Мститель (в погонах)

Утро в участке начиналось с привычного, въевшегося в стены запаха кофе, пота и бумажной пыли. Солнечный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, расчерчивал полосатой тенью столы, за которыми уже суетились офицеры. Воздух был спёртым, тяжёлым — ночная смена ещё не успела выветриться, а дневная только втягивалась в ритм бесконечного хаоса. Чонгук появился чуть позже обычного. Он скользнул в опенспейс бесшумно, одной лишь тенью просочившись мимо кулера, мимо кофемашины, мимо Кима, который что-то сосредоточенно перебирал в папке. Младший альфа выглядел свежим, даже слишком — волосы, ещё влажные после душа, были небрежно зачёсаны назад, открывая лоб и острый взгляд. От него пахло гелем для душа, мятой и чем-то ещё — чем-то едва уловимым, спрятанным под слоем казённой косметики. Чужой запах. Лесная хвоя, въевшаяся в поры, которую не смыть никаким мылом. Рубашка на нём была новая — тёмно-бордовая, с закатанными до локтей рукавами. Он никогда не носил такие в участок. Слишком яркая. Слишком облегающая. Слишком вызывающая для того, кто должен сливаться с серой массой стажёров. Чимин, едва завидев его, поперхнулся чаем. — Оху… — начал было он, но осёкся, наткнувшись на предупреждающий взгляд. Чонгук лишь хмыкнул, проходя мимо, — даже не замедлился. Его траектория была выверена до миллиметра. Он знал, куда идёт. Знал, кто уже сидит в стеклянной переговорной, склонившись над разбросанными по столу фотографиями.

***

08:30 Мин Юнги выглядел так, будто не спал вовсе. Под глазами залегли тени — синеватые, глубокие, словно кто-то вдавил их пальцами в бледную кожу. Движения были скупыми, экономными, но в них сквозила та особая, заторможенная плавность, которая бывает после бессонной ночи, проведённой отнюдь не в постели. Детектив перебирал снимки с места преступления — то самое, которое он сам же и провалил, позволив мстителю сделать то, что тот сделал. Или не провалил. Тэхён, сидящий напротив, что-то увлечённо докладывал, тыча пальцем в разложенные на столе бумаги, но Юнги слушал его вполуха. Слишком много посторонних сигналов. Слишком много запахов. Слишком много одного конкретного человека, чьё присутствие он ощутил раньше, чем увидел. Чонгук вошёл в переговорную без стука. Это было наглостью, граничащей с субординационным суицидом — младший офицер, даже не детектив, врывается на совещание старших по званию. Но он сделал это так плавно, так уверенно, так… интимно, что возмущённый возглас Тэхёна застрял где-то в горле. — Кофе, — произнёс Чонгук, ставя перед Мином картонный стаканчик. Не спрашивая. Не предлагая. Просто ставя. Юнги поднял на него глаза — медленно, тяжело, будто преодолевая сопротивление воды. В его взгляде не было ни благодарности, ни удивления. Только холодная, оценивающая настороженность хищника, который ещё не решил, нападать или игнорировать. — Я не заказывал, — голос детектива звучал ровно, бесцветно. Слишком ровно. — А я не спрашивал, — пожал плечами Чонгук. Их взгляды встретились. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы воздух в переговорной сгустился до состояния патоки. Тэхён, ничего не понимающий, переводил взгляд с одного на другого, чувствуя подвох, но не в силах его сформулировать. Младший альфа не задержался — развернулся, бросив короткое «работайте», и вышел так же бесшумно, как появился. Только запах остался — его собственный, смешанный с чужой хвоей, и горьковатый, едва уловимый шлейф возбуждения. Юнги проводил его взглядом до самой двери. А потом взял стаканчик и сделал глоток. Чёрный. Без сахара. Именно такой, какой он любит. — Вы знакомы? — осторожно поинтересовался Тэхён, всё ещё хмурясь. — Работаем вместе, — отрезал Мин, давая понять, что тема закрыта.

***

09:03 Допросная комната была тесной, душной, без окон. Обшарпанные стены, металлический стол, привинченный к полу, два стула и лампа, бьющая в глаза подозреваемому. Стандартный набор для того, чтобы выбить признание из мелкой сошки, случайно оказавшейся не в то время не в том месте. Чонгук стоял за односторонним зеркалом — тем самым, через которое наблюдатели видят всё, оставаясь невидимыми. Он должен был просто фиксировать показания, стенографировать, выполнять мелкую бумажную работу, которую обычно спихивают на младших офицеров. Вместо этого он смотрел. Не на подозреваемого — испуганного бету, который, судя по всему, действительно ничего не знал о Мстителе. Не на Намджуна, который вёл допрос методично и жёстко, но безрезультатно. На Мина. Тот сидел в углу, в тени, вне прямого света лампы — казалось бы, пассивный наблюдатель. Но каждое его микродвижение, каждый поворот головы, каждое изменение дыхания было исполнено той особой, сдерживаемой энергии, которую Чонгук уже научился считывать. Прошлой ночью он считывал её кожей. Младший альфа стоял неподвижно, но это была неподвижность натянутой тетивы. В кармане его брюк лежал тюбик смазки — тот самый, что вчера был использован до последней капли. Сегодня утром он купил новый. Он всегда был предусмотрителен. Юнги не смотрел в его сторону. Ни разу за всё время допроса. Ни единого взгляда, брошенного вскользь. Это было настолько демонстративно, настолько подчёркнуто, что становилось очевидным даже самому тупому наблюдателю — детектив Мин старается не смотреть. Слишком старается. А Чонгук смотрел. Он пожирал взглядом чужой профиль — острый подбородок, бледную шею, выступающий кадык. На шее, чуть ниже воротника водолазки, темнел синяк. Маленький, аккуратный, почти незаметный — если не знать, куда смотреть. Но Чонгук знал. Он сам его оставил, вжимаясь зубами в чужую кожу где-то между третьим и четвёртым оргазмом. Водолазка. Юнги надел водолазку. В такую-то духоту. Младший альфа не мог сдержать улыбку, и это была нехорошая улыбка — та самая, которую босс называл «акульей» и которая обычно предшествовала чьей-то смерти.

***

06:02 Юнги открыл глаза в чужой постели, в чужой квартире, под чужим, сбившимся в ногах одеялом, и первые несколько секунд просто смотрел в потолок. Белый. С трещиной, бегущей от люстры к углу. Он не помнил, когда успел заметить эту трещину — кажется, где-то между вторым и третьим разом, когда его вжимали лицом в матрас, и мир сужался до одной-единственной точки удовольствия, смешанного с болью. Юнги сел, поморщившись от резкой боли в пояснице. Тело ныло, протестуя против каждого движения, — непривыкшее, неготовое, использованное так, как его не использовали никогда раньше. Он провёл ладонью по шее, нащупал багровеющий засос и тихо, сквозь зубы, выругался. Водолазка. Придётся надеть водолазку. В такую-то духоту.

***

12:33 Обед в участке был понятием растяжимым — никто не обедал, все перехватывали что-то на бегу, заливая в себя растворимый кофе и зажёвывая стресс бутербродами из автомата. Чонгук перехватил его у автомата с сэндвичами. Юнги стоял, задумчиво разглядывая ассортимент, и не сразу заметил, как младший подошёл сзади. А когда заметил — было поздно. Чон уже стоял вплотную, почти прижимаясь грудью к его спине, и дышал в затылок размеренно, глубоко, с той самой интимностью, которая не оставляла пространства для интерпретаций. — Бери с тунцом, — произнёс он вполголоса, протягивая руку мимо плеча старшего, чтобы нажать кнопку на автомате. Движение было плавным, обволакивающим, словно он обнимал его со спины, не касаясь. Почти касаясь. — Ветчина там дерьмовая, проверял. Юнги замер. Всего на долю секунды — но Чонгук почувствовал. Почувствовал, как напряглись плечи, как дрогнула жилка на шее, как участился пульс, отдаваясь крошечной пульсацией в том месте, куда он дышал. Старший не обернулся. Не отшатнулся. Ничего не сказал. Просто нажал на кнопку с тунцом. И отошёл, так и не взглянув на младшего. Чонгук остался стоять у автомата, провожая его взглядом — прямой, несгибаемой спиной, лёгкой хромотой, которой вчера не было. От осознания, что эта хромота — его рук дело, по позвоночнику пробежала горячая волна удовольствия. Такая же тёмная, такая же обжигающая, как пламя, пожиравшее бумажные купюры на полу той квартиры.

***

07:30 Душ он принимал долго, стоя под обжигающе горячими струями и глядя, как вода стекает по кафелю, унося с собой остатки чужого запаха. Хвоя. Лесная, морозная, с нотками дыма. Она въелась в поры, в волосы, в саму ткань его кожи, и сколько ни трись мочалкой — не вытравишь. Останется. Будет напоминать. Он думал о Чонгуке. Думал вопреки здравому смыслу, вопреки инстинкту самосохранения, вопреки всему, что знал о правильном и неправильном. Думал о его руках — сильных, уверенных, знающих, куда надавить и где замедлиться. О его голосе — низком, обволакивающем, том самом, что шептал ему на ухо всякую пошлую чушь, от которой кровь приливала к паху. О его глазах — тёмных, безумных, голодных. Офицер Чон Чонгук. Мститель. Убийца. Человек, которому он позволил убивать. Юнги упёрся лбом в холодный кафель и прикрыл глаза. Прошлой ночью — там, в баре, а потом и здесь, в этой самой квартире, — он перешёл черту, которую сам для себя провёл много лет назад. Черту, отделявшую служителя закона от преступника. Черту, отделявшую здравый смысл от безумия. Он не просто перешёл её. Он переспал с ней, позволил вытрахать себя до полуобморочного состояния и, что самое отвратительное, — ему понравилось. Понравилось настолько, что даже сейчас, стоя под ледяными струями (когда он успел переключить воду на холодную?), он чувствовал, как низ живота сводит от одного воспоминания о чужих прикосновениях. — Блядь, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, и выключил воду.

***

19:47 Ближе к вечеру весь участок стоял на ушах. Мститель прислал новое послание. Это было уже не письмо — видеофайл, скинутый на сервер полиции через цепочку анонимных прокси. На записи был мужчина — один из заместителей О Дальхи, работавший с ним последние семь лет. Он сидел в каком-то подвале, привязанный к стулу, и монотонно, глядя прямо в камеру, зачитывал список преступлений, которые совершил лично и в которых был соучастником. Список был длинным. Очень длинным. Чонгук смотрел запись вместе со всеми, стоя в углу переговорной. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он знал этот подвал. Знал этот стул. Знал, сколько дублей пришлось сделать, прежде чем ублюдок перестал заикаться и начал говорить чётко. Его выдавало только дыхание — слишком ровное, слишком контролируемое для того, кто впервые видит подобное. И сердцебиение — он чувствовал, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в паху. Не от страха. От возбуждения. Он скосил взгляд на Юнги. Детектив Мин сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на экран с ничего не выражающим лицом. Но Чонгук видел — видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ручку. Видел, как напряглась челюсть. Видел крошечную пульсирующую жилку у виска. Юнги знал. Знал, кто сидит в том подвале. Знал, кто направил камеру. Знал, кто сейчас стоит в трёх метрах от него, изображая бдительного офицера. И ничего не говорил. Чонгука пронзило острое, почти болезненное желание. Завалить его прямо здесь, на этот стол, разложить перед всеми, кто видел в Мине лишь сломленного детектива, и показать — смотрите, вот ваш образец добродетели, вот ваш девяностотрёхпроцентный гений, он стонет так же громко, как любой другой, когда в него входит член. Младший глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Досчитал до десяти. Открыл. Нет. Не здесь. Не сейчас. Но скоро. Очень скоро.

***

07:57 В участок он приехал раньше всех. Так было проще — занять свой стол, разложить бумаги, погрузиться в рутину до того, как опенспейс заполнится гомоном и чужими запахами. Он знал, что Чонгук появится позже. Знал, что тот не упустит возможности продолжить игру, начатую прошлой ночью. Игра эта была опасной, смертельно опасной, и единственным разумным решением было прекратить её немедленно, оборвать все концы, сделать вид, что ничего не было. Разумным. Юнги горько усмехнулся, перебирая фотографии с места убийства О Дальхи. Его собственные фотографии. Его собственное дело, которое он вчера с таким старанием завёл в тупик, уничтожив все улики, способные вывести на Чона. Разумные решения давно остались в прошлом — где-то там, вместе с мужем, с сыном, с верой в справедливость. Обгоревшие стены. Оплавленный пластик. Два тела, скрюченных в неестественных, нечеловеческих позах — они пытались отползти к окну, но не успели. Огонь быстрее. Огонь всегда быстрее. Он смотрел на снимки и не чувствовал ничего. Ни жалости. Ни отвращения. Ни удовлетворения. Только пустоту — серую, вязкую, затягивающую, как трясина. Ту самую пустоту, что поселилась в нём три года назад, когда он увидел на асфальте тело своего мужа. С тех пор она только росла, пожирая всё — эмоции, желания, смыслы. Оставалась только работа. Только привычка. Только сын, ради которого ещё имело смысл просыпаться по утрам. И вот теперь — Чонгук. Чонгук, который ворвался в эту пустоту, как пламя в ту прокурорскую квартиру, и выжег там что-то. Что-то, что Юнги считал давно мёртвым. Что-то тёмное, голодное, совершенно неуместное для человека, посвятившего жизнь борьбе с такими, как он. Мститель. Он перевернул фотографию, вглядываясь в оплавленный угол рамки. На обороте было написано: «О. Д. — возмездие №32». Тридцать два. Тридцать два человека, которым Чонгук вынес собственный приговор. Тридцать два дела, в которых закон — его закон, его система, его одиннадцать лет службы — оказался бессилен. И Юнги знал про каждое из них. Он ведь следил за Чоном все эти три года, собирал информацию, анализировал почерк, составлял профиль. Он знал о Мстителе больше, чем кто-либо в этом участке. Знал — и ничего не делал. Потому что где-то глубоко внутри, в том самом месте, где ещё жила совесть, он понимал: эти тридцать два человека заслужили свою смерть. Не по закону — по справедливости. Той самой справедливости, которой не существует. Или существует?..

***

08:41 Чонгук появился, когда Юнги уже допивал вторую чашку кофе. Младший альфа скользнул в переговорную бесшумно, одной лишь тенью, и поставил перед ним картонный стаканчик. Без приглашения. Без разрешения. Без слов. Кофе. Чёрный. Без сахара. Юнги поднял на него глаза. Младший смотрел прямо, без тени смущения или неуверенности, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у детектива против воли сжалось всё внутри. Не страх. Не гнев. Что-то иное — более глубокое, более первобытное, то, чему он пока не находил названия. — Я не заказывал, — сказал он, и голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — А я не спрашивал. Чонгук улыбнулся — одними уголками губ, едва заметно, — и вышел, оставив после себя только запах. Хвоя, мускус, немного геля для душа и что-то ещё, что-то острое, возбуждённое, альфье. Юнги проследил за ним взглядом. Отметил новую рубашку — тёмно-бордовую, слишком облегающую, слишком яркую для скромного офицера. Отметил влажные после душа волосы, небрежно зачёсанные назад. Отметил походку — плавную, пружинящую, уверенную. Он знал, зачем Чонгук так оделся. Знал, кому адресован этот молчаливый сигнал. И ничего не мог с собой поделать. — Вы знакомы? — спросил Тэхён, нахмурившись. — Работаем вместе. Коротко. Сухо. Не допускающим возражений тоном, после которого нормальные люди не задают лишних вопросов. Тэхён был нормальным — он замолчал, переключившись на бумаги, хотя сомнение в его глазах так до конца и не погасло. А кофе был именно таким, какой Юнги любил.

***

09:00 Время в участке тянулось медленно, вязко, как патока на морозе. Допросы шли один за другим, бестолковые, безрезультатные. Намджун — новый ведущий по делу Мстителя — старался изо всех сил, но двигался на ощупь, в потёмках, вслепую. Все его наработки были пустышкой, подчищенной, выхолощенной до нуля, и Юнги знал об этом лучше других. Сам подчистил. Он сидел в углу допросной, в тени, вне прямого света лампы, и наблюдал. Наблюдал не за подозреваемым — испуганным бетой, который явно ничего не знал. Наблюдал за Чонгуком. Тот стоял за односторонним зеркалом, в комнате для наблюдателей, и должен был стенографировать. Вместо этого — Юнги чувствовал — он смотрел на него. Не на допрос. Не на подозреваемого. На него. Кожей чувствовал. Затылком. Той самой жилкой, что билась у основания шеи, прямо над воротником водолазки, где под тканью прятался багровый синяк от чужих зубов. Чонгук смотрел. Не отрываясь. Не мигая. И во взгляде этом было столько голода, столько неприкрытого, животного желания, что Юнги казалось — ещё немного, и стекло между ними треснет, не выдержав напряжения. Детектив не оборачивался. Он сидел неподвижно, прямой как штырь, и делал вид, что слушает допрос.

***

09:42 Он думал о близости. Думал о том, что последние три года его телом никто не интересовался — да он и сам не интересовался никем. После смерти мужа эта часть его жизни просто… исчезла. Атрофировалась за ненадобностью. Он был отцом-одиночкой, детективом на грани нервного срыва, человеком, держащимся на честном слове и чувстве долга. Ему было не до секса. До вчерашнего дня. Чонгук ворвался в его жизнь так же, как врывался в жизни своих жертв — внезапно, неотвратимо, сжигая за собой все мосты. Он не спрашивал разрешения. Не давал времени на раздумья. Просто взял то, что хотел, — и Юнги, к собственному изумлению, позволил ему это сделать. Позволил — потому что устал. Устал быть сильным. Устал держать всё под контролем. Устал от одиночества, которое давило на грудь по ночам, мешая дышать. Чонгук предлагал выход — тёмный, опасный, разрушительный, но выход. И Юнги шагнул в него, как шагают в пропасть, — с замиранием сердца и странным, почти эйфорическим чувством освобождения. Прошлой ночью он чувствовал себя живым. Впервые за три года — живым. Это было неправильно. Это было преступно. Это противоречило всему, во что он верил, чему служил, что защищал. Но когда он вспоминал, как Чонгук двигался в нём, как держал его за бёдра, как шептал на ухо всякие глупости, — все эти «правильно» и «неправильно» теряли смысл, растворялись, исчезали. Оставалось только тело. Только желание. Только эта серая, вязкая пустота, которая на краткий миг заполнилась чем-то настоящим.

***

12:33 Юнги стоял, разглядывая скудный ассортимент, и думал о том, что даже не голоден. Просто надо было чем-то занять руки, отвлечься, перестать чувствовать чужой взгляд на своём затылке. Не вышло. Чонгук подошёл сзади — бесшумно, как хищник. Его дыхание коснулось шеи прежде, чем сам альфа приблизился вплотную, и Юнги замер, перестав дышать. Не от страха. От чего-то другого, чему он до сих пор не находил названия. — Бери с тунцом, — голос младшего прозвучал низко, интимно, почти в самое ухо. — Ветчина там дерьмовая, проверял. Рука Чонгука проскользнула мимо его плеча, нажимая кнопку на автомате. Движение было плавным, обволакивающим, почти объятием — почти, но не совсем. От младшего пахло гелем для душа, мятой и всё той же хвоей, от которой у Юнги предательски подогнулись колени. Он ничего не ответил. Просто нажал на кнопку с тунцом, подождал, пока автомат выплюнет сэндвич, и отошёл. Спину держал прямо, шаг не ускорял, головы не опускал. Внешне — идеальный контроль. Он знал, что Чонгук смотрит ему вслед.

***

21:01 Совещание затянулось до позднего вечера. Намджун — новый ведущий детектив по делу Мстителя — разрывался между попытками найти хоть какую-то зацепку на видео и необходимостью успокоить начальство, которое требовало немедленных результатов. Юнги сидел рядом с ним, изучая файл с той самой, ничего не выражающей миной, которая бесила Чонгука больше всего. Потому что он-то знал — под этой маской скрывается совсем другое лицо. С припухшими от поцелуев губами, с расширенными зрачками, со сбившимся дыханием. Лицо, которое он видел прошлой ночью. Которое он планировал видеть снова. Снова и снова. Пока совещание катилось к логическому завершению, переходя в бессмысленное переливание из пустого в порожнее, Чонгук переместился. Не сразу. Постепенно. Сначала он стоял у двери, вместе с другими младшими офицерами. Потом — якобы поправить жалюзи — сместился левее. Потом — передать папку Намджуну — прошёл мимо стола, за которым сидел Юнги, и задержался ровно на секунду дольше необходимого. Этого хватило. Его бедро скользнуло по плечу сидящего Мина — практически случайно, практически неощутимо. Для всех остальных в комнате — совершенно невинно. Для Юнги — прямой контакт, обжёгший его, судя по тому, как дрогнули его ресницы. Запах хвои на мгновение стал острее, сгустился, смешиваясь с мускусными нотками. Чонгук улыбнулся — одними уголками губ, ни к кому конкретно не обращаясь. И остался стоять за спиной детектива. Просто стоять. Ничего не делать. Только дыхание — размеренное, тёплое, направленное чуть ниже затылка старшего, туда, где из-под воротника водолазки выглядывал край синяка. Он видел, как мурашки побежали по шее Мина. Видел, как тот слегка повёл плечами, но не обернулся. Видел, как сильнее сжалась ручка в пальцах старшего. И продолжал стоять. Минута шла за минутой. Совещание подходило к концу. Намджун раздавал последние указания. А Чонгук всё стоял, наслаждаясь этой маленькой, незаметной ни для кого пыткой, чувствуя, как чужое напряжение передаётся ему через воздух, вибрирует на коже, оседает на языке металлическим привкусом. Когда Юнги, наконец, поднялся, чтобы уйти, их взгляды впервые за день пересеклись напрямую — без свидетелей, без прикрытия. В глазах детектива плескалась такая обречённая, такая бездонная ярость вперемешку с голодом, что у Чонгука перехватило дыхание. Это был не страх быть раскрытым. Не стыд за прошлую ночь. Это было чистое, незамутнённое желание. И ненависть к самому себе за то, что он это желание испытывает. Чонгук облизнул пересохшие губы, и Мин, проследив за этим движением взглядом, на долю секунды прикрыл глаза. А когда открыл — перед Чонгуком снова стоял прежний детектив Мин Юнги, холодный и отстранённый, с непроницаемым лицом и усталой складкой у рта. Он ушёл, не сказав ни слова. Младший альфа остался в опустевшей переговорной, глядя на закрывшуюся дверь. Пальцы сами собой сжались в кармане, ощупывая ребристый пластик тюбика. Он не использовал его сегодня. Не пришлось. Но завтра — будет новый день. А у мстителя — новая жертва.

***

19:59 Новое послание пришло ближе к вечеру. Видеофайл, скинутый на сервер полиции. Заместитель О Дальхи — человек, чьё имя уже мелькало в материалах дела, но которого не успели допросить. Он сидел в каком-то подвале, привязанный к стулу, и монотонно зачитывал список преступлений. Голос его был ровным, механическим, но в глазах плескался животный, липкий ужас. Он знал, что умрёт. Юнги смотрел запись вместе со всеми. Он знал этот подвал. В материалах дела его не было, но он знал — по обрывочным сводкам, по косвенным уликам, которые сам же и уничтожил. Знал и молчал. А потом скосил взгляд на Чонгука. Тот стоял в углу переговорной, прислонившись плечом к стене, и выражение его лица было… спокойным. Отстранённым. Слишком спокойным для человека, впервые видящего такое. Слишком отстранённым для того, кто должен был испытывать ужас или отвращение. Чонгук смотрел на экран и улыбался. Одними уголками губ, едва заметно — но Юнги видел. Видел эту улыбку и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Не от страха. Не от отвращения. От желания. Желания, смешанного с ненавистью к себе. «Вот кого я впустил в себя, — подумал он, отворачиваясь к экрану. — Вот чьи руки меня держали. Вот чей член…» Он не додумал мысль до конца. Задавил её, затолкал поглубже, туда же, куда отправлял все прочие неудобные мысли за последние три года. Запись закончилась. Намджун начал раздавать указания, но Юнги его почти не слушал. Он чувствовал спиной чужое присутствие — Чонгук снова подошёл ближе, встал за его стулом, дыша размеренно и глубоко. Никто не обращал внимания. Никто не видел. Только он. Только его тело, реагирующее на эту близость предательски остро — мурашками по коже, тяжестью в паху. Он думал о том, что система, которой он служит, прогнила насквозь. Он думал о том, что Мститель — не герой и не злодей, а лишь неизбежное следствие этой гнилой системы. Он думал о том, что человек, стоящий за его спиной, убил тридцать два человека. И хочет убить ещё. Совещание закончилось. Все начали расходиться. Юнги поднялся, собирая бумаги, и впервые за день прямо посмотрел на Чонгука. Взгляд у младшего был тёмный, пьяный, голодный. Взгляд человека, который знает, что добыча уже никуда не денется. Юнги выдержал этот взгляд ровно три секунды, а потом отвёл глаза. И вышел из переговорной, чувствуя, как прожигает спину чужой взгляд.

***

22:41 Домой он ехал в полумраке, сквозь вечерние пробки, сквозь серую пелену начинающегося дождя. Дворники мерно скребли по стеклу — вжик-вжик, вжик-вжик, — и этот звук действовал гипнотически, убаюкивал, притуплял мысли. Он думал о Мстителе. Думал о том, что следствие зашло в тупик и будет топтаться там ещё долго — пока Намджун не поймёт, что все его данные — фикция. Думал о том, сколько ещё людей умрёт до того, как это случится. Думал о том, что должен чувствовать вину — и не чувствовал ничего. Пустота. Только пустота, и где-то на самом её дне — крошечный, едва тлеющий уголёк. Желание. Он снова увидит его завтра. Мысль эта была одновременно и пугающей, и успокаивающей. Он снова увидит его завтра — и снова будет делать вид, что ничего не было. Снова будет отводить глаза. Снова будет подавлять в себе это тёмное, голодное, совершенно неразумное влечение. И снова проиграет. Потому что Чонгук — не тот, кто отступает. Чонгук — тот, кто дожимает до конца, кто идёт до последнего, кто не бросает начатое на полпути. Он не остановится, пока не получит всё. И Юнги — он знал это с пугающей, обречённой ясностью — отдаст ему всё. Уже отдал. Уже перешёл черту. Оставалось только ждать, когда пламя, которое разжёг в нём этот мальчишка-убийца, пожрёт его целиком — без остатка, без пепла, без сожалений. Машина свернула во двор. Дождь усилился, барабаня по крыше тяжелыми, частыми каплями. Юнги заглушил двигатель и ещё какое-то время сидел в темноте, глядя на светящиеся окна своей квартиры. Там был сын. Там была его прежняя жизнь — та, в которой ещё существовали правильное и неправильное, закон и беззаконие, добро и зло. Он закрыл глаза, откинувшись на подголовник. Завтра он снова увидит Чонгука.