Ведьмин дом

Море принимало, отражало и умножало висящее в зените солнце, и Эстель ринулась навстречу им обоим — и свету, и воде, бушующей мириадами бликов. Зачерпнув в ладони воды и вылив ее себе на макушку, она выпрямилась, чтобы успеть поймать мяч, брошенный ей Селин. Тот, мокрый не менее, чем ее пальцы, едва не выскользнул у нее из рук, но Эстель сумела удержать его. — Бросай мне! — окрикнула ее Аньес — она стояла в нескольких метрах слева, подпрыгивала в воде и размахивала руками. — Бросай! Эстель на бросок не поскупилась; чтобы добраться до мяча, Аньес пришлось так извернуться, что в конце концов она не удержала равновесия и с хохотом рухнула в воду. — Проиграла! — крикнула Селин торжествующе, на что Аньес возмутилась тут же: — Я поймала! Не считается! — Нет, считается! — Ах, ты… Эстель на всякий случай пригнула голову: Аньес у себя в школе занималась волейболом, и если ей нужно было, то мяч с ее подачи летел, как из пушки. Вот и сейчас она, разозлившись, ударила по нему со всей силы, явно целясь Селин в лоб, только удар не рассчитала, и мяч взмыл высоко в небо, полетел в сторону отдыхающих на берегу — по счастью, не зашиб никого, только взметнул, приземлившись у чьего-то шезлонга, целый ворох песка. — Я принесу! — сказала Эстель, чтобы Селин и Аньес не поссорились еще больше. В конце концов, ей же было бежать ближе всех, и она, выскочив из воды, тут же нашла мяч взглядом — у самых ног какого-то месье, читавшего газету и больше не обращавшего внимания ни на что перед собой. Чувствуя, как нагревшийся за утро песок обжигает ноги, Эстель приблизилась, чтобы подобрать мяч, но не успела даже наклониться, потому что мужчина вдруг сложил газету и посмотрел на нее. Какое-то время ничего не происходило: просто они смотрели друг на друга, пока вокруг замедлилось и замерло все, даже солнечный свет и движение моря. Незнакомец оглядывал Эстель с непонятным волнением, будто не мог понять, знакомы они или нет; что до нее, то она сразу вспомнила, где видела его до этого, но, охваченная странным, цепенящим стеснением, не решилась даже поздороваться. — Эстель! Эстель! Затянувшееся мгновение раскололось, как прохудившаяся плотина, и оказалось смыто другими мгновениями, более стремительными и шумными. Селин и Аньес, забыв про свой недавний спор, бежали к Эстель со всех ног, чтобы подхватить под руки, увлечь за собой, восклицая на разные лады ей в оба уха: — Бежим скорее! Там Себастьян собирается прыгать с вышки! Бежим, а то все пропустим! О мяче Эстель, конечно, тут же позабыла — только полная дура пропустила бы прыжок Себастьяна, высокого, голубоглазого парня, по которому в поселке сохли все девчонки. Она побежала за подругами, стараясь не отставать; когда же они вернулись, обсуждая увиденное зрелище — никто и моргнуть не успел, а Себастьян уже вошел в воду, точно нож в масло, почти без всплеска, — мяч обнаружился там же, у шезлонга, но незнакомца уже не было, только льющийся с моря ветер трепал страницы оставленной им газеты. — Эй! — заметив, что Эстель замешкалась, окликнула ее Селин. — Ты идешь? Не понимая, что так встревожило ее, но решив на всякий случай выкинуть это из головы, Эстель подхватила мяч и бросилась обратно к воде. *** Конечно, она сразу вспомнила мужчину, с которым столкнулась на пляже. Он снимал дом по соседству с тем, где поселилась Эстель и ее родители — и Эстель подозревала, что ему, должно быть, довольно скучно здесь, в Оссегоре, ведь он приехал совсем один, без жены или детей. За те три дня, что прошли с момента ее приезда сюда, она успела столкнуться с соседом несколько раз — он, как и все, прохаживался вдоль моря, сидел в кафе, лениво оглядывал прилавки продуктовых и сувенирных лавок и в общем производил впечатление совершенно непримечательного человека. Эстель, может, и думать бы забыла о нем, если бы не родители: просто мама на второй вечер обмолвилась, что совсем отвыкла ужинать без компании, ведь дома, в Клермон-Ферране, всегда можно было позвать кого-нибудь из соседей или самим к ним заглянуть. Тогда Эстель, ни о чем плохом не думая, сказала ей: — Можно позвать нашего соседа. Родители посмотрели друг на друга, будто не понимая, о чем она говорит. — Кого ты имеешь в виду? — спросил папа с подозрением, и Эстель только фыркнула от его непонятливости. — Который живет по улице ниже. По-моему, ему тоже не хватает компании. Мама шумно усмехнулась, будто услышав несусветную глупость, а папа и вовсе уставился на Эстель, как на помешанную: — Его? Ты знаешь, кто это? Это же Адриен Морлан! Эстель не поняла его. — Кто? Папа пустился в долгие объяснения — политические, и от того путаные и непонятные. Эстель поняла их лишь частично: по сути, все они сводились к тому, что от соседа стоило держаться подальше, ведь он, по папиному мнению, собрал в себе все, что вызывает презрение у более или менее порядочных людей. «Левый», «петенист» — все эти слова папа произносил как оскорбления, распаляясь все больше и больше, и Эстель быстро пожалела, что вообще затеяла этот разговор. — И не докучай ему, — сказала зачем-то мама, — он наверняка занят решением важных вопросов. Последнее, кстати, было совсем уж неправдой: никаких вопросов этот тип не решал, по крайней мере, если оными не являлись чтение книг или газет, поглощение обеда, а то и вовсе сон на шезлонге под зонтиком, установленным во дворе, между двумя дурманисто пахнущими липами. Все это Эстель наблюдала исподтишка, когда проходила мимо соседнего дома, а у того оказывалась приоткрыта калитка — Эстель решалась заглянуть в нее, чтобы удовлетворить свое любопытство, но никогда не замечала ничего, что могло бы вызвать ее интерес. Кем бы ни был одинокий сосед, ничем необычным, пугающим или зловещим он явно не занимался — просто коротал у моря свой отпуск, как и все остальные в поселке. — Два шарика клубничного. И полейте шоколадом, пожалуйста. Родители ежедневно давали Эстель по паре франков «на карман», и большую их часть она оставляла в ларьке мороженщика после обеда. Перед этим нужно было выстоять, конечно, в немаленькой очереди, но лишь вкуснее после этого становилась восхитительно холодная, растекающаяся сладостью во рту награда; вот и сейчас, получив из рук продавца картонный стаканчик и деревянную ложку, Эстель сделала несколько шагов в сторону и нетерпеливо зачерпнула побольше мороженого, готовясь отправить его себе в рот. — Эй, в сторону! Сначала — слишком поздно, — она услышала трель велосипедного звонка, а потом мимо нее пронесся, чуть не сбивая с ног, и сам велосипедист. Вскрикнув от неожиданности, Эстель пошатнулась и неловко упала на одно колено, умудрившись при этом свезти о мостовую и обе ладони — кожа на них тут же начала гореть, и Эстель, морщась от боли, поднялась, огляделась вокруг себя и испустила разочарованный стон, когда увидела стаканчик перевернутым, а мороженое — беспомощно тающим на земле. — Простите, мадемуазель, — сказал вдруг кто-то совсем рядом с ней, за ее спиной, — вы сильно пострадали? Сердце Эстель от неожиданности ухнуло куда-то вниз, но всего на секунду. Обращался к ней не кто иной, как ее сосед — наверное, шел мимо (ничего удивительного, поселок-то небольшой) и случайно стал свидетелем ее маленькой катастрофы. А еще он смотрел Эстель в глаза, чуть улыбался и протягивал ей новый стаканчик. — Вы, должно быть, расстроены. Возьмите. Мороженое, правда, он взял не клубничное, а шоколадное, такое же, как и себе, но Эстель все равно не стала отказываться. — Спасибо, — сказала она, беря неожиданный подарок (и сжала его в руке на всякий случай покрепче, и сделала шаг прочь от края дороги). — Вы очень… — Не стоит, — качнул головой мужчина и отломил солидный кусок мороженого от своей порции; Эстель, не дожидаясь, пока оно начнет таять, сделала то же самое. — Вам не больно? Эстель быстро оглядела покрасневшую, исцарапанную коленку. — Ерунда. Это заживет. — Хорошо, — кивнул он, и Эстель в очередной раз прокляла свою дырявую голову, потому что не смогла вспомнить, как его зовут. Антуан? Адриен? Кажется, так; а вот фамилию не смогла вспомнить, хоть тресни, но ее собеседник тут же пришел ей на помощь: — Кажется, мы с вами соседи. Но еще не знакомы. — Ага-ага, — закивала она, облизывая ложку. — Я Эстель. Эстель Месанж, если что. А вы… Он улыбнулся чуть снисходительно, будто прощая Эстель то, что она не знает его в лицо: — Отбросим формальности. Называйте меня просто Адриен. — Хорошо, — ответила Эстель, начиная ощущать что-то вроде гордости за себя: если этот тип и в самом деле важная персона, как говорил папа, то многим ли из своего окружения он дозволяет обращаться к себе запросто по имени? Теперь она присмотрелась к новому знакомому чуть внимательнее: наверное, он был примерно папиного возраста, темноволосый, тонкогубый, с мясистыми щеками и глазами беспокойными, но в то же время цепкими, от взгляда которых увернуться было не так-то просто — глянул он на тебя, а ты только и можешь, что стоять и глядеть в ответ. Эстель так догляделась до того, что размягчившийся на солнце кусок мороженого чуть не соскользнул с ложки ей на ногу; Адриен это, конечно, заметил и предложил, снова улыбаясь: — Проводить вас до дома? — Пойдемте, — сказала Эстель, пожимая плечами, — нам же в одну сторону. Они пошли по улице бок о бок, понемногу удаляясь от толпы людей на набережной; когда вокруг стало чуть потише, спутник Эстель первым обратился к ней: — Где же ваши родители? — Они… — ужасно непривычно было, что взрослый говорит ей «вы», и от того Эстель не сразу могла собраться с мыслями для ответа. — После обеда у них обычно сиеста. Так это мама называет. Дрыхнут дома, короче. А я выхожу погулять. Он не замедлил с новым вопросом: — Вы здесь давно? — Три дня. Уедем в конце месяца. А вы? Вы тут часто бываете? — Да, довольно часто, насколько это возможно, — ответил он немного задумчиво. — У этого места необычная история. Вы знаете? — Немного, — сказала Эстель и тут же добавила, решив, что он не зря завел об этом разговор. — Расскажете? Мороженое они оба уже доели, и теперь Адриен едва смотрел себе под ноги, больше занятый тем, чтобы смотреть на Эстель — так, что у нее по шее и спине почему-то бежали мурашки. — Расскажу. Остаток пути до дома Эстель не заметила — до того захватили ее истории, на которые Адриен оказался неистощим: о писателях, поэтах, людях искусства, которые находили в этих местах вдохновение; о всех них он говорил запросто, будто они были его близкими приятелями и он вот только вчера пил с ними вино или кофе в одном из кафе на набережной. Эстель смеялась его шуткам (некоторые из них были совсем «взрослые», что привело ее в отдельный восторг), добавляла от себя какие-то замечания к услышанному, которые, в свою очередь, заставляли смеяться уже его — в общем, Эстель не сомневалась ничуть, когда он спросил, прощаясь с ней у калитки: — Смогу ли я еще раз вас увидеть? — Конечно, — махнула рукой Эстель, удивившись про себя, к чему вообще был этот вопрос — как-никак соседи, не хочешь, а все равно столкнешься на улице. — Вы же… и картины любите, да? У меня кое-что есть. Я могу показать. Он тут же закивал, явно довольный: — Конечно. Приходите завтра после обеда. *** Родителям Эстель, разумеется, ничего не сказала — не хватало еще, чтобы они начали ругаться или, по крайней мере, задавать разные дурацкие вопросы. Они и не подозревали о том, что у нее появилась кое-какая тайна, и потому даже ухом не повели, когда она на следующий день снова выскользнула на улицу, подошла к соседнему дому, осторожно заглянула в приоткрытую калитку и лишь затем, увидев, что Адриен лежит, как обычно, с книгой на своем шезлонге, решила постучать. — Эстель! — обрадовался он, отложил книгу, помахал ей рукой. — Заходите. Перебарывая накинувшееся на нее смущение, она сделала несколько шагов вперед, под тень лип. Во дворе было тихо, только в листве мерно стрекотали жуки. Они с Адриеном были одни. — Я вам не мешаю? — спросила Эстель для очистки совести, вспомнив мамины предостережения. Адриен только махнул рукой: — Ни в коем случае. Садитесь. Выпьете? — Сок, — проговорила Эстель нерешительно, — если у вас есть… Ее слова он встретил озадаченно. — Может быть, вина? «Давай же, — подзуживала Эстель сама себя, — согласись, что ты как маленькая». Но все-таки испугалась в последний момент, пробормотала, неловко опуская глаза: — Нет, лучше воды… Он не стал дальше настаивать — налил ей полный стакан из графина, а Эстель в это время разглядывала корешок его книги, которую он оставил на столе. «История французской революции» Жореса; издание было тяжелым, недешевым, и Эстель не удержалась, перелистнула несколько страниц, провела ладонью по гладкой, приятно пахнущей бумаге. — Я люблю новые книги, — проговорила она смущенно, заметив, что Адриен смотрит на нее. — И… и старые тоже люблю, но по-другому. Новые, они как будто… в них жизнь. Он ни согласился с ней, ни возразил — просто протянул стакан, потом кивнул на Жореса: — Этот труд, должно быть, вам не знаком? — Я слышала про него, — гордо сказала Эстель, радуясь, что не приходится выставлять себя невеждой в его глазах. — Папа много читает про революцию. У нас дома целая коллекция. Адриен немного помолчал — кажется, пытался что-то понять или рассчитать, — а потом спросил, как показалось Эстель, совсем не то, что хотел спросить на самом деле: — Вы, насколько помню, хотели мне что-то показать… — Ах да, — Эстель успела уж и забыть, что пришла не с пустыми руками: с собой у нее были альбомы, которые она упрямо тащила сюда из самого Канталя, хотя родители на разные лады уговаривали ее не делать этого — каждый из них весил, должно быть, как полтора, а то и два Жореса, но Эстель не представляла, как сможет провести без них даже пару недель. Вечерами, когда родители после ужина оставались в гостиной, чтобы посмотреть телевизор, она поднималась к себе и проводила оставшиеся до сна часы, разглядывая картины, что были отпечатаны на страницах, переносясь из Оссегора сначала в Лувр, затем в музей Эрмитаж, галерею Уфицци или Прадо. Авторы этих полотен, пусть и жили они века назад, давно превратились для Эстель в кого-то вроде хороших знакомых — если бы она рассказала об этом родителям, то они наверняка подняли бы ее на смех, но Адриен, как чудилось ей после их вчерашней встречи, мог понять, и то и разделить это невероятное, щемящее чувство, какое бывает от принадлежности к общей тайне. — Ого, — уважительно произнес он, взвешивая первый альбом в руках. — И вы привезли их с собой? — Да, — ответила Эстель. — Я бы никуда без них не поехала. Взгляд Адриена, обращенный на нее, стал испытующим. — Вы хотите стать художницей? — Не думаю, что у меня получится, — вздохнула Эстель, глядя, как он наугад открывает альбом и сразу же попадает на засмотренный ей разворот с «Последним днем Помпеи». — Мне кажется, настоящий художник не может искренне любить чужие картины. Постоянно будет думать: вот здесь нехорошо, это бы я переделал. У меня так не получилось бы. Я считаю, они все прекрасные, просто каждая по-своему. Адриен кивнул, задумчиво разглядывая картину; тогда Эстель, оживляясь, приподнялась на цыпочки, чтобы показать на страницу через его плечо: — Здесь художник, видите? Автор изобразил сам себя! — Действительно? — Адриен повернулся к ней, и у Эстель дыхание перехватило от того, как близко друг от друга оказались их лица. — Я не знал. — Ну… — Эстель немного отступила, ощущая, как начинает покалывать щеки. — Я могу рассказать… «Зачем, — мгновенно одернула она себя, понимая, что хочет провалиться сквозь землю, — вряд ли он сюда приехал, чтобы слушать лекции, тем более от тебя». По Адриену, правда, было не сказать, что он раздосадован или раздражен — напротив, он, не выпуская альбом из рук, опустился на шезлонг, с улыбкой поманил Эстель присоединиться к нему. — Пожалуйста. Послушаю с удовольствием. Места на шезлонге оказалось достаточно, чтобы на нем растянулись двое: хоть Адриен и был довольно плотным, худобы Эстель оказалось достаточно, чтобы устроиться рядом, пусть и к нему вплотную. Вокруг них медленно застывала послеполуденная жара, жужжали жуки в липовых кронах, а время вновь замедлилось и в конце концов остановилось вовсе — по крайней мере, Эстель, которую словно бы размягчило и расплавило от воодушевленного волнения, полностью потеряла ему счет.