит лунные пирожки в кастрюле, на дне которой плавают сосновые иголки, наполняя дом приятным ароматом. Когда Сонхун был ребёнком, это были главные воспоминания о Чусоке в закромах детства: семья собиралась, наслаждаясь совместным временем, наполняя стол едой и делясь ею с близкими. — Ты уверен, что Чонвон здесь в первый раз? — интересуется Чонсон, когда видит Чонвона в руках мистера Пака. — Даже я твоим родителям сначала не нравился. — Ты понравился им сразу, — фыркает Сонхун. — Они просто офигели от твоих обесцвеченных волос и выбритой брови. Чонвон – ангел в сравнении. — Это было почти три года назад, — сообщает Киму, наблюдающему за взаимодействием друзей, Джейк. — Нас тогда впервые пригласили провести праздник с семьёй Сонхуна. — Я просто была поражена твоей красотой, Чонсон-а, — замечает миссис Пак, когда проходит мимо с тарелкой нарезанных фруктов – те, которые были подарком Сону – и ставит её на стол. Она очень красивая женщина с элегантной и изящной причёской. Сону понимает, от кого Сонхун унаследовал свои лучшие черты. — Не надо приукрашивать, омонни. — Не неси чепухи, — она кладёт руку на талию. — Я была бы не против иметь ещё сына, такого, как ты, Джейк, — она мягко улыбается, когда смотрит на Сону, — или Сону. Последний явно не ожидает, что его включат в разговор, и это пугает парня, заставляя в смущении опустить голову. Позже родители Сонхуна выходят на улицу, чтобы навестить нескольких родственников, пока Джейк и Чонсон с ловкостью уводят Чонвона наверх играть, оставляя Сону и Сонхуна одних в гостиной. Это не совсем по плану, но Сонхун уже потерял суть происходящего, потому что, да, он всё ещё болеет. — Я не помню, когда мы в последний раз праздновали Чусок, — делится Сону и, хотя Сонхун утверждает, что ему совсем не обязательно это делать, помогает собрать некоторые грязные тарелки, и складывает их в раковину. В доме тихо, за исключением приглушённых голосов наверху и звенящего смеха Чонвона. — По крайней мере, Чонвон кажется счастливым. Сонхун смотрит на него: — Ты тоже выглядишь счастливее, — выпаливает он и тут же краснеет. — Я имею в виду, я надеюсь. Я думаю? Он знает, что никогда не был хорош в словах: они выходят неловкими и бывают моменты, когда он лежит в своей кровати, прокручивая в голове беседы, в которых приходилось участвовать, проигрывая их снова и снова, пока уши не сворачиваются в трубочку. Сону относится к этому с пониманием, с мыслью о том, что это не преступление. — Чонвон однажды спросил меня, почему мы никого не навещаем во время праздников, или почему к нам никто не приходит, — говорит вместо всего младший. — И я не смог ему ответить… Что единственный живой человек, который действительно заботился о них, будет в тюрьме следующие 18 лет? Как он мог сказать Чонвону нечто подобное? — Я пытаюсь сказать, что, — уголок губ Сону приподнимается, немного, но это так драгоценно, — нужно не так много, чтобы сделать нас счастливыми, хён. После Чусока Чонсон и Джейк ставят перед собой миссию – помочь Сону влиться в их круг друзей, и заметил ли это их подопытный, остаётся загадкой. У них разные специализации, поэтому согласование их расписаний слегка проблематично; зато обед – время, свободное абсолютно для всех, и всё чаще Сону попадает в засаду, организованную друзьями Сонхуна, которые тащат его за стол к третьекурсникам. Сонхун просто ухмыляется каждый раз, когда Сону кидает на него вопросительные взгляды в попытках обработать беспорядочную комбинацию из спортивных сумок, кейса для скрипки и музыкальных листков на столе. Иногда к ним присоединяется и Хисын, будучи студентом последнего курса музыкальной консерватории – он и Джейк, как правило, делятся набросками, обсуждая их, пока Чонсон глядит на Хисына с дурацким восхищением. — А Хисын-хён знает? — однажды шепчет Сону Сонхуну, впечатленный тем, как Чонсону удаётся не двинуть коней, когда Хисын вытирает капельку соуса терияки с его рта, оставляя бедного мальчика в коротком замыкании. Сонхун улыбается во все зубы, он только рад обсудить это: — Думаешь, он не знает? До Сону доходит ровно десять секунд: — Вау, — выдыхает он. Его мнение о Хисыне внезапно меняется, — это же зло в чистом виде. Сонхун пожимает плечами: — Я бы не назвал это злом. Всё равно это взаимно, — замечает он. — Он просто ждёт, пока Чонсон сам поймёт. Хисын не спрашивает, почему Сону тусуется с ними, так что Сону решает не критиковать Хисына за то, как он строит свои отношения. Джейк произносит фразу, которая выводит Чонсона из себя, что-то подозрительно звучащее как: «Когда-ты-уже-исповедуешься-и-признаешься?» — и это кино заканчивается тем, что несчастный влюблённый бросает в друга кусок пиццы, который приземляется на кейс для скрипки, из-за чего начинается новая волна споров. И извинения, и обещания, и вызывающее тревогу количество английских ругательств. Хисын пытается стать посредником, но даже он смеётся, и судя по насмешке в лице Сонхуна, легко поверить, что такое случается часто. Когда Сону смотрит на людей, сидящих рядом с ним, мысль о том, что «Может, я смогу привыкнуть к этому» посещает его разум, но он сразу же пресекает её. Хоронит глубоко внутри, откуда больше не сможет достать. — Я заканчиваю в три сегодня, — говорит Сонхун, когда провожает Сону на следующую пару. — У тебя же смена в магазине позже, да? Чонвон может остаться со мной, — он не забывает об этом, потому что это та самая смена, когда они впервые встретились. — Да, но, — Сону останавливается и поворачивается к старшему лицом, его аудитория всего в нескольких метрах, и они должны разойтись здесь, — думаю, это последний раз, когда ему придётся. — Я говорил тебе, мне не тяжело. — Нет, нет, я не об этом. Сону уже давно собирался уволиться с работы в том магазинчике, в основном из-за того, что приходится работать в ночную смену и это сказывается на его состоянии. С семи вечера до часа ночи по понедельникам и вторникам, и Сонхун был прав, когда сказал, что это плохо для него. Когда он заболел в прошлый раз, это действительно заставило его задуматься о последствиях подобного опыта для младшего брата. Чонвон был особенно прилипчивым после инцидента, рыдая каждый раз, когда Сону скрывался из виду, а иногда и вовсе будил посреди ночи трясущимися ручками, просто чтобы убедиться, что брат проснётся. Тогда Сону понял, что должен быть более осторожным, и, так как ему удалось сэкономить на расходах после того, как они перестали ходить к той няне, он решил, что может уволиться хотя бы с одной работы. Пока. — Это моя последняя смена там, так что… — Сону замирает: он не привык говорить другим людям о своих замыслах. — О, — глаза Сонхуна округляются, — это же замечательно? — говорит он, явно взволнованный новостями. И в этом вся прелесть Сонхуна: в том, как он заботится, помнит и обращает внимание. — Я буду скучать по тусовкам с Чонвоном, но зато ты будешь больше отдыхать, — сердце Сону болит, став мишенью такого тепла, будто летит слишком близко к звезде по имени Солнце. Как и большинство ночей, эта должна была быть неинтересной. Последней захватывающей вещью, случившейся с Сону, был полусонный Сонхун со своим запасом Gatorade и милым, развязанным языком. Колокольчик двери звенит, и Сону чует его прежде, чем видит людей. Алкоголь. Он видит двух мужчин, входящих в магазин, и время на телефоне – 23:57. У него час до конца смены, когда Даниэль придёт занять его место. Он слышит голоса возле холодильника, где хранятся алкогольные напитки, звучащие искажённо и спутанно. Так как магазин находится в университетском поясе, Сону прежде не сталкивался с подобными ситуациями: их клиенты в такое позднее время – студенты-зажигалки в основном. Глядя на рыбий глаз, установленный на стене напротив него, Сону наблюдает за парой, и из того, что он видит, вытекает умозаключение, что эти люди отнюдь не студенты. Они одеты в корпоративную одежду, и интуиция Сону подсказывает, что молодые люди – офисные работники, которые, возможно, слишком много выпили. Слышится звук битого стекла, и Сону немедля покидает кассу проверить, что случилось; ретроспективно это глупо, ему бы стоило остаться на месте, но любая продукция, повреждённая во время его смены, может быть оплачена из его зарплаты – кто захочет терять деньги в свой последний день. Сцена, встречающая его, олицетворяет головную боль. Буквально синоним. Во-первых, будет сложно убрать такое количество ликёра. Как они вообще умудрились разбить пять бутылок? Один из мужчин – на полу, его штаны пропитались чем-то. Сону надеется, что это просто алкоголь, пока другой держится за дверцу холодильника, покачиваясь на ногах. — Сэр, — начинает он, стараясь избежать конфронтации, — вы в порядке? — вопрос из руководства по обслуживанию клиентов. — В по… ик… порядке? — клиент, как попугай, бессмысленно повторяет вышесказанное и выпускает из лап холодильник, громко хлопая и глядя в лицо студента. Пьяные люди могут быть столь непредсказуемы, тем более когда проявляют признаки агрессии. Сону хотелось бы не знать подобного факта так хорошо. Лицо мужчины раскрасневшееся и расстроенное, сам он огрызается: — На что ты уставился? Мы выглядим как шутка, да? Незнакомец оскорбляет, но потом сразу начинает кудахтать, как сумасшедший: — Нас… ик… уволили сегодня! — воет он, а его спутник на полу смеётся. Отлично. Сону мысленно вздыхает. Это будет долгая ночь. — Сэр, — пробует он снова, глядя на разбитые бутылки на полу, — вы должны заплатить за это. Как ошпаренный, пьяница поднимается и тыкает в него пальцем: — А мы даже, блять, не выпили ничего! Сону стискивает зубы, проглатывая чужие слова. Бесполезно спорить с таким пьяным му… да. — Мне вызвать такси для вас и вашего друга? — Не надо! — слова, кажется, раздражают его ещё больше. — Ты ублюдок. Прямо как мой босс, ха? — у Сону плохое предчувствие. — Чёрт… тебе не помешало бы пары ударов! — мужчина ударяет по холодильнику, и Сону уверен, что слышит звук трещины. — Сэр, — сглатывает он, — если вы продолжите, я вызову полицию. Ему стоило всё предвидеть. Человек слепо хватает предмет с одной из полок позади него, банку газировки, и бросает в сторону Сону. Он делает это трижды и в основном промахивается, неустойчивый в своем пьяном состоянии, но действие явно жестоко. Одному удаётся ударить Сону по руке. Это совсем не больно, и всё же сердце выходит из-под контроля, когда он столбенеет, будто его душат. Нет. Пожалуйста. Прости. Это моя вина. Сону чувствует жгучую боль, ползущую от шрама на его спине, и он знает, что это только в его голове, но голос теряется, заставляя дрожать как банный лист. Папа. Клянусь, я не хотел. Пожалуйста. Мужчина продолжает кричать на него, и когда шагает вперёд, Сону машинально отступает, нащупывая телефон в кармане. Дрожащей рукой достаёт и набирает номер. Звонит дважды, пока его не соединяют с абонентом, но из-за отсутствия воздуха у Сону кружится голова, а в глазах туман и темнеет. Пожалуйста. Остановись! Пап! Мне больно! Пожалуйста! Хватит! Его грудная клетка сжимается под давлением, как будто на неё кто-то давит. — Эй! Что вы делаете? Кончики пальцев начинают покалывать, затем и сами пальцы, следом руки, которые в конце концов немеют. — Отойдите от него! Его будто лишают безопасности, оставляя обнажённым, не имеющим ничего, кроме первобытного страха. — Что? Вы собираетесь ударить несовершеннолетнего? Я могу заявить на вас, вы в курсе? Сону в ужасе, он не знает, сколько времени уже прошло, когда чувствует на себе пару рук, трясущих его. — Сону-хён? — знакомый голос ласково зовёт. — Теперь ты в безопасности. Дыши вместе со мной, хорошо? Сону пытается, но не может заставить свой разум отключиться. — Давай. Вдох. Выдох. Он закрывает глаза и следует за голосом, вдыхая и выдыхая несколько раз, ослабляя напряжение своего тела. — Ты молодец, хён. Всё в порядке. Успокаивание заставляет Сону осознать усталость, будто из тела вытащили все кости, и он стал желе. Он бы уже давно рухнул на пол, если бы не чужие руки, обнимающие, ласкающие спину, пока мягкие слова утешают. Сону всё ещё немного дрожит, когда откидывается назад, яркий свет ламп беспощадно режет глаза, заставляя быстро моргать. Через какое-то время он может свободно видеть и замечает, что никаких пьяниц в магазине больше нет, единственное, что остаётся на полу – беспорядок. И он чувствует острую необходимость поблагодарить человека, только что спасшего его жизнь, когда, наконец, признаёт, кто это. Первое, что бросается в глаза – то, что он выше, чем помнилось Сону. Этот человек был ещё маленьким ребёнком, когда они виделись в последний раз, но теперь этот ребёнок возвышается над ним на несколько сантиметров. Когда Сону поднимает голову, то видит острую линию челюсти и скулы. Это заставляет парня выглядеть как-то устрашающе, лицо совершенно утеряло всю детскую опухлость. Он смотрит на него с мальчишеской ухмылкой – единственное, что осталось неизменным – и внезапно Сону снова девятнадцать. — Рики? Мама Сону однажды сказала, что у стен есть уши, и это часто страшнее камер наблюдения. Ощущение, будто семейство Нишимура всё так же живет этажом ниже, в Тэгу, куда Сону поклялся больше никогда не возвращаться. Их матери были знакомы, правда не были совсем друзьями, но хорошими знакомыми, для которых ты придерживаешь двери лифта или которым вежливо улыбаешься, сталкиваясь на улице. Но опять же… дружить с семьёй Сону было неловко. Не тогда, когда каждую ночь его родители кричали друг на друга, что каждый раз заканчивалось слезами и новыми синяками. А что ты скажешь, когда увидишь его маму с новым фингалом под глазом? Отец был вспыльчив, и никто не хотел переходить ему дорогу. Так что когда произошёл тот инцидент, никто из соседей не был удивлён. Если уж на то пошло, то они, скорее, были шокированы тем, что сорвалась именно мать. Как облегчение какое-то, Боже правый. «По крайней мере, она уделала его первым», – это показывает, сколько насилия, должно быть, было видано и слыхано. Лишь несколько человек присутствовали на похоронах отца, большинство из них были с работы, никого из них Сону не знал, и он был вынужден выслушивать эти фальшивые соболезнования, когда всё, чего ему хотелось – сбежать с братом куда подальше. Вскоре после этого явились представители органов опеки, и Сону встретился с этим лицом к лицу, держа в руках трёхлетнего Чонвона и открывая дверь. Женщина делала заметки об условиях жизни, пока он старался не гримасничать. В спальне родителей остались пятна крови, которые нельзя было полностью оттереть даже тоннами отбеливателя, поэтому Сону запер её, не желая когда-либо открывать снова, зная, что домовладелец уже никогда не вернёт депозит. Оба брата – несовершеннолетние, и по закону они не могут продолжать жить в одном доме без присмотра взрослых, особенно после случившегося. Сону был готов поспорить с этим, когда женщина вдруг спросила, знает ли он семью Нишимура, на что, разумеется, получила положительный кивок. Они с Рики ходили в одну начальную школу, ну и не то чтобы их район был большим. У стен есть уши, – напомнил себе Сону. Но, возможно, не все оглохли, находясь по ту сторону от них. Чонвон – прекрасный ребёнок, и он, в первую очередь, очень мал, так что смысла ждать усыновителей долго не было. Родители Рики опекали их до совершеннолетия Сону и не позволяли разлучать братьев. Они действительно старались помочь изо всех сил, но Сону понимал, что не может просто принимать всё это. Он видел их попытки скрыть проблемы от него: тихие голоса на кухне после полуночи подсчитывали счета за электричество и выстраивали планы экономного питания, отец Рики даже работал сверхурочно, чтобы они могли свести концы с концами. Сону вдруг, спустя несколько месяцев после переезда в Сеул, захотел им позвонить, но так ведь тяжело сталкиваться с прошлым, которое заставляет тебя шарахаться, от которого ты так долго пытаешься убежать. Сейчас они просто посылают друг другу сообщения с поздравлениями, часто сопровождаемые фотографиями Чонвона, которым все так сильно очарованы. — Хён? Сону смотрит на Рики, не моргая, и так странно, что ему приходится закидывать голову вверх, а не наклонять вниз, чтобы заглянуть в чужие глаза. Не говоря ни слова, старший эмоционально ударяет парня по руке, потому что: — Ну ты и жираф! — Ай! — визжит Рики, потирая ушибленное место, почти скуля. — Серьёзно? Мы не виделись два года, и вот что я получаю при первой встрече? Сону уже раскрывает рот, чтобы ответить, когда открывается дверь, и он ругает себя за то, что вздрагивает: его разум всё ещё переживает то, что произошло ранее. — Сону-я! А это уже Сонхун. Он в пижаме и тапочках, с растрёпанными волосами и помятым лицом, очень громко дышит, будто бежал прямо из общежития. На улице около двадцати градусов, и факт того, как легко и небрежно старший одет, заставляет Сону испытывать смешанные чувства, все из которых до той степени тёплые, что он сейчас, стоя у холодильника, расплавится. Что-то яркое льётся через край. Он пытается держать всё в себе, всё это, но не удерживает, роняя без осторожности и оплёскивая всё кругом. — Ты поранился? — Сонхун подходит с прищурившимися глазами, осматривает Сону на наличие травм и увечий. — Ты позвонил и молчал, потом я услышал грохот. И чей-то крик. Ты уверен, что в порядке? Почему ты не отвечаешь? Сону? Сону всегда чувствует, что ему нужно всё заработать, что он не может получить всё просто так, что всё полученное будет для них с Чонвоном безопасно, только если он будет сам это добывать. В конце концов, именно так он выживал до сих пор. Но с Сонхуном всё наоборот. Потому что он всё упрощает. Это пугает Сону. — Прости, — вместо этого он извиняется, — я не знаю почему. Я просто… — я просто сразу же подумал о тебе, когда нуждался в помощи. Когда испугался. — Прости, что потревожил, хён, — снова повторяет он, но Сонхун просто качает головой, с облегчением обнаруживая, что Сону не ранен. — Йа! Пак Сонхун! — ещё один голос слышится у входа в магазин. — Почему ты такой быстрый, блять! — это Чонсон, держащийся за ручку двери, как за спасательный круг, и набивающий лёгкие воздухом. — Кажется, я сейчас упаду в обморок. — Э-э… — Сону почти забывает о Рики, — ух ты, как тесен этот мир, — подросток говорит вслух, заставляя всех обратить внимание на себя. Чонсон реагирует первым: — Рики? Ты что тут забыл? — спрашивает он, к смятению Сонхуна и Сону. — Я думал, ты в студии, — старший смотрит на Сону, а потом на беспорядок на полу; крепкий запах поражает и без того дохлые лёгкие. Чонсон скрещивает руки на груди. — Серьёзно? Алкоголь, что ли? Ты несовершеннолетний! Рики почти плюётся: — Да не я это! — и кладёт руку на плечо Сону. — Я просто проходил мимо, чтобы купить перекусить! А потом пришли какие-то пьяницы и доставили неприятности Сону-хёну. Я просто помог, — он пожимает плечами, — правда, хён? Это была правда. Типа того. Рики просто вышел с практики дико голодным, поэтому решил заглянуть в магазин, но когда понял, кто работает кассиром, то почти зарылся головой в песок. Но не успел полностью закопаться, как послышался шум и гам. Чонсон пялится на него. Как много всего, оказывается, неизвестно. — Они вас не покалечили? — спрашивает Сонхун, наконец оценив обстановку магазина. В ответ на вопрос Рики поворачивается к нему всем корпусом, глядя внезапно вспыхнувшими подозрительностью глазами. Он часто видел этого парня с Сону, но всегда было интересно, что это за человек. Кто-то, кому Сону, человек, считающий, что появление новых людей в жизни – большая ошибка, позволил быть рядом. Рики улыбается, немного криво и широко: — Они были не в себе, если честно. Хотя не смогли бы ударить меня, даже если бы попытались, — опять же, искажённая правда. Никто бы не подумал, что он когда-то вертел карманным ножом в детстве, как брелком от ключей. Они с Сону росли в одном жилом комплексе. Никто не скажет, что в хорошем районе. — Я просто отпугнул их, и они ушли. Всё было бы нормально, но Чонсон не может заставить себя разделить те же чувства. — Это всё ещё опасно, Рики, — замечает серьёзно старший. Когда он впервые увидел Рики у входа в их общую комнату с кучей сумок, игривой улыбкой и кепкой, одетой задом наперёд, сразу понял, что этот парень его слушать не станет. Что в некоторой степени правда. Рики молод и по природе развит, никогда не бывает груб, и Чонсону просто пришлось приспособиться к его характеру. Несмотря на разницу в возрасте, они оба серьёзны, когда дело доходит до их программы, так что было легко найти общие интересы и подружиться. Чонсон всегда будет присматривать за ним. «Даже если он выше меня почти на две головы», – мысль воспринимается спокойно. — Они пьяны. Всё могло закончиться совсем иначе. По крайне мере, Рики чувствует вину: — Я знаю… но я не мог оставить Сону-хёна, особенно когда у него пани… Он чувствует острое жжение в районе рёбер, когда замечает осуждающий взгляд Сону. Рики быстро прикрывает рот. — Как ты вообще здесь оказался? — А… это… — Но Рики ходит в нашу академию? — Чонсон непрошено вмешивается в разговор, непонятно на что намекая. — Помнишь, Хун? — он поворачивается к другу. — Тот сосед, про которого я тебе рассказывал. — Оу, ты имел в виду… тот вундеркинд? Взгляд Сону свирепеет, и по мере его обработки Рики склоняет голову всё ниже. — А, ну, — вздох, — я знал, что ты, наверное, не захочешь меня видеть, поэтому избегал тебя. — Что это вообще значит?! — вспыхивает разъярённый Сону. Рики стонет: — Я имею в виду! Ты сказал нам, что никогда не вернёшься, что никогда не захочешь вернуться, и я, не знаю… чувствую себя частью этого. — Рики, тупее я от тебя ещё ничего не слышал. Сонхун моргает, реагируя на фамильярность: — Вы… знакомы? Тишина. — Мы из одного города, — выкручивается Сону, уже отдаляясь от группы, чтобы убрать беспорядок. Они могут поговорить и позже, а вот это ему нужно оттереть до конца смены. Это через двадцать минут, если что. Он мечтает о том, чтобы руки перестали трястись, когда приседает, осторожно, чтобы не порезаться. Через мгновение рядом оказывается Сонхун, который помогает убрать стекло, держа в руках пакетик с логотипом магазина. Сону просит Рики вынести швабру из задней, пока Чонсон, как воробьиная мамашка, твёрдо намерен не выпускать своего воробушка из поля зрения и следует за ним. — Ты ведь не бросил моего брата одного, чтобы примчаться сюда? — Сону спрашивает на всякий случай, даже если знает, что Сонхун никогда бы так не поступил. Старший смеётся на вопрос, симулируя приступление. — Конечно нет. Он с Джейком. Они быстро очищают пол от больших осколков, стирая маленькие бумажными полотенцами. Чонсон настаивает на влажной уборке, утверждая, что ему стоит сделать хоть что-то полезное, находясь здесь. Он зависал в комнате Джейка и Сонхуна, когда Сону позвонил, так что все они слышали шум из динамиков; он тоже заволновался и, даже не задумавшись, бросился за другом вслед. Сону благодарит его, искренне тронутый беспокойством, на что получает отмахивающегося с покрасневшими щеками смущённого Чонсона. Кажется, ему становится понятно, почему Хисыну нравится Пак. Коллега Сону, Даниэль, с удивлёнными глазами встречает трёх высоких парней, ошивающихся у магазина, когда приходит на смену, а они встречают его, глядя с настороженностью, особенно после случившегося – теперь им все кажутся подозрительными. Но Сону убеждает их, что нет, Даниэль не лидер банды или террористической группировки, а своего коллегу, что нет, он не в беде, и это просто его друзья. После этого они возвращаются в общежитие. Трое так щепетильно идут вокруг Сону, будто защищают президента. Неудивительно, что Даниэль так косо смотрел на них. Но Сону слишком устал, чтобы спорить, поэтому просто позволяет. Ну, или, по другой версии, он всё ещё в прострации, пытаясь поверить, что Рики, чёрт возьми, такой высокий. — Я должен быть удивлён, но что-то как-то не совсем, — говорит он Рики, и тот просто улыбается ему, застенчиво и удивлённо. — Ты всегда был хорош в танцах. Они будут идиотами, если не проспонсируют тебя. — Прости, что не говорил, хён, — делится Рики в конце концов, и Сону не хотел бы выглядеть таким израненным перед тем, как покинуть Тэгу, наверное, тогда бы Рики не чувствовал необходимость прятаться. — Но сейчас ты в порядке? Тогда в магазине… — он понижает голос, боясь, что спутники услышат. — Да, — уверяет Ким, — просто… — он смотрит на свои кеды. — Ты знаешь, как это бывает. В голове Сону всегда будет насилие, вызывающее беспокойство и панические атаки, которые он не может контролировать. Иногда ему кажется, что отец ещё жив, и Рики знает это, видев подобное множество раз, пока они жили вместе. Хуже всего было после самого инцидента, когда ожог на спине лишил его сна. Рики кивает, и всё. Потому что они оба знают. Для таких, как Сону, так устроен мир. — Run, Run, Lost Boys?* — спрашивает Сонхун, когда смотрит на флаер, который ему вручает Сону. На буклете волк и два безликих силуэта посреди горного пейзажа. Он сказал, что это для постановки, которую готовит театральная кафедра, что-то вроде ежегодного мероприятия, чтобы завершить учебный год; любой в их академии может принять участие, какой бы большой или маленькой ни была роль. — Да, я знаю. Название какое-то странное, — Сону сидит с ним на лавочке, пока по воздуху разносится свист мяча. Это тоже последняя тренировка футбольной команды в этом семестре перед началом финального сезона, так что все довольно сосредоточены. — Я бы даже сказал не странное, а… — Сонхун дуется. — Это постановка «Питера Пэна»? — Не совсем, — Сону легко отвечает, — когда я получил сценарий, было больше похоже на историю любви? Типа. Герой А теряется в Сибири, думает, что его друзья погибли, а потом попадает в странствующее племя, где встречает героя Б, и вместе они ищут дом, который находят друг в друге. Ну, или что-то типа того, — он делится всем этим с хмурым выражением лица, как будто сам не может понять смысл, и Сонхун находит это по-настоящему очаровательным. Он тянется ко лбу Сону и нежно разглаживает складки. — Это звучит романтично, — комментирует старший, и Сону отбивает его руку. — Что романтичного в том, чтобы застрять в снежной дыре, где умереть на раз-два. Так или иначе, — он вручает три билета, — первокурсникам дают только второстепенные роли, моя – один из волков. Но знаешь. Бесплатные билеты, — Сонхун держит их так, будто это самый драгоценный подарок в его жизни, и Сону жаждет стереть этот поражённый звёздами взгляд, просто чтобы сердце перестало ощущаться затонувшим. У него даже нет крутой роли, почему Сонхун ведёт себя так, будто его на Оскар номинировали? — Тебе не обязательно идти, — добавляет младший в качестве попытки скрыть смущение. Билеты быстро оказываются в спортивной сумке, будто Сонхун думает, что Сону их отберёт: — Ты шутишь?! — восклицает он в полную силу, дико и с вялой ухмылкой. — Я ни за что на свете не пропущу дебюта Ким Сону на сцене. На этот раз Сону вправду бьёт Сонхуна, а тот притворяется, что ему больно. В день спектакля Сонхун заходит в цветочный магазин перед тем, как забрать Чонвона из детского сада, и вместе они идут в зрительный зал. Он узнаёт некоторых людей в толпе, одноклассников и учителей, кто-то даже подходит и лелеет ребёнка, держащего его за руку. К тому времени, как они занимают свои места, Чонвон собирает армию поклонников и полный карман конфет. Ещё даже не Хэллоуин, но Сонхун уже знает, что этот ребёнок будет неугомонной силой в тот день, с которой ему придётся сражаться. Джейк, Чонсон и Хисын уже на местах, как и Рики, у которого в руке даже старый университетский видеомагнитофон. — Ты же знаешь, что в наше время можно снимать на смартфон, да? Рики цокает, а Сонхун чувствует себя каким-то варваром. — Эстетика, хён. Ты никогда не смотрел «Дрянных девчонок»? По ходу знакомства Сонхун узнал, что Рики довольно… уникален. Он учится с Чонсоном на одной кафедре, но в свободное время работает фотографом в школьной газете. Ходят слухи, что его стипендию совет одобрил моментально, кроме того, у него был опыт работы в развлекательных компаниях ещё до поступления, и он отказался от всего этого ради учёбы. Сказал, что вместо того, чтобы стать стать знаменитостью, хочет стать профессиональным хореографом. Но это всё лежит на поверхности. Если заглянуть глубже, то, например, Рики довольно пугающий. Сонхун от души не понимает, как остальные не видят, насколько мелкий хитёр и умён. Возможно, такие мысли варятся в мозгах в основном из-за одного разговора – разговора о Сону и его, Сонхуна, намерениях. Вот он правда никогда бы в жизни не подумал, что какой-то восемнадцатилетка станет однажды допрашивать его из-за перспектив отношений. — Я знаю, что тебе нравится Сону-хён, — сказал тогда Рики, просто и ясно, загнав в угол одной из танцевальных студий. — И я думаю, ты уже знаешь, что произошло. Ты также должен понимать, что он не тот человек, который может тебе нравиться из-за тривиальных вещей. Потому что он красивый, умный или трудолюбивый. Когда люди восхищаются его усердным трудом, он может не рассмотреть в этих словах комплимента. Это не… выбор, понимаешь? Он не имеет права выбора. Потому что, ответь мне честно, хён, кто бы так захотел жить? Если он тебе нравится, то я хочу, чтобы ты принял его целиком. Ты не можешь выбирать то, что тебе нравится в нём, и из-за остального потом бросить его, когда всё зайдёт далеко. А оно зайдёт очень далеко. И я думаю, что ты хороший человек, Сонхун-хён, но если ты разобьёшь ему сердце, то я позабочусь о том, чтобы твоё перестало биться. Рики умён для своих лет, сколько бы Чонсон ни говорил о том, что он просто ребёнок, с которым нянчиться труднее, чем с Чонвоном. В конце концов, свет в аудитории гаснет и толпа успокаивается, голова каждого обращается к сцене. Начинается всё со сцены с тремя друзьями, бродящими по снежному лесу, снег – это слой пенопласта, сформированный под снежное поле. Постановка этой пьесы, очевидно, то, над чем театральный факультет проделал много работы, игра актёров не менее прелестна. Сонхун сам не знает, чего ожидал, но какими бы его ожидания ни были, представление сносит крышу. И он чувствует себя немного виноватым за то, что за все три года обучения, появился на пьесе впервые. Чонвон до невозможности взволнован, сидит на его коленях, смеётся и дико реагирует на изменения в сценах. В конце концов появляется волк, и пусть Сону не видно под костюмом, все друзья так громко кричат, что кто-то из персонала даже делает им выговор. В финале зал поглощают заслуженные аплодисменты, и когда они встречают Сону после, Сонхун вручает ему букет цветов. — Лучшая игра, что я только видел, — Сонхун дерзко улыбается, говоря это и заставляя Сону впасть в крайнее возмущение: — Я буквально стоял и махал руками, — замечает он, предпочитая сосредоточиться на цветах, просто чтобы не сталкиваться со взглядом Сонхуна – перед глазами десять розовых роз, сплетённых прелестным узелком. — Выглядит дорого, — Сону не удерживается, — не стоило, хён. — Ты дал нам билеты на потрясающее шоу, — с легкостью оспаривает Сонхун. — Ты заслужил, Сону-я. Чонсон предлагает Сону присоединиться к ужину, и прежде чем второй успевает отказаться, он «супер-неуловимым» шёпотом обещает Чонвону бинсу. Удивительно и страшно, как Чонвон с Чонсоном замечательно ладят, будто соучастники преступления, когда дело доходит до убеждения Сону уступить их идеям, которым он обычно без проблем противостоит. — Хён! Хён! — зовёт Чонвон, дергая брата за край рубашки. Сону приседает с уставшей улыбкой на губах. — Чонвон-и, тебе понравилось? Его брат страстно кивает: — Это было та-а-ак круто! Снег пошёл так пва-а-а и пш-ш-ш, а потом волк такой… — он живо описывает сцены, и даже когда брат несёт его на руках, звёздочки в глазах не тускнеют, и он яростно жестикулирует, рисуя фигуры в воздухе каждый раз, когда на лице Сону появляется новая эмоция. Это мило. Сону всегда был мил, скрывая это под наружным слоем, что не знает места слабостям и ополчён против мира, который ничего не сделал ради их с Чонвоном защиты. И всё же, Сону пытается. Даже если преодоление грусти и депрессии даётся так тяжко, знать, что ты изменил жизнь человека, неважно, насколько мизерно… Сонхун наблюдает за братьями со стороны. Смотрит, как Чонвон взволнованно смеётся, легко и воздушно расположившись в руках хёна, который ради него галактики местами поменяет. Что ж. Возможно, именно здесь кончается грусть и появляется на свет счастье. За три недели до окончания семестра Хисын и Чонсон подходят к их обеденному столу, держась за руки, с застенчивыми улыбками и румяными щеками. Джейк первый, кто оправляется от шока – достаёт из кейса скрипку и импровизированно играет “Perfect” Эда Ширана с дикой улыбкой, делая шествие пары похожим на выход к алтарю. Он не останавливается, даже когда Чонсон вышвыривает его из-за стола: всё так же умело играет по памяти, будто всегда знал, что будет использовать эти ноты для чего-то вроде этого. Хисын с любящей улыбкой наблюдает за трепыханиями друзей, и Сону думает, что никогда не видел его столь увлечённым. — Неужели? — спрашивает он, в любопытстве склоняя голову. Хён кивает: — Неужели, — и это единственное слово – словно магия, захватывающая несчётное множество эмоций одновременно. — Это мой последний год, — продолжает Хисын, — не хочу потом о чём-то сожалеть. И когда пара объявляет, что они съедутся после выпуска Хисына, кроме поздравлений уже нечего сказать. Сонхун наблюдает за ними, счастливо и гордо, и, возможно, немного ревниво. Монетка летит в колодец. «Они так влюблены», — думает Сонхун. — Хён, пошли потом вместе за Чонвоном? Он поворачивается к Сону и понимает, что, возможно, всегда знал это чувство. Потому что когда ты начинаешь любить кого-то, каждая мелочь становится значимой. Бабочки занимают всё пространство в твоём желудке. Голос Сону становится звуком, на который у Сонхуна не получается реагировать без улыбки до ушей, незабываемая мелодия смеха и то, как губы смешно изгибаются весь день и потом расслабляются перед сном… Каждый Божий день Сонхун открывает для себя в Сону что-то новое: его одержимость мятным шоколадом, ненависть к ананасам, когда он завязывает шнурки, то начинает с правой верёвки, как он пробегается рукой по волосам, когда разочарован чем-то – ничтожные мелочи, но это всё… это всё Сону. Неважно, закажет он пиццу или нет, Сонхун больше никогда не будет брать гавайскую. Или когда пойдёт по магазинам, то бессознательно выберет мятного цвета футболку. Потому что Сону стал неотъемлемой частью его жизни. — Сонхун-хён? «Они так влюблены», — повторяет себе мысленно Сонхун. — Да, конечно, пошли. И он тоже. Библиотека переполнена студентами, когда Сонхун добирается до её дверей. Даже ученики исполнительского искусства не освобождены от мук истории и, не дай Бог, математики. По крайней мере, история ещё хоть как-то интересна. Выпускные экзамены уже не за горами, и можно с точностью сказать, что все застряли в своих собственных мирках конспектов и книг. Они с Сону собирались встретиться здесь, чтобы немного позаниматься, но второго не видно даже спустя десять минут. Это заставляет Сонхуна волноваться: а не заболел ли Сону снова? Он смотрит слева направо и обратно, когда телефон звонит, высвечивая на экране имя Сону. Сонхун аж подпрыгивает от вибрации в заднем кармане, и его разум допускает мысль, что через динамик снова послышится голос Чонвона, когда он отвечает: — Алло? — Привет, хён. — Всё хорошо? Ты опаздываешь, — потому что Сону обычно пунктуален. — Ам, прости, кажется, я не смогу прийти сегодня… — Мне стоит прийти или?.. — Сонхун оставляет предложение незаконченным, так, чтобы Сону мог вмешаться и, аминь, не отрицать, что снова заболел. — Нет, нет. Со мной всё хорошо, я не заболел. Просто кое-что произошло. Я сейчас в полицейском отделении. Это может быть хуже, чем простуда. — Что? Почему? Ты в порядке? — Да, просто… ты помнишь Хёджи-нуну? Сонхун ломает мозг и бессознательно разрешает кислой мине расплыться на лице, когда вспоминает ту отвратительную квартиру и запах сигарет. — Та няня Чонвона? Он слышит несколько голосов на другой линии, и звучит так, будто много людей говорят одновременно. — Да, она. Она, хм… Она скончалась сегодня утром. Это определённо не то, что ожидал Сонхун услышать. — Оу. Вау, — выдыхает он. — Я имею в виду. Мне жаль? И слышит раздражение в голосе Сону. — Всё нормально. Мы ведь… даже не были близки. Вообще. — Тогда почему ты там? — У неё был передоз, — говорит младший, — тело нашли в квартире. Полиция обнаружила множество конвертов, которые я отдавал ей, помнишь? Они вызвали меня на допрос, — драматичная пауза. — Я думаю, они подозревают, что я как-то связан с наркотиками, хён. Сонхун в неверии пытается сложить слова: — Пиздец, — горячо выдыхает он. — Почему они ещё не отпустили тебя, ясно же, что ты не связан с ней? Сону вздыхает. — Честно говоря, я тоже не понимаю. Они держат меня здесь уже два часа. Сначала они задавали нормальные вопросы, но потом, — он колеблется. — Но потом… что? — Когда они посмотрели моё досье, — выдаёт он, и Сонхун чувствует его страдание, — они увидели дело матери. Не знаю. Они просто отнеслись ко мне иначе. Сонхун напряжён и, не успевая ничего толком разобрать, уже оказывается на улице. — В каком ты участке? Даже если Сону до последнего момента не хочет, чтобы он приходил, всё равно с облегчением вздыхает, как только Сонхун переступает через порог. И Сону уже готов подойти к нему, но офицер пресекает путь, заставляя остановиться, что не уходит от глаз Сонхуна, и тот поджимает губы, двигаясь вперёд. В осанке напряжение, лицо непроницаемо, глаза сосредоточеннее обычного. Но когда он говорит, в голосе нет пыла, а сердце бьётся уверенно. Сону не слышит, о чём говорят офицер и Сонхун, но второй кажется расслабленным, правда плечи всё равно напряжены. Сотрудник полиции вроде такой высокий и большой, но каким-то образом, несмотря на рост, он всё равно кажется маленьким рядом с Сонхуном. Сону видит, как Сонхун достаёт свой телефон, и этот офицер внезапно плюётся и качает головой. Позже они поворачиваются в сторону младшего, и Сону видит улыбку Сонхуна. Становится легче, и он пытается улыбнуться в ответ. В конце концов, его освобождают за отсутствием доказательств. Хотя как бы какие доказательства могут быть? — Спасибо, — говорит Сонхуну младший на обратном пути к кампусу. Он всё ещё не уверен, что сможет учиться после всего этого, но должен хотя бы попытаться. — Не знаю, что ты ему сказал, но я благодарен. Сонхун подталкивает его как ни в чём не бывало: — Я просто не знаю, как объяснить Чонвону, почему ты застрял в полицейском участке. Сону фыркает, а Сонхун думает, что это самый милый звук в мире. Ему хочется потрепать волосы младшего, но он вовремя себя останавливает, потому что Сону, как правило, стесняется физического проявления любви, если оно не от брата. — Тем не менее, — настаивает Сону, — спасибо, хён. — Тебе не нужно благодарить меня. То, что они сделали, было неправильным, и они даже не извинились, — предрассудки глубоко укоренились в некоторых людях, и они возомнили ни с того ни с сего себя и судьями, и присяжными, и палачами. — И тот факт, что они так запаниковали, когда я сказал им, что мой отец – адвокат, означает, что у них не было весомых оснований держать тебя там. Сону останавливается и кидает дурацкий взгляд: — Твой отец адвокат? — потому что он встречал отца Сонхуна и никогда бы не сказал, что он заварен в этом. Он слишком… милый и хорошо ладит с детьми. При этом Сонхун сияет, улыбаясь как-то дерзко и хитро, полностью довольный собой: — Не совсем. Он работает в маркетинге. — О мой Бог, — теперь Сону понимает, — ты соврал ебаной полиции. — Только если меня поймают, — легкомысленно отвечает старший, — и вообще они первыми тебе наврали. Так что мы квиты. Сону не собирается признавать это вслух, но приход в полицейский участок сильно напугал его. Это вызвало много плохих воспоминаний, будто всё произошло только вчера: допросы, кровь на его спине, жгучая боль, поглощающая все чувства, пока его трёхлетний брат отчаянно пытался не заснуть, чтобы не пропустить, когда маму выпустят. Сонхун никогда не узнает, по крайне мере пока, однако его непринужденное мужество помогло Сону гораздо лучше любой терапии. — Он приглашает меня? Даже если Сону никогда не считал себя настоящей составляющей компании друзей Сонхуна, они все получают приглашения на выпускной вечер Хисына. Сону раньше… никогда не веселился, и на это был ряд веских причин. Во-первых, он на дух не переносит алкоголь, а во-вторых, всегда слишком занят, чтобы оставлять Чонвона и общаться с людьми, которые его совершенно не заботят. Хён заверил их, что это будет вечеринка только для своих, то есть там будут лишь друзья, и это сбивает Сону с толку ещё больше… неужели он стал частью их компании, сам того не заметив? — Я не знаю, хён… — признаётся он Сонхуну, когда тот навещает его во время подработки в кафе вместе с Чонвоном – они оба заказывают мокко: один большой и один маленький. — Не думаю, что мне стоит идти. К его же удивлению, Сонхун не напирает: — Это нормально, — говорит он, будто это совсем не имеет значения. — Хисын-хён поймёт. — Ага, Сын-хён хорошенький, — щебечет Чонвон, заставляя старших улыбнуться. — Вон-и, ты хоть понимаешь, о чём мы говорим? — Сонхун тянется и убирает взбитые сливки с детского ротика. — Неа, — признаётся ребёнок, — но я знаю, что это нормально, хён. Сону умилительно смеётся: — Дурачок, — он щипает брата за щёчки. — Что бы твой хён делал без тебя, а? — в ответ – зубастая улыбка с застрявшими шоколадными кусочками. Разговор затихает, когда к стойке подходит девушка, и Сону выпрямляется, обращая внимание на клиента. Сонхун никогда не привыкнет к тому, что Сону по щелчку выключателя может так переключаться на работу. — Здравствуйте, что желаете? — Ам, — девушка запинается, — я. Простите, я здесь не для заказа, — она сжимает пред собой его руку, и Сону с уверенностью понимает, что посетительница взволнована. — О? — он пытается прозвучать более дружелюбным. — Чем я могу вам помочь? Нервно покусывая губы, девушка отвечает: — Вообще-то. М-могу я… попросить номер твоего друга? Сону тупо моргает и смотрит на Сонхуна, который пытается не захлебнуться в кашле. Проходит пять секунд, и Чонвон протягивает салфетку, которую старший с благодарностью принимает. На удивление, девушка не умолкает: — Я-я не знаю, замечал ли ты, но с начала года мы ходим вместе на занятия к мистеру Со́ну. Сону бы похвалил эту студентку за храбрость и самоотверженность, но Сонхун буквально переживает худшее из худших, давясь воздухом. Но она права… Сонхун правда не знает её. — А, — он смотрит в изумлении, когда пресекает попытки умереть, — прости. Ты не можешь, — потому что он умён настолько, чтобы совмещать в трёх словах свою точку зрения – искусство и только. По крайней мере, он честен. — Оу, — глаза девушки заметно увядают, она становится похожей на растение, которое не поливали неделю (почти как тот кактус Сонхуна – мир праху его), — Ну. Вот и мой шанс, — студентка глубоко вздыхает. — Я просто… ты понравился мне с первого взгляда, и семестр уже подходит к концу… Могу я узнать почему? Сону действительно бы чувствовал что-либо иное в других обстоятельствах, но сейчас ему хочется только отойти куда-нибудь, чтобы оставить их наедине, однако он должен работать прямо сейчас и прямо здесь, без возможности выйти из-за прилавка. Он видит, как Сонхун пытается сформулировать мысль, сложить пазлы воедино, потому что его брови всегда сводятся к переносице, когда старший собирается заявить о чём-либо с искренней честностью. — Есть кое-кто другой, — объявляет Сонхун, и по сравнению с той катастрофой, которой он не мог избежать до этого, его голос стальной и непоколебимый, — я влюблён в этого человека. Сонхун не знает, насколько остро заедает эта фраза в голове Сону, когда они здесь, в этой монотонной кофейне, в три тридцать после полудня; фраза, сказанная человеком, являющимся олицетворением самого неромантичного признания, даже когда говорит самую романтичную вещь на земле. На мгновение обоих поселяет мысль, что студентка уйдёт прочь в слезах, но выражение её лица проясняется, и она смотрит очарованно, такая милая со своим каре и оленьими глазами – выглядит ещё лучше с улыбкой на устах. — Похоже, ты действительно дорожишь им, — отвечает девушка доброжелательно, без тени злости или обиды. — Надеюсь, у тебя всё получится. При этом Сонхун улыбается в ответ, коротко и застенчиво, неосознанно повернувшись к Сону: — Да. Я тоже надеюсь. Следом она уходит, пожелав удачи ещё раз, и Сону всячески пытается избежать разговора со старшим. Ему всё ещё хочется уйти. Или срастись с полом. — Сону? Сону не замечает, что молчит уже минуты три, пока не приходит время оповестить клиента о готовом айс-американо. — Всё хорошо? Большинство людей предположило бы, что это тот самый момент, когда Сону будет чувствовать себя на седьмом небе от счастья. Потому что это именно то, что делает любовь с человеком, разве нет? Как правило. Но в этом есть что-то, и это что-то гласит, что любовь – просто представление других вещей. И оно может быть настолько общим, объективным, что никогда не подскажет, в чём кто действительно нуждается, только даст мысли о том, что правильный, чистый человек сможет стесать все неровности и шероховатости, исправить всё, что не так. — Хён, не мог бы ты… — Сону пытается сказать, но по итогу прикусывает губу, будто пытается сдержаться от слов, что хотят вырваться наружу поневоле. Он привык, что люди оставляют его в одиночестве, необходимость быть невидимым поглотила его, он наслаждается знакомой сердцу болью, потому что убеждён, что единственный способ защитить себя – отталкивать и отталкивать, и отталкивать. Отталкивать подальше от себя. — Что такое? — Сонхун хочет коснуться плеча, но Сону словно от огня шарахается, заставляя моргать в недоумении, пока его обычно мирное лицо превращается в хмурую гримасу. Сону ненавидит себя за то, что это всё из-за него. — Сону? Просто скажи это, — разум кричит. — Просто скажи это, трус. — Прости, но не мог бы ты выйти и прогуляться? Взгляд Сонхуна становится ещё тяжелей. — Хочешь, чтобы я ушёл? Нет. — Если ты не против, хён, — он пытается улыбнуться, но выходит так, будто улыбку растягивает чья-то невидимая рука. — Я думаю… моя смена всё равно скоро кончается. Чонвон может остаться здесь, а ты можешь идти. При упоминании своего имени, Чонвон выглядывает из-за стаканчика и, будто чувствуя внезапное напряжение, хватает Сонхуна за руку. — Почему Хун-хён не может остаться? — спрашивает он, и Сону чувствует себя невыносимо. Потому что даже сейчас, после такой неловкой попытки выпроводить, Сонхун всё ещё поворачивается к его брату и смотрит с терпеливой, тёплой улыбкой и говорит: — Мне нужно кое-куда сходить, Чонвон-и. Давай побудешь со своим хёном, м? В эту ночь Сону звонит Рики и спрашивает, занят ли он завтра. — Ты можешь присмотреть за Чонвоном? — Конечно? Эм, я имею в виду, экзамены закончились, и мы больше ничего не делаем, — и делает паузу. — Но разве обычно этого не делает Сонхун-хён? Рука обхватывает телефон крепче. — Не думаю, что он сможет продолжать делать это. Рики сразу понимает, что что-то не так, но в любом случае соглашается. Если он сейчас начнёт подталкивать друга в одну сторону, то тот ломанётся в противоположную, а этого никому не надо: последний раз, когда подобное случилось, Сону убежал аж в Сеул, и они не контактировали целых два года. Чонсон и Джейк тоже замечают, что что-то не так, когда Сону перестаёт подсаживаться во время обеда, а Сонхун лишь устало молчит, но ведь каждый, у кого есть глаза, сразу поймёт, что он пытается вернуть связь. Он всё так же приходит на подработки за Сону, но тот словно всё подгадал и предложил коллегам поменяться сменами. Ким не отвечает на звонки и сообщения, но Сонхун видит его в кампусе – мелькает временами, но движения размываются со скоростью света, потому что Сону может быть невидимкой, стоит только ему захотеть. Забота о Чонвоне переходит в руки Рики с того самого дня в кафе, и теперь их друзья могут увидеть мальчика, только когда он приводит его в общежитие, где живёт с Чонсоном. — Я сказал что-то не то? — спрашивает Чонвон у Сонхуна, когда они наконец-то встречаются и сидят на кровати Рики, взгляд больше напоминает провинившийся щенячий. — Сону-хён сказал, что не может больше дружить с тобой. На слова Сонхун со скоростью света ретируется с кровати и оказывается на коленях перед ребёнком: — Нет, нет, конечно нет, — уверяет старший. — Ты лучший мальчик на свете. Просто нам с твоим братом нужно поговорить, понимаешь? Всё будет хорошо, — но говоря это, даже сам Сонхун начинает сомневаться в правдивости своих слов. Так проходит неделя. Семестр заканчивается, и если они не исправят всё сейчас, велика вероятность, что они больше никогда не заговорят друг с другом. Всё в точности повторяет события, произошедшие в Тэгу, и Рики понимает, что ему нужно что-то предпринять, чтобы Сону не сбежал вновь, разрушив одну из немногих хороших вещей в своей жизни. — Хён! Открывай! — он стучит в дверь Сону ночью выходного дня, тогда, когда Чонвон уже видит десятый сон. Она открывается, и старший затягивает внутрь одним движением с явным раздражением на лице. — На дворе глубокая блядская ночь, ты не мог позвонить? — ругается он. Уровень усталости в данный момент приравнивается к безумию, и Рики видит, что Сону от второго уровня всего на шаг. — Может быть, если бы ты не был таким глупым, я бы просто позвонил. Сону его игнорирует и, шаркая пятками, проходит вглубь квартиры, заставляя гостя следовать за собой в безмолвии, пока они не садятся друг напротив друга в гостиной. Плечи Сону опущены, и он с силой давит на глазные яблоки, раскрывает глаза, стараясь не заснуть. Он устал, но каждый раз, когда они закрываются, голова окунается в обжигающую лавину огорчения. Молчание висит ещё некоторое время. Когда-то Рики ошибочно принял спокойствие Сону за силу, стойкость, которые могут справиться с чем угодно. Возможно, раньше так и было, но не сейчас. Теперь каждый раз, когда он не реагирует, это происходит в основном из-за усталости, тихо и сдержанно, с мечтой на минутную передышку от всех этих бурь. — Хён… — мягко бормочет Рики, — Не всё так сложно. Но мне нужно, чтобы ты попытался. Из всех людей, Сону должен понимать, должен знать, ведь он в момент секундной слабости рассказал свою историю, позволил прочесть себя и стать уязвимым. Осознание того, что ему могли воткнуть нож в спину, было проигнорировано – он всё равно подарил частички себя, даже не имея выбора, какие именно отдать. Сону не понимал, пока не стало слишком поздно. — Я был очень наивным, Рики-я. — Он не злится. Сону протирает глаза рукавом пижамной рубашки. — А стоило бы. — Никто не ненавидит тебя больше, чем ты себя сейчас сам, хён, — чувство, будто Рики отвешивает оплеуху, даже не замахиваясь, но Сону, стараясь держать себя в руках, увлечён рассматриванием ногтей: — И разве это не проблема? Просто посмотри на меня. Меня нелегко любить, — шепчет он, боясь признать что-либо вслух. Правду всегда тяжело проглотить, как самую горькую таблетку, — ты это знаешь, Рики. — Ты только всё усложняешь, отталкивая его. — Я даже сам себе не нравлюсь, — настаивает Сону. И в тот момент сердце Рики разрывается – вдребезги разбивается от тех мыслей, что навязал себе Сону, чтобы отдалить от себя людей, сделать пространство вокруг себя свободным для тех вещей, что кажутся важнее; чувство неудобства, которое он, как кажется ему самому, причиняет другим – Сону просто им пользуется, чтобы смыть всех шумных людей в попытках стать тем, в ком он так нуждался, когда был младше. Рики тянется и аккуратно берёт старшего за руку, замечая мозоли и шереховатости на ладонях, погрызенные от нервозности ногти… Сону знает о чувствах Сонхуна. И даже может сказать, что любит его в ответ. В этом, на самом деле, есть смысл, потому что Сонхун добрый и симпатичный, и действительно невероятно хороший. В конце концов, очарованность кем-то пропадает, но любовь? Сону никогда раньше не влюблялся, но испытывал чувство потери, и главный страх – страх того, что эта любовь, её интенсивность, перегорание, одиночество и дно – всё это поглотит его, когда Сонхун поймёт, что он того не стоит. И терять так ещё одного человека… Он просто закончил всё это первым, сбежал прежде, чем причинили вред ему. Потому что, видите ли, в этом вся жизнь: она приманивает тебя малейшей надеждой, заставляет поверить в то, что всё получится, пока ты не ломаешься и не становишься более уязвимым, чем раньше. — Ты нравишься стольким людям, хён, — подталкивает Рики. — Ты нравишься своему брату. Ты нравишься мне. И Чонсон-хёну ты нравишься, и Хисыну с Джейком – тоже. А ещё кое-кто даже влюблён в тебя. Проблема в том, что ты, кажется, просто смущён такой масштабностью, — он поправляет безвольные волосы, и переводит взгляд на глаза Сону, на мерцающие ярче всех уличных фонариков, всех звёзд в небе. Хочется обнять, но не сейчас, пока он не озвучил то, ради чего пришёл глубокой ночью: — Слушай, я не говорю, что ты должен принять его чувства. Хотя бы поговори с ним, — говорит он. — Он заслуживает лучшего, ты так не считаешь? Потому что Сону давно забыл, каково это, быть добрым к самому себе, а не когда есть кто-то, для кого он должен быть сильным. Легко быть поглощённым преследованием собственной цели… слепо и неправильно, наверное. — Испытывать глубокие чувства не так уж и плохо, хён, — говорит Рики, чуть приближаясь. — Но никогда не думай, что не можешь быть выше нарисованной вершины. Сонхун смотрит на пустую сторону комнаты с последней коробкой одежды в руках, просто гигантской, но ощутимая тяжесть в груди кажется тяжелей любой физической. — Не могу поверить, что ты бросаешь меня, — сетует он вслух, чтобы удостовериться, что друг услышит. — Я просто переезжаю, Хун. Не умираю, — хихикает Чонсон, забирая коробку из рук. Внизу машина Хисына, который ждёт, чтобы перевезти вещи в их квартиру – осталось всего несколько коробок, и кто виноват, что у Чонсона так много одежды?! Он передает коробку Рики, очарованно наблюдает, как ребёнок убегает; Сонхун говорит, что хочет потренироваться и поэтому носит коробки друга от комнаты до машины, но Чонсон знает, что это его единственный способ негласно сказать: «Я буду скучать или типа того». — Хм, что если я перееду сюда, — размышляет вслух Джейк, выходя с кухни с тарелкой хлопьев, выглядя настолько комфортно, будто ему здесь и место. — Ты знал, что Рики фанат футбола? — Почему ты вообще ешь здесь, это не твоя комната, — сухо комментирует Сонхун. Джейк запихивает ложку кукурузных хлопьев себе в рот. — Пока что. — Ты не можешь меня тоже бросить, — хмурится Пак, глядя на жующего соседа. — Вдруг ко мне поселят первогодку? — Почему, что не так с первогодками? Хорошо, что у Джейка быстрые рефлексы, иначе ковёр бы уже был залит молоком. — Сону… — брови Чонсона взвиваются вверх в удивлении, когда глаза цепляются за первокурсника на пороге. — Давно не виделись, — говорит он немного неуверенно. — Я услышал от Рики, что ты съезжаешь сегодня, — тон Сону сомневающийся, такой же, как и он сам. — Просто хотел тебя проводить. Нужна помощь? Как по сигналу, все осматривают комнату: большинство коробок загружены, и больше нечем заняться. Как только Сону оповещает о своём существовании, Сонхун не может отвести от него взгляда: прошло почти три недели с его… несвоевременного недопризнания, и это первый раз, когда он видит Сону без отражения того мальчика, убегающего от него каждый раз при малейшем признаке сближения, в глазах. Рики сказал, что ему нужно время, и Сонхун всё прекрасно понимает, даже если так хочется простого человеческого снова быть рядом. — М-мне нужно вылизать комнату перед сдачей. Джейк, ты же мне поможешь? — Чонсон подталкивает своего друга, который, в свою очередь, кивает слишком яро, чтобы казаться естественным. — Да. Чистота… это очень-очень важно. Так что вы двое должны уйти. Прочь. Куда угодно. Не мешайте нам, — Джейк толкает Сонхуна к двери, где стоит Сону. — Эй, подожди. Что… Когда дверь захлопывается перед глазами, Сонхун и Сону тупо моргают на такую очевидную уловку, цель которой – оставить их наедине. Или свести. Или на данный момент это одно и то же… Поняв, что вариантов никаких не остаётся, Сонхун глубоко вздыхает и поворачивается к Сону, который уже смотрит на него. — Не хочешь прогуляться? Большинство студентов уже покинуло общежитие на время каникул, поэтому тут не так много людей, и те, кто решил остаться, тусуются либо у себя в комнатах, либо в торговом центре с друзьями. Сонхун ведёт Сону в вестибюль на седьмом этаже – это открытое пространство, обычно зарезервированное для учебы, но самое классное здесь то, что один из коридоров выходит на балкон с широкой террасой, которая выглядывает на запад, поэтому смотреть на заход солнца здесь атмосферно. Тут несколько деревянных столиков для перекусов, и Сонхун вспоминает, как впервые здесь пытался закурить, когда был первокурсником, экспериментирующим вместе с Джейком и Чонсоном. Они быстро поняли, что их лёгкие недостаточно прочны для этого. Очевидно, пространство теперь, ввиду окончания семестра, пустует, за исключением того, что общажная кошка разложилась на одном из плетёных кресел. Сону сразу идёт погладить её, пока Сонхун усаживается на одном из столов и наблюдает за ним с полуденным горизонтом на фоне. Сегодня облачно, солнце решило поиграть в прятки с миром. — Прос… — Со… Их голоса сталкиваются, и они оба останавливаются, неловко посмеиваясь. — Ты первый, — кивает Сонхун. И несколько секунд Сону молчит, сомневаясь в словах. — Прости, что так тебя бросил, — извиняется в конце концов он, — и за то, что сбежал, — Сону даже не задумывается о том, что его простят. Нет, конечно. Не когда обидел, может и случайно… это же не отменяет того факта, что он ранил. Ты просто каешься, но простить тебя или нет, решать уже не тебе. — Я соскучился, — ответ Сонхуна прост, но с сердца будто камень сходит. Сону отклоняется, хмурится и немного расслабляется; чувство вины пожирает его внутренности, сражает наповал. Почему Сонхун так прост? — Я тоже, — шепчет младший, боязливо, но честно. Сонхун мычит, глядя в сторону: — Ты же помнишь, что я сказал? — и возвращает взгляд к Сону. — Я всё ещё испытываю то же и… не отказываюсь от своих слов. Физиономия Сону тает, пока не застывает вновь. — Даже после того, как я оттолкнул тебя? Сонхун смотрит на него влюблённо, слегка смягчив напряжение на лице, губы дрожат в попытке улыбнуться. — Даже после того, как ты оттолкнул меня, — повторяет он. Сону молчит некоторое время, а потом подходит ближе и ближе, пока между ними почти не остаётся пространства. Не отказ. Не в этот раз. Возможно, Сону сможет попытаться. Попытаться быть храбрым не для кого-то другого, а для себя самого. Он становится между ног старшего, и из-за того, что тот сидит на столе, ему приходится немного наклонить голову назад. — Ты слишком хорош для меня, — из всех слов Сону выбирает сказать именно эти, и парень перед ним просто улыбается с ужасающим количеством доверия, с открыто выказанным сердцем, готовым к эксплуатации. И какая же страшная перспектива – быть получателем такой преданности. Сонхун – это причина верить в добро, в способность выйти победителем из битвы с трудностями, когда-то считавшимися непобедимыми. Он состоит из всего того прекрасного, что хотел бы Сону видеть в себе. Живые цветы меж мусорных куч. Монеты в колодцах желаний. Это облегчает доступ к воздуху, даже когда на улице прохладно и больно делать что-то столь необходимое. — Всё ещё не понимаю, почему я, хён? Руки Сонхуна больше его, он чувствует это, когда старший переплетает их пальцы – комфорт и поддержка. — Я уже говорил тебе не думать об этом, — произносит он как всегда добрым голосом. — Иногда это нормально, позволять себе иметь хорошие вещи, Сону. Например, принимать помощь, когда не можешь терпеть больше. Или верить в лучшую жизнь, счастливую. Это не эгоистично. Ты не эгоист. Ты самый жертвенный человек, которого я знаю, и… — Сонхун оглаживает чужую руку большим пальцем. — Я знаю, что ты думаешь, будто недостаточно хорош, но… Сону, мне не нужно, чтобы ты был идеальным. Дыхание Сону сбивается, потому что он никогда не позволял себе быть таким искренним, а Сонхун говорит это так непринуждённо… — Сонхун-хён… — Я так влюблён в тебя, — продолжает он, — потому что для меня ты идеален и потому что твоё прошлое не делает тебя хуже. Это не делает тебя обузой. Потому что ты – это ты, и ты заслуживаешь счастья. И я буду тебе это доказывать до тех пор, пока ты не поверишь мне. Сону не всегда чувствует себя цельным, будто иногда у него воруют частички самобытности, а потом так внезапно в жизнь вламывается этот человек, смотрит на его пробелы и говорит, что он не нуждается в исправлении. Нельзя вернуть то, что уже прошло. Вместо того, чтобы помочь найти утраченное, он делится с Сону собой, прижимает к сердцу и заставляет чувствовать себя целым. Эти части могут снова хрустнуть и выпасть, но на этот раз их можно заменить чем-то лучшим. Это хорошо. Люди приходят и уходят, и чаще всего забирают с собой чужую частичку, оставляют без внутренностей, но это не значит, что никто не может их заполнить. Что всё в конце концов наладится. Сону должен поверить в это. Он хочет. — И когда это случится, пожалуйста, помоги мне убедить Рики, что я не собираюсь разбивать твоё сердце или что-то в этом роде. Он продолжает угрожать мне своим карманным ножом, и я боюсь, что в один день он просто «выскользнет» из его руки и окажется где-то рядом с моим телом. Сону взрывается в смехе и обнимает Сонхуна, и чувствует себя так близко, чувствует себя таким живым, живее, чем когда-либо. Спустя секунду он чувствует, как чужие руки обвивают его талию, сжимая ткань рубашки, а лицо прячется в его шее. Из-за такой близости всё кажется возможным… — Я думаю, что тоже влюблён в тебя, — шепчет Сону на ухо старшему в порыве смелости, и в ту же секунду руки вокруг него сжимаются сильнее. Сону позволяет себе стать поглощённым этой теплотой, их тела расплавляются, сливаясь в одно целое, заполняя всё пространство, каждая мышца расслабляется под напором осеннего ветра. — Я не всегда буду понимать, как вести себя в отношениях, но… я хочу попробовать – попробовать с тобой. Я хочу научиться, хён. Есть ещё много вещей, над которыми он должен поработать, вещей, которые он должен заработать. Но любовь, Сону усваивает первым, просто случается. И можно жить жизнью, свободной от страха, или хотя бы пытаться? Вот где начинается отсчёт до начала перемен. Прямо здесь, здесь начинается хорошая сторона жизни.