another love

Grab my hand I'm drowning I feel my heart pounding Why haven't you found me yet

Вечеринки везде одинаковые. В Париже и Румынии, в Германии и Испании. На юге люди веселятся так же, как и на севере. Бедные веселятся так же, как и богатые. Мужчины так же, как и женщины. Меняются лишь декорации, музыка, личности. Меняется освещение, наряды, язык, на котором гул голосов заполняет собой пространство небольшого (или большого) помещения. Тэхён знает, о чём говорит, и это любопытно. Разница лишь, как и красота, в глазах смотрящего. В его руках сегодня стопка соджу, и по ощущениям это ничем не отличается от пинты пива, что он держал в Германии, или бокала шампанского, приятно холодившего его пальцы в Ницце. Он так же, слегка развалившись, сидит на стуле, как сидел и на бархатном узком диване в одном из баров на Монмартре, и также пристально изучает детали. Конечно, гостиная в квартире Юнги на первый взгляд и рядом не встанет с теми заведениями, в которые Тэхён был вхож ещё пару дней назад. Сказав подобное, вы не ошибётесь. Но, подумав, а сильно ли все они отличаются друг от друга? — Эй, Тэхён, приём? Ты слышишь? Он переводит взгляд на подошедшего парня, который закрыл ему обзор на невероятную конструкцию — стенку со странным названием Бримнес, креплением под плазму и десятком удобных шкафчиков для хранения. Тэхён изучает её уже второй день, ночуя на диване у друга. — Опять грузишься? Юнги озирается на кого-то и обессиленно плюхается рядом. Из-за внезапного падения стопка в руке Тэхёна дёргается, и сладкий алкоголь со вкусом клубники оказывается на руках, затекая под рукав чистого домашнего лонгслива. Все вечеринки одинаковые. Тэхён знает, потому что на всех них он играет одинаковую роль стороннего наблюдателя. — Тэхён, поздороваешься с ребятами? Или будешь кукситься до конца своих дней? — Я не… — Тэхён хмурится и злобно зыркает на довольного собой Юнги. — Ты да, — кивает тот. — Уже час так сидишь с грустной миной. Все успели разойтись. — Грустное отрешение от мирской суеты из-за понятного пресыщения ею благородно, — цитирует он в ответ, наконец опрокидывая в себя шот. Соджу почти не жжёт. Не так, как солёные слёзы, скатываясь по разодранному от рыданий горлу. И правда, когда все успели уйти? — Конфуций, стих четвертый, строфа третья, — раздаётся насмешливое, но мягкое, без доли агрессии или язвительности. Тэхён переводит взгляд на источник непривычного звука и плавно сканирует вошедших. Те самые друзья Юнги, вероятно. Их трое, типажи разные абсолютно, но Тэхён почему-то сразу же понимает, кто говорил с ним, и впивается в него взглядом. Ему хочется надеяться, что он не выглядит при этом равнодушным, но стопроцентной уверенности в этом у него нет. — Вообще-то, Кант. — My bad, — пожимает плечами парень, бросив это по-английски и так небрежно. — Ничего, у меня всё равно не было высоких ожиданий. Парень усмехается, чуть склонив голову набок, и проходит вглубь комнаты, как бы нехотя, без особого любопытства рассматривая гарнитур, который Тэхён с усердием изучал до последнего серебряного винтика. — Не иметь ожиданий, это возвышенно или просто прекрасно? Тэхён серьёзно об этом задумывается, хотя ответ прекрасно знает. Внезапная двойственность, которую олицетворяет собой молодой человек, слегка сбивает его с толку. Если знает, чья цитата, зачем было позориться? — Если я шутил об этом, стараясь уколоть, то к прекрасному, — незнакомец улыбается, поглядывая искоса, — но будем считать, что я следовал принципам. — Не противоречит ли это истинному возвышенному — добродетели? — Не иметь ожиданий, значит ни в ком и ни в чём никогда не разочаровываться. Чем не добродетель? — Добродетель, но лишь для тебя самого. — У неё множество граней. — Думаю, Кант всё же имел определённую на неё точку зрения, — чуть приподнимает бровь парень. — Человеческое разочарование в ком-то может вылиться в агрессию, — продолжает Тэхён, разговаривая словно на автомате; будто внутри его черепной коробки сидит суфлёр, подсказывающий ему реплики по заезженному сценарию. — Если же нет разочарования, то нет и агрессии. Добродетель. Парень, оказавшись рядом с диваном, поджимает губы и как будто бы согласно пожимает плечами. Тэхён, поняв, что разговор окончен, снова опускает глаза на пустую рюмку и чуть более резко выдыхает. Юнги рядом с ним покачивает головой и встаёт с забавным кряхтением. — Отлично, вечер философии на сегодня окончен, — хмыкает он. — Ты говорил с Чонгуком, он учится на журфаке в одном вузе с Намджуном и Хосоком. Ребята, это Ким Тэхён. Тэхён поворачивает голову, натыкаясь на доброжелательные улыбки двух парней, которые до этого молча стояли около высокого книжного шкафа. Сделав над собой усилие, он встаёт и подходит, чтобы поприветствовать гостей Юнги. Ему не хотелось вести себя грубо, быть грубым в представлении чужих, дорогих его другу людей. Потому его внутренние пустоты сегодня будут заполнены псевдо заинтересованностью и учтивостью. — Приятно познакомиться, — улыбается он, и отвыкшие от подобного мышцы деревенеют и не слушаются. Улыбка выходит короткой и неестественной. — Взаимно, Юнги много про тебя рассказывал. Меня зовут Хосок, — говорит тот, что пониже, с простым пивом в руках. — Да, ты был загадочной личностью, — кивает, очевидно, Намджун. — Ерунда какая, — отмахивается Тэхён, потому что так ведь поступил бы тот парень, Чонгук. Ему кажется, что перенять чужую модель поведения в данном случае будет забавно. Уж точно гораздо проще, чем пытаться откопать в руинах собственной памяти ту реакцию, которая была бы присуща ему самому. Чонгук, вероятно, много улыбается, шутит глупо, как сегодня, сияет в центре внимания с кривоватой обольстительной усмешкой. Тэхён был таким же как будто бы в прошлой жизни. У него в груди глухо отзывается давно забытое чувство лёгкости и невесомости, которое овладевает телом в те ценные, редкие минуты счастья. Он в ретроспективе смотрит на чужого человека с похожими чертами лица и тем же цветом волос, но это всё, что связывает его с ним. Тот парень улыбается широко, до ямочек на румяных щеках, его глаза блестят и в них читается захлестнувшая его с головой любовь ко всему окружающему. Он так же, как Чонгук парой минут ранее, глупо и неоригинально шутит, его щёки краснеют, а сознание плывёт с одной лишь банки пива. Он горько усмехается про себя, продвигаясь к барной стойке. — Юнги рассказывал, что ты вернулся из путешествия? — спрашивает Хосок. — Да, — Тэхён кивает пару раз для верности, рассматривая впечатляющую коллекцию спиртного Мина. На аккуратных стеклянных полочках в ряд выстроились бутылки в форме параллелепипеда с разнообразными наполнителями всевозможных цветов от подозрительного голубого до глубокого янтарного. Полкой ниже уже более классические формы: винные бутылки, шампанское, ликеры, даже джин в поразительном сосуде, повторяющем форму черепа. Юнги звал его Йорик по понятным причинам. Его Тэхён и достаёт, озираясь на обступивших его присутствующих. — Будете? — спрашивает он, не заботясь о том, что, вероятно, пропустил какую-то часть беседы. — Кончай спаивать всех вокруг, — закатывает глаза Мин, но подходит ближе, доставая из шкафчика тумблеры. Он шепчет ему почти на ухо, когда оказывается рядом: — Тебя спросили, где именно ты был. Тэхён смотрит на устроившихся в явном недоумении гостей. Им неловко. Тэхён думает, что Юнги, возможно, уже успел вкратце расписать им всю ситуацию, или же, наоборот, не сказал ничего. В таком случае, его поведение без причин может показаться смущающим, даже грубым или невежественным. Не удивительно, что всё это сбивает с толку. Чонгук же продолжает странным образом рассматривать Тэхёна, удобно пристроившись на широком подлокотнике дивана, откуда обзор на бар открывался шикарный. — В целом, везде всё одинаково. Каждый город удивляет по-своему, но та картинка, которая доступна туристу, всегда похожа. Я считаю, что оценить город можно лишь прожив там, — он отвлекается, принимая от Юнги наполненный тумблер, — как минимум полгода. — Но, — Хосок хмурится, — Европа очень отличается от той же Кореи или Японии. Мне кажется, там всё должно быть поразительно. — На первый взгляд, — соглашается Тэхён. — Но разве поразившись в пятый раз подряд подобная реакция не становится нормальной? Даже к необычному можно привыкнуть достаточно быстро. — Ну уж нет, — смеётся Намджун, мило улыбаясь. — Я, наверное, никогда не привыкну к путешествиям. Я помню, что каждый день за границей, как первый. А если менять страны, то можно захлебнуться впечатлениями. — Мы по-разному смотрим на путешествия, — натянуто улыбается Тэхён. — Я вам завидую. — Можно и на ты, — пихает его в плечо Юнги. — Он старше тебя всего на год. Насколько Тэхён помнит, Намджун учится в магистратуре СНУ. Значит, он тоже мог бы сейчас поступать туда, если бы жизнь сложилась немного иначе. — Ах, я был только в Японии, — с грустной улыбкой тянет Хосок. — Как защищу докторскую сразу же махну в тур. Юнги уже обещал составить мне компанию. Может, все вместе? Компания оживляется. Гостиная заполняется восхищёнными голосами, которые всё нарастают по мере всеобщего возбуждения от подкинутой идеи. Словно пираньи, которым в аквариум подбросили свежий кусок сырого мяса. Тэхён со стороны наблюдает за тем, как вода окрашивается в розоватый. — Чонгук как раз закончит универ, возьмём и его, — восклицает Хосок. — Это будет через два года, хён, — встревает тот. — Ох, да? Я думал этим летом, — парень озадаченно хмурится. Все смеются. — Я летом всегда свободен, так что не обязательно ждать моего выпуска. — Дашь тебе волю, и ты распустишься тут же, — прикрикивает на него Юнги, но в его голосе нет ни капли серьёзности. — Мать мне же потом по шее даст. Тэхён внезапно вздрагивает, что не укрывается от пронзительных глаз этого студента. Он знает Юнги с университета. Они познакомились на первом курсе и неплохо общались, пока Тэхён не бросил учёбу, и его не засосал этот круговорот, выход из которого он едва отыскал в беспросветной тьме безнадёжности. Юнги часто водил его к себе, Тэхён даже знал его родителей — миссис Мин была такой доброй к нему. То было словно в фильме на кассете, забытом на дальней полке в дачном домике — нечётко, с заметной зернистостью и помехами. Стараясь вспомнить что-то после, Тэхён натыкается на пустоту. Что с родителями Юнги? Как он закончил университет? Откуда он знает этих ребят? Почему так заботится об этом Чонгуке? Тэхён вздрагивает от страха, потому что понимает вдруг, что о своём единственном друге знает практически ничего. До того, как он сорвался в Европу в полном одиночестве, он не общался ни с кем, даже с родителями, потому что чужие голоса раздражали его. После работы он шёл домой, готовил ужин, они смотрели какие-то идиотские шоу по телевизору и ложились спать. Каждый новый день походил на предыдущий. В их доме более всего ценилась рутина, нарушать которую было себе дороже. Юнги, вроде бы, пытался с ним связаться. А может и нет, может ему это вовсе приснилось. Но дело в том, что оказавшись в аэропорту с наспех собранным чемоданом Тэхён отправил единственную смску именно Юнги. К нему же он и вернулся спустя три месяца. — Можно для начала просто съездить на Чеджу, — предлагает Намджун. — Ну нет, go big or go home, man, — отмахивается Чонгук, явно недовольный. — Едем в Европу. К тому же, у нас уже есть проводник, м? Тэхён, невольно за ним наблюдавший, пока шерстил закрома своего разума, хмурится. — Ох, и правда! — улыбается Хосок. — Не нужно будет брать гида. С нами же будет почти местный. — Я не собирался, — отмахивается Тэхён. Только этого ему не хватало. — Тэ, тебе бы не помешало, — предательски встревает Юнги. — Я уже отлично отдохнул, на всю жизнь впечатлений нахватал, — улыбается он в ответ и салютует другу тумблером, мигом его осушая. — И? Упьёшься здесь в одиночестве? Как смело. От внезапно холодного и резкого тона Тэхён дёргается, едва не роняя из рук пустую рюмку. Холодок пробегает по спине, и он жмурится, коря себя за эту секундную слабость. Юнги тоже сожалеет, потому виновато опускает глаза. Он извиняться не станет, проходили. Первое время он крыл его благим матом, был готов в подвале его запереть, лишь бы утаить, спрятать, спасти. Таков его метод — никакой жалости. Тэхён был ему благодарен, ведь когда есть, на кого злиться, кроме себя, становится полегче. — Не переживай. Отстрою дом с белым забором и заведу собачку, — должно прозвучать ехидно, но на эмоции сегодня больше нет энергии. — А идея с поездкой классная. Думаю, вы отлично справитесь. У вас же есть English boy, am I right? Чонгук чуть вскидывает брови и салютует ему бутылкой, расплываясь в игривой улыбке. Тэхён давать ему поводов никаких не собирается, потому легко отворачивается, разглядывая через широкие панорамные окна огни центра Сеула в отдалении. — О, у тебя классное произношение, — подмечает Намджун, стараясь разрядить атмосферу. — Занимался углублённо языком? Ох, да, так углублённо, что аж до гланд доставало. — Я учился на переводчика, — отвечает он, но на этот раз даже для вида не добавляет голосу эмоций. — Учился? — встревает Чонгук. — А когда закончил? — Я не закончил. — Неужели так тяжело давалось? Это в СНУ? — с явным удивлением спрашивает Хосок. — Хо… — шикает Юнги. — Я бросил по другим причинам. Но уровень образования там отличный, программа интенсивная, и преподаватели — настоящие профессионалы. Тэхён хвалит себя, выравнивая дыхание и стараясь усмирить сердце. Он молодец. Проще простого. — Сколько ты отучился? — Отчислился со второго курса. — Всё равно ты многое усвоил, — хвалит Намджун. — Произношение самая важная часть, как по мне. «Ещё раз! Ты звучишь так, будто у тебя член во рту. Отвратительно». — Да, уклон делался и на него в том числе. Было много упражнений и дискуссий на английском. «Если захочешь обратиться ко мне, сделай это фонетически и грамматически правильно. Иначе не лезь». — Ты занимался языком после? — Намджуну явно крайне интересна тема английского языка. — Да, меня подтягивали. Самому смешно становится от такого выбора слов. Так глупо. Поначалу он называл это «мне уделяли особое внимание и учили», а потом всё банально скатилось в «подтягивали». Тэхён и сам того не заметил, если честно. — Чонгуку бы не помешал репетитор, — вдруг оживается Юнги, оглядываясь через плечо на успевшего заскучать юношу. Тэхён запоздало реагирует молчаливым недовольством, даже не смотрит на своего старшего и играется с пустым тумблером. Пить сегодня больше не хочется, зато хочется оказаться в уютной тишине, под мягким пледом наедине с шедевром шведских дизайнеров и маркетологов, чтобы забить голову мыслями. Он бы вновь представил себе весь процесс его производства от выбора древесины до проектирования. Поставив себя на место дизайнера, он колебался бы между сосной, что дёшево, или буком, что надёжно. Вместо поставщика задумался бы о таможенных формальностях, выборе условий поставки и сохранности мультимодальной перевозки. В качестве конструктора, критиковал бы дизайн-проект, плевался бы над сложностью деталей и сжатыми сроками. И, наконец, от лица покупателя бросил бы пару беглых взглядов на собранный выставочный образец, приставленный к самой дальней стенке в проходном зале под названием «гостиная и хранение», после чего прошёл мимо. «Слишком громоздкая», — бросил бы, оставаясь слепым по отношению к скрытому от его ведения трудоёмкому процессу создания. Всё как и в жизни. — Ох, да, я бы с радостью, — отвечает тем временем Чонгук, шокируя, кажется, даже предложившего эту идею Юнги. — Программа для моей специальности ужасно сухая и скучная. Было бы интересно послушать что-то новое. — У меня даже диплома нет, не говоря уже о лицензии на образовательную деятельность. — Это не важно, — отмахивается Чонгук. — Мне и не нужна подготовка к IELTS. — Юнги предложил, пусть Юнги и занимается, — услужливо подсказывает Ким, поглядывая на старшего. — Я делегировал на тебя. — Хён полный ноль в английском, ты наверняка знаешь, — улыбается Чонгук. Тэхён не смотрит на него. Вернее, ему это не нужно, чтобы по растянутым ноткам пониженного на октаву голоса определить вполне очевидный интерес парня. Он, если честно, ещё с порога его не особо и скрывал. Отбросив чувства, словно все эмоции — это шумы на фотографии, сделанной ночью с широко открытым объективом, Тэхёну открылись все подобные жесты, мотивы, намёки и уловки языка тела. Когда разум открыт, а мышление являет собой почти идеализированное Кантом «критическое», тебе словно открывается новый слой, уровень восприятия, на котором, словно на лакмусовой бумажке, отражаются истинные человеческие желания и мотивы. Глянув равнодушно на Чонгука, Тэхён испытывает лишь спокойное удовлетворение от собственных умозаключений. Если бы ему было восемнадцать, он бы сейчас густо краснел под откровенно тяжёлым заинтересованным взглядом, а каждое подобное слово, сказанное томным голосом и явно имеющее двойной смысл, отзывалось бы лёгкостью в солнечном сплетении. После, он бы ещё долго мусолил произошедшее и довёл себя до ручки. Они бы обменялись номерами непременно, но Тэхён бы ещё пару дней морозился, убедившись, что всё это лишь плод его воображения, и он никак не может быть Чонгуку интересен. В молодости это кажется невероятно тяжёлыми, невыносимыми переживаниями. В среднем возрасте подобное вызывает лишь улыбку. Тэхён же смотрит на это со снисходительным безразличием, будто признавая, что это было ранее и в его жизни, но более не имеет места. Легко понять, что ты нравишься человеку, который тебе абсолютно не интересен. Но так сложно убедить себя в этом, если сам по уши влюблён. Хосок с Намджуном куда-то испаряются, поэтому Тэхён, словно очнувшись, удивлённо хмурится на наполовину опустевшую гостиную. Ему не привыкать забывать временами о существовании всего окружающего, но порой подобное отрешение пугает. Не то, чтобы его самого, скорее, Юнги. В тишине гостиной оказывается, что кроме него самого и Чонгука нет никого, похоже, даже во всей квартире. Как бы Тэхён ни прислушивался ему не удаётся различить характерных звуков, означающих чьё-то присутствие. — Если дело в оплате, можем обговорить подробности за чашечкой кофе, — предлагает Чонгук; Тэхён всё ещё на него не смотрит. — Нет, спасибо, — отзывается он. — У меня есть работа, и в деньгах я не нуждаюсь. — Юнги вышел проводить Хосока с Намджуном. Тэхён пожимает плечами, хотя мысленно ругает самого себя за излишнее и неоправданное беспокойство на ровном месте. Массивные электронные часы, которые купил в комиссионке Юнги, по старому обычаю показывали не только часы и минуты, но и секунды бледновато-зелёным цветом. На мутном экране, обрамлённом корпусом из покрытой лаком древесины, красовалось символическое 22:22:22. — Можно загадывать желание, — хмыкает Чонгук. — Загадывай. — А ты исполнишь? Тэхёну откровенно скучно, и он невольно демонстрирует это, подавив зевок. Волшебное время исчезает, тонет в молчании, для Чонгука явно неловком и непривычном, а для Тэхёна — долгожданном и сладостном. — Я не буду твоим репетитором, так что можешь идти. — Это всё ещё дом Юнги-хёна, так что дождусь его. Чонгук расслабленно плюхается на диван, отставив предусмотрительно свою бутылку на пол. Тэхён смотрит на него больше от нечего делать, потому что занятие у них, к сожалению, одно на двоих — дождаться Юнги. Парень выглядит красиво. Тэхён будет идиотом, если не признает, что природа наделила его пусть не идеальной, но гармоничной и привлекательной внешностью. Из-под достаточно обычно подстриженных тёмных волос выглядывает пара проколов в мочках и хрящиках с серебряными колечками, а под чёрным джемпером с закатанными рукавами прячутся чернильные узоры. Рассмотреть их Тэхён не в силах, да и ему, по правде, не особо интересно. Татуировки никогда его не привлекали. Остановив свой взгляд на острых гранях чужого лица — линии челюсти, скулы, надбровные дуги — Тэхён сталкивается с таким же изучающим взором. Их отличает лишь то, что Чонгук осматривал его заинтересованно, с долей любопытства и предвкушения, представляя, что может находиться под чужой домашней одеждой и как до всего этого можно добраться; Тэхён же смотрел на него от скуки, словно неотёсанный турист, случайно забредший в картинную галерею и вынужденный рассматривать окружающие его произведения искусства, чтобы хоть как-то окупить потраченные на это деньги. Не то чтобы Чон Чонгук был хоть как-то близок к мировым шедеврам живописи. — Нравится? — ухмыляется тот. — Нет, — отвечает Ким, совершенно не контролируя более свой тон. Чонгук в лице меняется мгновенно. Всё же он не из тех глупых идиотов, которые всерьёз считают, что сказанное слабым человеком «нет» каким-то образом будет значить «да, но спроси меня ещё раз». Он приподнимается на своём месте, упираясь ладонями в мягкий диван, и ещё раз, куда более пристально, всматривается в черты тэхёнова лица. Тот на него снова не смотрит, принимаясь убирать с кофейного столика чужие бутылки и бокалы. — Я спрошу ещё раз чуть позже. — Ответ не изменится. — А кто говорил, что я ничего для этого не сделаю? — Whatever. Они расстаются, когда на винтажных электронных часах в стиле американских восьмидесятых призывно мигают 22:34:28.

***

Упёртые люди, как трудоголики, вызывают странную смесь восхищения и искреннего сочувствия. Ими восхищаются, когда наблюдают со стороны за успехами, и мысленно завидуют подобной силе воли. Но, случайно узнав о неприглядной подноготной в виде одиночества, неспособности довольствоваться полумерами и почти маниакальной фиксации на выбранном объекте, они тушуются, и зависть, к их удовольствию, сменяется на снисходительную жалость. Они похлопывают недавних кумиров по плечу и в душе радуются, что судьба уберегла их от подобного, что они не достигли подобных высот в погоне за мнимой целью. Из идолов трудоголики превращаются в пример того, кем могли бы стать нормальные люди, не уступи они в гонке за повышением в пользу собственного здоровья и личной жизни. Также и с упёртыми. Всё в мире относительно, и всё имеет аналоги. Ничего не рождается из ничего. Тэхён не видит в Чонгуке себя, но это не мешает ему преисполниться к нему сочувствием. — Привет, Тэхён, — улыбается он с порога, когда ему открывают входную дверь. На улице льёт как из ведра уже вторые сутки, и сломанный зонтик в руках Чонгука, как средство борьбы с непогодой, явно провалилось. Поэтому его владелец с нервной улыбкой сейчас вкладывается в глубокую лужу, которая образовалась на месте коврика со стороны лестничной клетки. Улыбка нервной только кажется из-за того, что промокший парень изо всех сил напрягает мышцы всего тела, только бы не показать того, что замёрз до костей. Тэхён на это лишь вздыхает и делает шаг в сторону, пропуская в квартиру. — Куртку и обувь оставь в коридоре. Я возьму у Юнги что-нибудь и принесу в ванную. — Спасибо, — расплывается в улыбке, будто надеялся, что его прогонят. Тэхён наблюдает за его счастливой походкой и качает головой. Упертых людей, как и трудоголиков, так легко воодушевить. Им достаточно только безосновательно намекнуть на то, что работа окупится, им дадут повышение, а предмет воздыхания скажет им «да». Причины, мотивы, дедукция отступают на второй план, потому что, по правде, им они и не важны. Они живут ради процесса, а не результата. Чонгук сейчас стоит под душем и наверняка глупо улыбается, думая, что раз его пустили в дом, дали чистую одежду, то у него появились все шансы. Тэхёну одновременно хочется и не хочется разбивать его мечты, потому что все его действия, на самом деле, продиктованы банальной вежливостью. Увидев на улице человека в беде, разве не любой остановится, чтобы помочь? Когда переводишь через дорогу бабушку или помогаешь завязать волосы незнакомой девушке со сломанной рукой, разве признаёшься им в чувствах? Разве, помогая, руководствуешься собственной симпатией? С высоты доступной ему отрешённости подобное кажется очевидным. Но вряд ли оно имеет ту же оценку для Чонгука. Он смотрится действительно мило, сидя на кухне в огромной футболке Юнги, который любит оверсайз. Чонгуку она совсем чуть-чуть большая в плечах, но в целом в пору. Он слегка отрешённо подмечает, что вряд ли смог в таком виде появиться перед кем-то малознакомым. Даже сейчас на нём чистые отглаженные домашние брюки и такой же джемпер приглушённых, сочетающихся между собой оттенков. Утром он замаскировал синяки под глазами консилером, уложил вечно пушащиеся волосы и подстриг ногти. Ему никуда не надо было уже пару месяцев, но он каждый день тратит по полчаса утром, чтобы подобрать одежду для дома. Собственный внешний вид и то впечатление, которое он должен произвести даже на знакомого доставщика или Юнги, всё ещё больная для Тэхёна тема, хоть и причина подобного комплекса исчезла из его жизни уже как больше полугода. Тэхён кипятит чайник, включив единственную лампочку тёплого жёлтого цвета над плитой, и думает, что хорошо справляется. — Где Юнги-хён? — На работе, — отзывается Ким. — Сегодня обычная рабочая среда. Отсюда вопрос, почему ты не на учёбе? — Пары отменили, — Чонгук плохо скрывает своё удовольствие от разговора, что кажется Тэхёну таким глупым. — Тем более, все сейчас заняты курсовым проектом, на занятия даже многие преподы закрывают глаза. Тэхён пожимает плечами, не давая более поводов. Чонгук наверняка давится этой неловкостью, утяжеляющей атмосферу в небольшой кухне. Ким ощущает её, не может игнорировать, но она никоим образом на него не влияет. Такой противник ей не по зубам. — Я хотел вытащить тебя на прогулку, — выпаливает он. «В сотый раз за последний месяц», — хмыкает про себя Ким. — В ливень? — Не рассчитал. — Без разницы, я бы всё равно отказался. — Почему? — Если это твои методы изменить мой ответ, то они не работают, — хмурится Тэхён. — Ты даже не даёшь мне шанса! — Чонгук злится, это вполне естественная реакция молодого темпераментного парня в ответ на прямолинейный отказ и ясную незаинтересованность. — Пока что ты не заставил меня его тебе предложить, — он разливает закипевшую воду по двум икейским чашкам синего цвета и лениво болтает в них два дешёвых пакетика Липтон. — Как я это сделаю, если на все мои предложения я в ответ слышу лишь отказы, — парень явно не намерен уступать, отчего Тэхён устало выдыхает. — Потому что я не хочу, Чонгук. И я дал тебе понять это в самом начале. Не хочу и, — он морщится на мгновение, собираясь с мыслями, — не могу. Повисает объяснимая тишина, в которой звон ложки о края чашки при помешивании сахара кажется оглушительным грохотом. Тэхёну неприятно от собственных слов, но он ничего не может с собой поделать. Он, как трусливый слабак, после пережитого не режет вены, не мечтает свести счёты с жизнью, хотя мысль об этом искушает вечерами, шарахается от каждой клиники, где видит услугу психиатра или психолога. Выбрав путь наименьшего сопротивления он попросту избегает. Всего и всех. Работает из дома, разговаривает только с Юнги и парнем, который доставляет к ним пиццу. Ну и с Чонгуком, который упорно продолжает биться в стену, будучи тем самым типом, которого Тэхён избрал в качестве опасности. Если не влюбляться снова, то и не обожжёшься. Чувство самосохранения у Тэхёна развито как нельзя лучше. — Не можешь? — судя по голосу, хмурится. — Не могу, — Ким ставит перед ним полную кружку горячего чая и садится напротив. — Почему? Тэхён устал от вопросов, на которые нет сил давать ответы. Внутри буря рвётся наружу, наполненная негодованием, оскорблением, банальной злобой и ненавистью. Она бьётся о рёбра изнутри, скребёт глотку и оседает горечью на корне языка. Тэхён тратит все свои силы, накопленные за эти несколько лет, чтобы сдержать её, усмирить и усыпить навечно внутри, после чего забыть и однажды снова вдохнуть полной грудью. Юнги это видит и, пусть не одобряет, но молчит. Осуждающе и громко, но молчит, чему Тэхён благодарен. Того, что друг знает, вполне достаточно. — Послушай, не трать своё время, — серьёзно говорит Ким. — Тебе сколько? Двадцать? Вся жизнь впереди, успеешь ещё влюбиться сотню раз и, надеюсь, взаимно. Не стоит зацикливаться. — Не то чтобы я могу это отключить. Точно. Чонгук человек другого сорта. Он скроен иначе, он влюбляется и чувствует, дышит свободой и шумными компаниями. Не бывает один, активист и лучший на потоке. Юнги много про него рассказывает. Даже слишком, по мнению Тэхёна. — У тебя получится, не переживай. — Тебе нравится кто-то другой? — не унимается Чонгук, грея руки о тёплые бока чашки. — Или, ты давно ни с кем не знакомился? Плохое расставание? Тэхён молчит. Он хорошо справляется. — Я не хочу говорить об этом. — А о чём ты хочешь? — Чонгук с мокрыми криво зачесанными волосами и румяными щеками горячо подаётся вперёд, игнорируя свой остывающий чай, и впивается взглядом, впитывая каждую эмоцию на чужом лице. — Хочешь, о Канте? Ты, кажется, цитировал его. Я могу рассказать тебе что-то из своей сферы, если тебе интересно, или… или про английский, можем на нём поговорить? «Нет, никуда не годится, Тэхён. Я больше не хочу говорить с тобой». Тэхён дышит на счёт. Он вычитал, что помогает, когда накатывает тревожность. Чтобы помогало, нужны годы тренировок, и с этим он уверенно согласится. Ему, пока что, помогает слабо. — Я хочу побыть один, — шепчет он, рассматривая потёртую плитку на кухонном полу и игнорируя трясущееся колено. — Тэхён, я хочу помочь, но, прости, я ничего не понимаю… — Тебе и не нужно понимать, я просто хочу побыть один. — Если это прошлые отношения, то я могу дать тебе время, — Чонгук повышает голос пропорционально тому, как тускнеет голос Тэхёна. — Только говори со мной, а не отталкивай. — С какой стати? — Тэхён поднимает глаза на парня. — Что? — Почему я должен говорить с тобой, я тебя знаю месяц от силы. — Я хочу стать тем, кому ты сможешь довериться. И я прекрасно понимаю твой скептицизм, но я планирую задержаться в твоей жизни. Хотя бы до тех пор, пока ты не дашь мне шанс. И уже после, если ты решишь идти своим путём, я отпущу. — А не слишком ли много ты берёшь на себя? Тэхён от возмущения охает, забывая напрочь про расшатанные нервы, подступающий приступ тревоги и дергающееся под столом колено. Парень с выражением уморительной решимости поднимается из-за стола и залпом осушает кружку. — Нет, я отдаю себе отчёт, — кружка летит в мойку. — И спасибо за чай, очень вкусно. У тебя хорошо получается заваривать. Чонгук давно ушёл, света над плитой стало недостаточно, даже чтобы разобрать очертания предметов на столе, а в комнате всё ещё тихо бормочет забытый телевизор. Тэхён смотрел «Звёздные войны» до того, как Чонгук пришёл. «Боже мой, давай лучше кофе. Твой чай как помои. Там хотя бы просто кнопку нажать, ты справишься». Чонгук похвалил его чай. Чай из дешёвого пакетика, который пылится на дальней полке в шкафу, забытый там Юнги года два назад. Он даже не спросил, пьёт ли Чонгук с сахаром — просто по привычке положил две ложки. Тэхён озирается на ещё не увядший букет, который прислал ему Чонгук неделю назад. Сухоцветы, крошечные бледно-розовые гипсофилы и пышные соцветия хлопка. Они так и стояли, замотанные в крафтовую бумагу и стянутые шпагатом, потому что Тэхёну тошно было смотреть на эти знаки внимания. Ещё более тошно было их выбросить, поэтому они скромно стоят в банке из-под кимчи на краю подоконника — ваз в хозяйстве Юнги ожидаемо не оказалось. Чонгук стабильно раз в неделю присылал ему цветы, иногда фрукты или конфеты, каждые выходные пытался пригласить на свидание, но быстро сменил тактику. Их встречи он маскировал под «дружеские посиделки» и обязательно уверял, что приглашены все — Юнги, Хосок, Намджун. Получилось у него лишь однажды, но Тэхён, отгадав его намерения, со спокойной совестью ушёл домой. От всего этого Тэхёна пусть не тошнило, но крайне утомляло. В своей уютной раковине, зоне комфорта, ему было вполне себе хорошо. Единственной заботой было зарыть в себе все воспоминания, взять себя в руки и съехать от друга. Он упустил, к сожалению, все счастливые моменты, связанные с торжественным вручением ключей от новой квартиры, купленной или арендованной на собственные средства. У него не было новоселья, он не подбирал мебель и краску для стен, не спорил с дизайнерами и собственноручно не наносил первые несмелые мазки валиком по девственно белой стене. Как бы страшно ни было признаваться в подобном, но это всё, о чём он сейчас мечтает. Построить своё личное укрытие и спрятаться там, пока не наберётся сил дать отпор собственным демонам. Однако коротко брошенная фраза, уверенное «спасибо» и «у тебя хорошо получается» запустили разум Тэхёна на полный перезапуск. Шок неспешно сменяется инфантильной радостью от похвалы. Радость уступает место недоверию, ведь он не умеет делать чай, значит Чонгук ему соврал. Недоверие затихает под напором разума, который, оценив картину, подкидывает предположение, что парень не стал бы врать по таким пустякам. Он мог бы и не пить этот чай вовсе, бросить после первого глотка и так же быстро уйти. Логика сообщает, вырвавшись на мгновение из битвы с вбитыми ему в голову установками, что заварить чай из пакетика плохо просто невозможно. Там буквально делать нечего: открыл, размотал ниточку, опустил в чашку и залил кипятком. Хотя это же он. Тэхён крепко зажмуривается и сильно надавливает ладонями на веки обоих глаз. Он очень хочет, но не справляется.

***

Спустя ещё пару недель Тэхён обнаруживает себя в кинотеатре. Он не был в таких местах лет сто, и в креслах, в которых утопаешь, он чувствует себя непривычно комфортно. Они занимают места в середине на последнем ряду, чтобы было лучше видно, но в этом не оказалось особой необходимости — на последний сеанс малобюджетной страшилки неизвестного режиссёра они пришли одни. Тэхён, расстёгивая зимнюю куртку, устраивается поудобнее и невольно озирается, будто в музее. Колонки на стенах, красные ковровые покрытия, застилающие весь пол и подсвеченные лестницы, ведущие к рядам таких же ярко-красных кресел — всё это кажется Тэхёну чем-то чужеродным и непонятным. Зачем платить деньги, чтобы посмотреть фильм, который всё равно оставит после себя лишь отвращение и сожаление за спущенные пять тысяч вон? Разглядывая белое полотно экрана с подсветкой, он не сразу понимает, что его зовут. Повернувшись, тут же цепляет взглядом улыбающегося Чонгука с протянутой рукой ладонью вверх. — Что? — закономерный вопрос. — Говорю, можешь взять меня за руку. Вдруг страшно станет. Тэхён лишь фыркает и отбивает чужую ладонь, когда в зале гасят свет и начинают крутить рекламу. Он игнорирует щекочущее грудь раздражение, которое вдруг необычно усиливается, словно впитывая в себя что-то ещё. — Слышал, фильм жуткий. — Замолчи, — шепчет Тэхён, не поворачивая головы, — фильм начался. — Ты видишь кого-то, кому я могу мешать? — Мне. — Врушка. Чонгук улыбается, Тэхён слышит по голосу, и укладывает руку на подлокотник, отделяющий их друг от друга. Они делят одно ведро карамельного попкорна на двоих. Тэхён не помнит, почему одно и почему именно карамельного. Опаздывая, Чонгук ткнул пальцем в первое попавшееся на витрине, подгоняя нерасторопного кассира. Однако сладость оседает на языке приятным, чуть солоноватым послевкусием, и отдаётся в груди мягким спокойствием. Тэхён тянется за сладостью, которую Чонгук оставил на своих коленях, но замирает, отвлекшись на фильм. Он не замечает, что его рассматривают, ведь если бы заметил, то немедленно смутился бы, отвёл глаза, отдёрнул руку и пробормотал что-то на недовольном. Отмирает лишь тогда, когда Чонгук запускает руку в ведро и намеренно «случайно» касается его пальцев своими. Для «случайно» он слишком долго задерживается, касаясь костяшкой указательного пальца ребра чужой, расслабленной ладони, а для «намеренно» — слишком мало позволяет их коже соприкасаться. Тэхён, отнимая руку, не знает, жаль ему или нет. — Смотри на экран, Чонгук. — Не хочется. — Тогда зачем ты притащил нас в кино? — хмурится Тэхён по-настоящему и переводит вопросительный взгляд на Чона, лицо которого можно различить лишь по мерцающим бликам и вспышкам света, которые бросают тени. Сказанное им в спешке «нас» неприятно режет слух. — Юнги сказал, что ты почти не выходишь из дома. Кино показалось мне самым удачным вариантом. Тэхён, плотно сжав челюсти, почти подскакивает со своего места, чтобы уйти, но его нежно останавливают, поймав за запястье. Чонгук едва ли сжимает его, но прикосновение неожиданно справляется со своей задачей — он со вздохом оседает обратно, утопая в мягком кресле. Его тело дрожит совсем незаметно, и Тэхён кивает. Он хорошо справляется. Ему повезло, что Чонгук не делал более грубых и резких движений. — Юнги надо меньше говорить. — Не вини его, вини меня. Если тебе будет легче, — чуть тише говорит ему Чонгук и всё же отворачивается, явно нехотя возвращаясь к фильму. Тэхён прикусывает щёку. Ему всё ещё не хочется быть грубым. Он, вопреки собственному ворчанию, сам косится на Чонгука, игнорируя громко кричащую с экрана девушку в ночнушке, которая бежит из подвала посреди ночи с мигающим фонариком. Рука парня всё ещё расслаблено лежит на подлокотнике, отчего кисть свисает вниз, а пальцы отбивают вялый ритм по подстаканнику. Тэхёну стоит просто протянуть свою и переплести их пальцы. Сделать одно лёгкое движение, которого, он знает, Чонгуку будет достаточно. Просто дать знать, что все его попытки не прошли зря, что он был услышан и понят. Всего одно над собой усилие, как шаг из небытия в привычный живой, динамичный мир, по которому он так соскучился. Если не будешь пытаться, ходить вновь не научишься. Так же и с любовью, да? Он не замечает, как собственные пальцы сжимают ткань брюк около коленки, будто репетируя то, что было у него на уме последние пару минут. Сердце шумно колотится под защитой грудной клетки, и Тэхён злится, боясь, что оно, глупое, сдаст его с потрохами раньше времени. Ему чертовски страшно от одной мысли об этом лёгком, не требующем особых усилий движении. На экране крики сливаются в один резкий вопль. Нагнетающая музыка достигает своей кульминации. Звук резкого удара и вспышки яркого света заставляют Тэхёна вздрогнуть и инстинктивно зажмуриться, вжимаясь спиной в кресло. Руки сжимаются в кулаки, и он рвано выдыхает. У него нет сил даже на такое простое движение. Он все их уже отдал с лихвой другому человеку. Потратил на другую любовь, которой эти силы оказались не нужны. — Ты в порядке? Чонгук осторожно сжимает его бедро, поглаживая ладонью то самое место, которое ещё хранило тепло от терзания ткани тэхёновыми пальцами. Тэхён от этого жмурится только сильнее и отворачивается, прячась в полумраке кинозала, потому что отчаяние от осознания собственной слабости давит на него безжалостно. Головой он хочет ответить Чонгуку взаимностью, потому что он успокаивает его, нежно сжимает коленку и шепчет что-то ровным, мягким голосом, наверное, подумав, что всё это из-за испуга от глупого фильма. Он больше месяца терпеливо сносит отказы, холодность, игнорирование и отрешённость, но всё равно не отступается. Дарит ему цветы, боже, цветы же — просто пустая трата денег, да, профессор? Тэхёну всё равно, но он не может не заметить боль в его глазах, которая блестит созвездиями на дне тёмных радужек; или тоску, которая просачивается сквозь натянутую улыбку, отпечатавшуюся в сознании Тэхёна каждый раз, когда он закрывал перед носом Чонгука входную дверь. Ему всё равно, но почему сейчас так от этого больно? — Хэй, Тэхён? Ты пугаешь меня, — нервно смеётся Чонгук, но моментально возвращает голосу серьёзность. — Посмотри на меня, пожалуйста. — Всё в порядке, — бросает он, сдирает его руку с колена и срывается прочь из зала, чтобы не навредить ещё больше. Только он ещё не знает, кому из них двоих он боится сделать больно. В туалете он сам — единственный свидетель своего состояния. Он сам выносит себе приговор, глядя в начищенное зеркало, как щёки полосуют длинные дорожки от подсыхающих слёз. Разве он плакал? Да, доказательства налицо. Спасибо, ваша честь. Тэхён смотрит на своё отражение с изумлением и для пущей уверенности опасливо касается зависшей на кончике носа солёной капли, которая жжёт подушечку пальца. Он не плакал ни разу за этот год. Не плакал, когда его тыкали носом в ошибки, которых не было на самом деле, но поверить в обратное всё ещё сложно. Не плакал, когда смеялись над любым его начинанием и издевались над жалким подобием прогресса. Ни слезинки ни проронил, когда его чувства, искренние и такие чистые для первокурсника, втаптывали в грязь. «Хочешь попробовать? Ну, хорошо, давай попробуем. Только не плачь, когда твой воздушный замок разлетится в клочья». Его же предупредили, вот он и не плакал. Никогда. А замок и правда разлетелся. Истерзанная душа сейчас болит, кровоточит старыми порезами и нарывами, потому что глупый Чон Чонгук не знает, куда, но продолжает напролом лезть глубже, разрывая броню из прочной соединительной ткани. Сам режется, колется, калечится, сам не зная, ради чего, ради кого, но ни на мгновение не задумывается, что причиняет боль не себе одному. Не знает, что броня легко снимается, стоит только её владельцу захотеть. Хотя, может Чонгук и не глупый, после всего. Чтобы владельцу захотеть, постараться придётся сильнее. Глядя в свои покрасневшие глаза, Тэхён отчаянно хочет найти в себе силы ответить ему. Наградить за старания, попросить поделиться чувствами, которых у парня явно на двоих хватит. Это же ерунда, всего лишь маленький шажок навстречу, где тебя поймают, подхватив ослабшее тело. Этот шаг, как первый у младенца, откроет запертые прежде двери в комнату, где всё так знакомо и отчего-то забыто. Тэхён умел любить. Слёзы душат непривычно, и его всхлип разносится эхом по пустому помещению, отталкиваясь от холодных стен, одетых в белый кафель. Он ощущал тепло в груди и крылья за спиной, застенчиво краснел от случайных взглядов и лелеял внутри себя эту первую любовь. Его сердце колотилось не от страха, а от восторга от неожиданной встречи, предвкушения тех полутора часов наедине с мягким баритоном, который на иностранном, непривычным слуху языке рассказывал о временах и предложениях условиях. Собрав всё это внутри себя, аккумулировав ту самую незабываемую, сильнейшую первую любовь, он до крупицы всё отдал, вручил без расписки и додал что-то позже в кредит. Всё это разбилось о практичное и рассудительное: «не смеши меня, любишь?». И продолжало разбиваться о чужие снисходительные подачки, уступки и открытое пренебрежение. На протяжении почти двух лет после ему вбивали в голову, что он не умеет любить, и то, что между ними было, даже не отношения. Ополоснув лицо холодной водой, он проводит влажными ладонями по волосам, убирая от лица. Глаза уставшие и всё ещё красные смотрят безжалостно, будто напоминая, где его место, но Тэхён их не слушает. — Как ты? Чонгук стоит на улице, кутаясь в пуховик огромных размеров, и подлетает, стоит Тэхёну ступить на тротуар в белой позёмке. — Я взял воду, — он вытаскивает из кармана бутылку. — Должна уже нагреться, но пей осторожно. Не хватало ещё горло застудить. Тэхён смотрит на него долго и пристально, рассмотрев за пеленой всего этого совершенно другого человека. Ему вдруг становится интересно, впервые за год, что было бы с ним сейчас, не окажись Чонгук таким упёртым. — Спасибо, — вода совсем не нагрелась, но он молча делает пару глотков и отдаёт бутылку обратно. — Ты не много пропустил, — он шмыгает носом. — Та девушка вовремя собралась с духом, пока её муж валялся в отключке, и прихерачила демона распятием. Но я вообще не понял, почему… Чонгук продолжает рассказывать, пока они идут к машине. Чёрный седан призывно мигает сигнализацией, но Тэхён не спешит открывать дверь — идиотская охранная система начинает визжать, если дёрнуть за ручку слишком рано. Приходится ждать пару секунд, на протяжении которых Ким горько усмехается от накрывшего его осознания. Он так часто ездил в этой машине, что знает даже такие мелочи вроде особенностей сигнализации. Он поднимает глаза на Чонгука и рассматривает его покрасневшие от холода щёки и кончик носа над припорошенной крышей авто. — Так что священник пидор, подставил всю семью, — резюмирует Чонгук. — Ты же не слушал, да? Уголки губ робко взлетают вверх впервые по собственному желанию, застав их обоих врасплох. Ощущения непривычные и явно не продиктованные мозгом, который у Кима занят совсем другим, заставляют его нахмуриться и быстро залезть в машину. Он, опережая водителя, знакомым движением заводит мотор с кнопки и включает печку. Чонгук садится в салон, когда мотор окончательно прогрелся, а внутри установилась температура в целых двадцать восемь градусов.

***

Тэхён не старается, когда с показательным безразличием вмешивает муку в молоко с заранее растопленным маслом. Он даже не удосужился её просеять, просто отмерив нужное количество и смешав его с на глаз брошенным из пакетика разрыхлителем. Время, когда он до грамма вымерял пропорции, колесил по городу в поисках только самых лучших ингредиентов и с неприсущей ему скрупулёзностью следовал подробным рецептам, прошло. Если не усердствовать, получать негативные и разочарованные отзывы будет легче. Он ведь не прилагал даже усилий, чтобы кого-то впечатлить, так что исход вполне ожидаемый, и нечего корчить лица. Другое дело, когда ты всю душу вкладываешь в проклятую выпечку, тратишь деньги и собственные нервы на три пробных партии перед заветным ужином, а тебе говорят: «Тесто суховато, начинки можно было бы и побольше, а с сахаром ты переборщил». — О, кашеварите, — с улыбкой проходит на кухню Юнги и присоединяется к Намджуну, уже облюбовавшему место за столом. — Только Тэхён. — Да уж, тебя к кухне лучше не подпускать, — фыркает Мин, поглядывая на замершего спиной к ним Тэхёна. Когда венчик слишком легко проходит сквозь тесто и ладонь Тэхёна срывается, грозясь разлить всё содержимое на пол, он лишь разочарованно прикрывает глаза. Одно неосторожное движение, и он был бы избавлен от необходимости унижаться ещё и под чьими-то оценивающими взглядами. Он и так успокаивает бешено колотившееся ещё час назад сердце, которое забилось от одного только осознания, что его утреннюю готовку прервут неожиданные гости. Самая худшая часть заключалось в том, что готовить тесто для булочек он начал в одиночестве и потому даже не переодел спальную футболку и штаны на что-то более приличное. Когда пришёл Намджун, ему оставалось лишь сгорать от стыда и открыть форточку пошире, чтобы холодом прогнать растекавшийся по щекам и шее румянец. У него трясутся руки и потеют ладони, пока он раскатывает поднявшееся тесто так, что скалка периодически выскальзывает, прокатываясь по инерции вперёд по столешнице, усыпанной мукой. Сердце колотится от волнения, как бешеное, пока он сыпет на тесто начинку из корицы и сахара, смазывает маслом и закручивает в рулетик. За его спиной всё ещё неспешно переговариваются Юнги с Намджуном, но Тэхён не вникает в их разговор, который скорее напоминает белый шум на фоне его собственных нервных мыслей. Он небрежно, не задумываясь о расстоянии, буквально спихивает нарезанные будущие булочки на противень и спешно запихивает в разогретую духовку. — Мы уберём тут всё, Тэ, не переживай, — кивает ему Юнги, стоит Киму лишь вполоборота к ним повернуться. Тэхён заставляет себя кивнуть в ответ, сжимая кулаки, который так и тянутся к захламлённой столешнице в муке и заваленной грязной посудой раковине. Грудь всё ещё неприятно сдавливает всякий раз, когда кто-то позволяет ему бросить посуду, оставить еду на тарелке или не допивать чай. Юнги не заботит, что Ким не застелил постель утром, оставил на балконе чашку, не убрал бельё со стула перед сном, хоть Тэхён всё ещё с трудом игнорирует подобное. — Я, наверное… — О, всем привет! Чонгук влетает на кухню буквально, путаясь в ногах и едва успевая ухватиться за кухонную тумбу. Его рука хватается за край совсем рядом с Тэхёном, который придерживался за него же, пребывая в некотором замешательстве от внезапного появления. Чон улыбается ему с румяными щеками и взлохмаченными от ветра волосами — пусть зима отступила, но весна слишком уж лениво и медлительно вступает в свои права в этом году. Оттепель затягивается, но подаёт первые признаки своего приближения в виде затянувшихся солнечных полудней, когда надетый утром по привычке шарф скорее прячется в сумку, прочь с шеи. — Привет, Тэхён, — чуть тише и, кажется, нежнее говорит ему Чонгук и тянется к пакету в руке, принимаясь выкладывать содержимое на ту самую тумбу. — Привет, — почти на автомате шепотом отвечает Ким, заслужив тем самым сияющий взгляд. — Я тут притащил кое-чего, но у вас, вижу, и так готовка полным ходом. Тэхён оглядывается, подмечая, что Юнги всё-таки принялся за уборку грязного, пока Намджун следит за варившимся на плите рамёном. Он забавно шарахается от столпа пара, когда приоткрывает крышку, и едва не роняет её на пол, но Юнги ловко перехватывает его руки с громким недовольным криком. Так непривычно шумно, отчего Тэхёну хочется поскорее скрыться, позволить этим булочкам сгореть и избавиться от позора, стоя посреди заполненной людьми кухни в глупой растянутой футболке с пятнами краски для волос и, возможно, пасты. Он почти уходит, но Чонгук, как всегда, не даёт ему выскользнуть незамеченным. — Так, это надо в холодильник, — всё ещё задумчиво разглядывая продукты, он протягивает Тэхёну пакет с их остатками, после чего поднимает на Тэхёна взгляд. — Ох, ты так мило выглядишь. — Чего? — вырывается бесконтрольно неподдельное удивление. Мило? — Говорю, футболка забавная, не видел тебя в чём-то… подобном раньше, — улыбается так, будто это ерунда, и возвращается к разбору выложенных на столешницу снэков. — О, Хосок сказал, что задержится! Что-то с тачкой. И все погружаются в какую-то деятельность: убираются, готовят, раскладывают по полкам, готовят тарелки и приборы, загружают что-то в посудомоечную машину и как заведённые бегают из комнаты в комнату. Тэхён же просто стоит посреди этого хаоса с пакетом чего-то крайне сильно нуждающегося в пониженной температуре и понимает приглушённо, что всем всё равно на то, как он одет дома. Впервые так ясно его, словно обухом по голове, ударяет осознание того, что не все должны выглядеть идеально, не всегда нужно думать о своём внешнем виде и нельзя стыдить за него другого человека, тем более, если он находится дома. В голову просятся воспоминания о том, что его предыдущее жилище было похоже на музей — тяжёлые портьеры, дорогой паркет, мебель с обивкой в стиле ампир, даже картины, которые украшали старомодные обои в вертикальную полоску. Просыпаясь, Тэхён первым делом подбирал достойную одежду, потому что выйти из спальни и окунуться во всю эту атмосферу лоска в майке и спортивных штанах казалось ему кощунством. Он всегда одевался и умывался, прежде чем банально заговорить с ним утром. Сейчас же он частенько видел неумытого Юнги с гнездом на голове, который раскорячился на стуле с какой-то барахолки и завтракал остатками заказанной пиццы, параллельно покуривая прямо в помещении. Или того же Чонгука, который после редких ночёвок щеголяет по дому в разношёрстном образе из вещей своего старшего, которые тот хотел выбросить, да Чон его опередил. Он не испытывает ничего, никакого отвращения или разочарования, глядя на них. Только лёгкую зависть, потому что сам к такому безразличию ещё долго не сможет прийти. Его не воспитывали таким образом, просто привили подобную привычку, когда он находился в самом уязвимом состоянии. Когда он был влюблён. — Я хочу попробовать булочки, ну же, — Хосок ёрзает на диване несдержанно и тянет руки к подносу, на котором Тэхён, опять же, не старался ни капельки разложить политые глазурью булочки с корицей. — Они не очень… — мямлит Ким, одёргивая рукава толстовки — он всё же переоделся в подобающую для дома, но более расслабленную одежду. — Брось, я уже вижу, что они супер, — хмурится Юнги, раскладывая ещё тёплую выпечку по тарелкам. — У тебя столько опыта, не думаю, что с таким вообще может получится не очень. — Ты ещё и готовишь? Это… — удивляется Намджун, первым кусая булочку, и тут же замолкает, переставая жевать. Тэхён чувствует физически, как сердце покидает грудную клетку и падает куда-то далеко-далеко вниз, где начинает истерически колотиться. Он сжимает пальцами ткань домашних брюк и резко опускает голову так низко, как это позволяет положение. Уже знакомое ему чувство иррационального стыда накрывает его и не даёт сделать даже вдоха, словно высокая волна на прибое. — Я не, — голос срывается, — старался особо, поэтому вышло так… — Боже мой, Тэхён! — вдруг охает Хосок. — Это самое вкусное, что я ел в своей жизни! Клянусь, у меня гастрономический оргазм, подайте салфетку. — Чёрт, Хосок, какого… — хмурятся одновременно Юнги и Чонгук. — И это ты не старался? — хлопает глазами Намджун и кивает на Хосока. — Боюсь представить, что будет с нашим чувствительным другом, если ты постараешься. — Лучше скажите правду, — вдруг хмурится Тэхён и поднимает голову. — Не стоит льстить просто, чтобы понравиться. — Как мне тебе поклясться? — подаётся вперёд Хосок. — Я готов на крови, могу мамой, но она, кхм, уже не на балансе. Ну а так я не вру людям, — говорит он с какой-то гордостью, не хватает только вздёрнуть подбородок. Тэхён ему почему-то верит. Оглядывает увлечённо жующих людей беглым стыдливым взглядом и невольно сравнивает с тем, как его же блюда не ели, а скорее инспектировали — разрезали, чтобы посмотреть степень готовности, обязательно ковырялись с ножом и вилкой, обязательно указывали на недостатки, и лишь потом, встав из-за стола, снисходительно благодарили за вкусный завтрак, обед или ужин. То, с какой скоростью и неразборчивостью едят они, говорит Тэхёну лишь о том, что на этот раз у него правда получилось неплохо. — Простите, я просто не очень хорошо готовлю, поэтому и подумал, что вы специально хвалите. — Кто же убедил тебя в этом? — не сдерживается Юнги, и его тяжёлый взгляд заставляет тяжело вздохнуть. Он задумчиво смотрит в ответ, но голову не опускает и взгляд не отводит, потому что в этом нет его вины и ему нечего стыдиться. Чонгук по правую руку от него оживляется и непонимающе смотрит за их гляделками, но Тэхён тему не продолжает, поднимаясь со своего места. Он желает приятного аппетита и под удивлённые взгляды ретируется в комнату, которую занял, с трудом оставив полюбившийся диван. Там ему комфортно. Он плюхается на впервые незастеленную постель и помимо зудящего под кожей желания всё прибрать внезапно ощущает тонкий аромат кондиционера, мягкость помятых с ночи простыни и наволочки. В комнату сквозь пыльные окна просачиваются вялые лучики зимнего солнца, полосуя белое постельное бельё бледно-жёлтым, а в приоткрытую форточку залетает морозный полуденный воздух, приглушённые звуки соседней оживлённой улицы и воркавание голубей. Тэхён прикрывает глаза и позволяет себе расслабиться на мгновение посреди всего этого хаоса, лёжа с долгожданной улыбкой на остывшей постели прямо в несвежей спальной одежде, которую не менял с самого утра, с неумытым лицом слушая шум кипящей где-то далеко жизни и редкие взрывы хохота из гостиной. Умиротворение. Он с распростёртыми объятиями принимает его, как заплутавшего где-то странника, что слишком долго добирался до дома, где его всё ещё с нетерпением ждут. Он умеет, блять, вкусно готовить. И он имеет право выглядеть и вести себя так, как ему вздумается. И он ни за что на свете не позволит кому-то задеть его за живое в минуты уязвимости, потому что слабых мест отныне у него не будет. Тэхён поворачивает голову вправо и ловит свой же взгляд в высоком зеркале, что стоит напротив. Ему в ответ смотрит не тот глупый мальчик, которым воспользовались и который дал собой воспользоваться. Тот ребёнок слепо верил в то, что любовь изменит любого, что он сможет изменить любого. Что своей заботой излечит, залатает чужие раны и сгладит все углы. Они же любили друг друга, верно? Пиздёж. Разве что он правда помогал, только не своей любовью, утренним сексом и завтраками в постель. А тем, что не давал сдачи, потому что «ничего, мы проработаем это». Жертва в виде влюблённого по уши мальчишки, готового на всё, профессора лишь забавляла, позволяла выпустить пар и отыграться за все полученные на работе негативные эмоции. Тэхён упустил момент, когда начал бояться поднимать глаза, но довольно быстро опомнился и сбежал, правда, не без потерь. В тот вечер, отчислившийся со второго курса Ким Тэхён дал отпор не только своей первой любви, но и своим собственным страхам и слабостям.

***

— Что здесь происходит? Тэхён поднимает голову от чемодана, в который битый час старался запихнуть весь миллион комплектов домашней одежды, после чего понял, что она ему уже и не нужна, по сути. Гостиная действительно напоминает собой последствия бомбёжки или ограбления со взломом, поэтому он не удивляется реакции замершего на пороге Чонгука. Тот в своём излюбленном бомбере, потому что весна выдалась невероятно тёплой в этом году, и с привычно болтающимся на плече рюкзаком. — Ох, прости, сможешь пройти? — Да, только объясни мне… А Юнги где? — Дуется на кухне, — усмехается Тэхён, пристально разглядывая две абсолютно одинаковые чёрные толстовки. — Какую лучше взять, а какую — оставить? Чонгук, склонив голову набок, пару секунд думает, после чего указывает на ту, что левее. — Тёмно-серую. Вы переезжаете? — Тёмно-серую? — Тэхён хмурится, всматриваясь в вещь под естественным светом. — Я думал она чёрная. — Тэхён? — вскидывает бровь Чон, привлекая внимание. — Да? А, да, я переезжаю, — он складывает толстовку максимально компактно и с молитвами пихает в наполовину застёгнутый чемодан, который так и норовит треснуть в любую секунду. — Ты? — Ну, да, — собачка заедает, но Тэхён не сдаётся и сильнее наседает сверху. — У меня осталось много вещей, если тебе что-то нужно… — Я к Юнги, — бормочет Чон и швыряет рюкзак куда-то рядом с коробками и мешками, собранными и упакованными для грузчиков. — Стой, он не в духе, правда. Но Чонгук уже исчезает в кухне, оставляя озадаченного Кима бороться с чемоданом в одиночку. Грузчики приезжают быстро, когда все вещи уже упакованы, а Юнги всё ещё разговаривает о чём-то с Чонгуком на повышенных тонах. Тэхён не встревает, и дружелюбно указывает подоспевшим мужчинам на аккуратно сформированную горку из вещей. Пока двое потихоньку начинают таскать коробки, главный подходит к Тэхёну: — Вы поедете с нами? — Нет-нет, за вами сразу же. Меня отвезут. — Хорошо, тогда будем ждать вас уже на месте. Они прощаются, и Ким впопыхах напяливает обувь и куртку, вваливаясь на кухню без приглашения. Юнги курит в открытую форточку, игнорируя присутствие младшего, когда как Чонгук моментально к нему подлетает. — Там вещи увозят. Юнги, ты же… — Блять, да отвезу я тебя, — бормочет он, наблюдая из окна, как крепкие парни носят тэхёновы пожитки. — Не передумал? — Ты же знаешь, — улыбается Ким, и впервые ему легко. Они не прощаются и не расстаются навечно. Тэхён по-прежнему будет звонить, писать, даже попытается приезжать на выходные. Он хочет новой жизни, нового этапа без оглядки на всё то, что было в прошлом. Тэхён в этой квартире излечился, но поправившиеся же не могут оставаться в больнице вечно. — Тэхён… — Не нужно, Чонгук, я уже всё решил, — Тэхён смотрит на младшего необычно для себя самого нежно, разглядывая складку между его бровей и плотно поджатые пухлые губы. — Нет, я… Юнги сказал, что ты устроился на полноценную работу? В офис? — теперь настаёт очередь Тэхёна непонимающе хмуриться, но Чонгук вдруг ему улыбается: — Я очень рад за тебя. Это правда здорово, такой большой шаг. Я уверен, что ты быстро втянешься и адаптируешься. — Не совсем офис, — хмыкает Тэхён. — Я буду репетитором в частной школе, на полставки. — Правда? — охает Чон. — Ты прав, твоими знаниями просто грех не делиться. Господи, да когда же ты запомнишь уже это элементарное правило! Только идиот будет снова и снова делать здесь ошибки. — Спасибо, — легко выдыхает Тэхён, отпуская вместе с воздухом всё это брошенное в его сторону дерьмо.— И она, ну… — Тэхён смотрит на взъерошенного и такого взволнованного Чонгука, и только сейчас осознаёт, что даже не подумал о нём ни на секунду. Юнги докуривает и кивает, направляясь в коридор за ключами. Пора ехать. — Она, что? — Она в Тэгу, — выдаёт он чуть тише. — Я возвращаюсь в семейный дом. Чонгук никак не реагирует, только словно в замедленной съёмке хлопает глазами и приоткрывает рот, чтобы что-то сказать. Но не говорит ничего, потому что Тэхён его прерывает своим потоком никому не нужных оправданий. — Моя сестра, мы плохо с ней общались, уезжает в Штаты, а за домом некому присмотреть. Вот я и подумал, что будет неплохо начать что-то в родном городе. Тем более предложений там больше, даже для меня с неоконченным высшим. Им хватило моего сертификата с курсов, которые я прошёл за это время, так что… — Навсегда? — хрипит Чонгук. — Ты… — Не знаю, не думал ещё, — Тэхён сам не знает, почему шепчет. Слова даются ему с трудом, а всего изнутри сжирает заживо чувство вины. Он не думал о Чонгуке, пока говорил с сестрой. Пока взвешивал свою затею, пока искал билеты. Пока проходил собеседование онлайн. Пока бронировал перевозку вещей, что пылятся последний год у Юнги в кладовке. Ни на мгновение существование Чонгука не виделось ему преградой, потому что всё, что он перед собой видел — новое начало для себя, способ начать с нуля без всяких напоминаний о прошлом. — Понимаешь, я… Чонгук смотрит на него, глаз не отводит, словно спрашивая, почему? Ему не нужно озвучивать, Тэхён и сам понимает, что облажался. Он Чонгука не любит. Бабочки в животе от его присутствия не появляются, лезть на стены не хочется, даже мысли о нём не занимают всё его свободное время. Его не хочется поцеловать — Тэхёну никого не хочется теперь даже пальцем трогать, он теперь за свои личные границы держится. Однако ему не плевать на Чонгука. Больше нет. — Всё так спонтанно получилось, вон даже Юнги всё ещё дуется. — Нет, что ты! — фальшивая улыбка, и пустое, озадаченное выражение лица меняется на излишне доброжелательное. — Я просто в шоке немного, это и правда… спонтанно. Думал ты хотя бы заранее скажешь. — Я собирался, — Тэхён бьёт себя по лбу мысленно, потому что собирался? Нет, собирал он только свои вещи. — Я бы позвонил. Чонгук вздыхает слишком продолжительно и опускает руки, которые безвольно висят вдоль тела, отражая будто бы всё его состояние. И Тэхёну впервые больно смотреть на него такого. — Да, позвони, как доберётесь. — Хорошо, — также шёпотом, потому что стыдно. Когда он делает шаг назад, аккуратно положив свою больше не нужную связку ключей на стол, Чонгук его зовёт. Зовёт по имени так, как никогда раньше не звал, отчего Тэхён всем телом вздрагивает, прирастая к полу. Он не оборачивается, потому что знает, что не сможет. Не вынесет. — Можешь пообещать мне кое-что? — Д-да, конечно. — Ты же не вернёшься туда? К нему? Сердце пропускает удар, и он всё жё поворачивается, чтобы столкнуться с умоляющим взглядом тёмно-карих глаз. — Как ты… — Догадался, прости. Мне жаль, что я угадал. Лучше бы я ошибся. — Тебе Юнги рассказал? — Нет, никто, — качает головой Чонгук. — Только меня вини, если тебе будет проще. И пообещай. — Я не к нему еду, — сипло выходит, но уверенно, потому что правда. — От него, скорее. — Хорошо, я тебе верю, — и улыбается. Так искренне, хоть сквозь очевидную боль, и у Тэхёна сердце от этого почему-то надвое разрывается. Юнги сигналит снаружи, заставляя Тэхёна чуть дёрнуться и, последний раз кивнув Чонгуку, спешно направиться прочь из квартиры. Пока за окном сменяются пейзажи, мелькают высотки вперемешку со старенькими общежитиями и маленькими укромными магазинчиками, Тэхён вспоминает, что у Чонгука сегодня был последний зачёт. Он зубрил до одури, потому что даже забывал писать ему традиционное «доброе утро, Тэхён» с разнообразными смайликами под настроение. Раз он так примчался, то наверное сдал на отлично. Хотел отпраздновать.