another love

I hold you so proudly Traumas they surround me I just wish you loved me back

— Учитель Ким! Учитель Ким! Тэхён приспускает солнечные очки с переносицы и оглядывается на уютный, усаженный гортензиями внутренний дворик школы. Его шестой класс начальной школы оккупировал уголок ближе к забору, где ещё зелёные кроны деревьев создают приятную тень. Девочки играли в классики, пока мальчики, очевидно, решили устроить диверсию. — Может завтра на экскурсию? — Джено подбегает к нему первым, вовремя останавливаясь прямо перед учителем. — Good afternoon to you, too, — с улыбкой журит его Тэхён. — А, ой, до… good afternoon, sorry, — мальчик спешно кланяется, и вскоре весь двор наполняет гул разношёрстных пожеланий доброго дня на английском. Тэхён смеётся, потрепав Джено по макушке. — That's better. А по поводу экскурсии вам надо говорить с директором Чон, она этим заведует. — Она сказала, что завтра не экскурсионный день. А вы нам обещали! В последний раз! — дуется Минчжэ, настоящая разбойница, которая фору любому парнишке даст. — Я надеялся, что нам дадут согласие, но не обещал. — Обещали! — Нет. — Точно обещали, у нас есть свидетели! — Ваши показания всё равно не объективны, и никто к ним не прислушается. Вы в сговоре. Дети ещё сильнее распаляются, принимаясь в пять голосов качать свои права, но Тэхён лишь спокойно поглядывает на них, слегка морщась от солнца. Он успел к ним привыкнуть, чёрт. — Вы не можете так говорить, учитель Ким, — улыбается Минчжэ. — Поговорю с вами, когда осилите пассивный залог, — подмигивает Тэхён. — А мы всё выучили! — Всё? — он наигранно приставляет к подбородку кулак и хмурится. — Переведите мне фразу: «Этот дом был построен вчера». — This house was builded yesterday, — гордо выступает вперёд Джено. — И неправильные глаголы… — бормочет про себя Тэхён, мысленно напоминая устроить по ним занятие. Хотя бы по пять в неделю стоит уже давать зубрить, а то они так с места не сдвинутся. А потом одёргивает себя. Больше он ничего у них не проведёт. — Неплохо, я почти поддался. — Что не так? — хмурится Бомгю. — Форма глагола. — Ох, он же неправильный! — сокрушается Джено и тут же получает подзатыльник от Минчжэ. — А говорил, что понял, — бурчит она. — Ладно, засчитаю, но попрошу устроить вам тест. Коллективный недовольный стон заглушает даже крики других игравших на перерыве учеников. Тэхён поправляет очки и прикусывает изнутри щёку. Отчего-то сердце сжимается за рёбрами слишком болезненно. — Давайте ещё. — Нет, вы ещё куда-нибудь себя закопаете. — Ну учитель Ким! Мы хотим на экскурсию. Вы же сможете на последок с нами съездить в парк Апсан? Тэхён вздыхает, проверяя телефон, и смотрит на Джено, который пытается разжалобить его мордашкой кота из Шрэка. Изначально он хотел работать с детьми помладше, потому что их программа казалась Тэхёну более подъемной для его уровня. Он даже расстроился, получив выпускной класс средней школы, хотя быстро поменял своё мнение. Малыши, у которых он заменял пару уроков из-за болезни преподавателя, умудрились вызвать у него нервный тик на весь последующий месяц. — Я сделаю всё, что в моих силах. Но вы же знаете, что на выходных нам встретиться нельзя, а план экскурсионных дней расписан уже на весь учебный год. В понедельник меня уже не будет в Тэгу. — Но вы же так нравитесь директору Чон, она вас послушает! — улыбается Юна, ради которой Тэхён честно готов хоть в пропасть шагнуть. Она лучший ребёнок. — Боюсь, её любовь не настолько сильна, чтобы нарушить её же график. Тэхёна спасает звонок, оповещающий детей о конце перемены. Все группами плетутся обратно в здание, и его первый класс замыкает процессию во главе с поникшим Джено. — Have a nice day, guys! — кричит он им вслед, получая в ответ вялые: «Thank you, you too». — Спасибо вам за всё, учитель Ким, — тихо, с робкой улыбкой, Юна обнимает его, утыкаясь лицом в живот, и Тэхён ломается окончательно. Девочка с блестящими глазами отстраняется и хитро произносит: — Только слишком сильно по нам не скучайте. Тэхён смеётся и надевает очки обратно, решив всё же проследить, как эти оболтусы с Юной в качестве замыкающей зайдут в школу. Они все оборачиваются на крыльце и весело машут ему ладошками. Ему не нравилась работа, как бы странно это ни звучало, но со временем стало лучше. Он не полюбил детей, но со временем научился видеть и в них приятных (временами) и интересных собеседников. Найти с ними общий язык было сложно, но ему повезло, что все они, современное поколение, уже понимали, как важен иностранный язык для жизни. Им было интересно, Тэхён сумел их заинтересовать, и с переменным успехом пресекал их нахлебничество. В целом, он думает, что справляется неплохо. Вопреки всему, его класс стал первым по оценкам за прошлый семестр, а Юна даже вошла в десятку лучших учеников всей школы. Он часто одёргивал себя за такие мысли, потому что что-то кому-то давно исчезнувшему доказывать было бы полной глупостью. Его путь и его карьера вовсе не результат стремления продемонстрировать «как лучше», и её целью не является месть или насмешка. Тэхён, если честно, сам не знает, почему согласился работать учителем, имея столь неприятный опыт общения с представителями данной профессии. Может, он всё-таки врал. Ему хотелось показать, что можно быть лучше в равных условиях. Что не обязательно срываться на людях, которых учишь, которые тянутся к тебе, просто потому, что в детстве тебя недолюбили и недотешили твоё самолюбие. Возвращаясь домой пешком, Тэхён сегодня не стал включать музыку. До поезда было ещё часа четыре, которые он решает посвятить себе — ключи от родительского дома ещё вчера были переданы риэлтору со всеми документами. Он шагает по улицам, тщетно пытаясь вспомнить какие-то моменты из детства, но ничего особенно яркого в памяти не всплывает. Их семья жила в городе будто отшельниками — друзей было мало, с соседями более-менее общалась только мама, но после её смерти их уютный коттедж окутала безмолвная пелена. Тэхён до сих пор ассоциирует ту звенящую в барабанных перепонках, гробовую тишину со своим детством. Они в ней купались, ныряли с головой и упивались молчанием за обеденным столом, после чего каждый расходился по своим комнатам. Её нарушал лишь шум воды, когда кто-то принимал душ, или тихие звуки работающей техники. Даже телевизора у них не было. Наверное, поэтому Тэхён так бросился с разбегу во всё, что ему уготовил Сеул. Он не пропускал вечеринок, заимел тысячу знакомых и позволил себе влюбиться. Ослабленный навалившимися впечатлениями юношеский организм принял порцию дофамина с распростёртыми объятиями, вскоре утопая в окситоцине и захлёбываясь в эндорфине. Гормоны слепили его, подменяя понятия и картинку перед влюблённым глазами. Первое признание. Насмешка в лицо. Долгие мольбы и унижения, казалось бы, ради благой цели. Снисходительное «ну давай попробуем». Первый поцелуй. Первый секс. Совместная жизнь. Упрёки. Насмешки. Издёвки. Его пристыжали глупостью, наивностью, даже любовью, которую на глазах топтали. Все силы молодого, готового на всё человека в одночасье покинули его с первым ударом. Рассечённую щёку ещё долго жгли стекающие солёные слёзы, а охрипшее от рыданий горло саднило только сильнее с каждым рваным вдохом. В тот день пелена спала, и Тэхён ужаснулся открывшейся перед глазами картиной. Сейчас он понимает, что считать себя жертвой не вправе. Он с шумом и угрозами сбежал сразу же после. Собрал все свои вещи, даже украл всю чужую наличку из ящика стола в кабинете «за моральный ущерб», после чего сразу же улетел прочь из страны. Тэхён далеко не жертва в классическом понимании, потому что терпеть побои не стал бы точно, однако сильнее всего его ломало не это. Его по сердцу резала чужая насмешливая улыбка. И он теперь, глядя в лицо любви, видел лишь её — пренебрежительную, унизительную, жёсткую. Он не рвался остановить, не уговаривал остаться, блять, он даже за наличку ему не предъявил. Он только сказал: «Так и знал, что тебя надолго не хватит». Как про ебучую игрушку, которая наскучила и которую пришлось доломать, чтобы родители купили новую. Он оправлялся не от удара, а от каждодневных: «Какая же ты бездарность», «Можно и лучше», «Оденься прилично», «Бери глубже», «Заткнись». Весь год он учился заново жить, вспоминая, словно оправившийся от комы больной, как делать шаги, как держать спину, как улыбаться, разговаривать и смеяться. Тэхён пытался оживить в себе то, что исчерпал до дна ради любви к тому, кто был её не достоин. Он бросил все свои силы на попытки исправить, сделать их отношения лучше, но взамен оказался использованным до состояния непригодности. Ему нечего было больше давать, а он продолжал требовать, потому что только это и умел. Тэхён проходит в дом, втягивая знакомый аромат, который после сестры и его самого уже практически выветрился. Вместе с ним, кажется, уйдут последние воспоминания Тэхёна о своей семье. Собирая вещи, он случайно натыкается на тёмно-серую толстовку, которую посоветовал ему взять с собой Чонгук так давно. Он невольно гладит ткань и улыбается, вспоминая их первое знакомство. Чужая напористость поначалу вызывала негодование и раздражение, тщательно скрываемое безразличием. Потому что равнодушие хуже всего, даже ненависти. Этот сгусток энергии, улыбок с морщинками возле глаз и у носа открыл Тэхёну дивный новый мир, который пугал своей неизвестностью. Чего стоили внезапные подарки, пусть и по мелочи, цветы, «пойдём в кино, хён» и «я тебя отвезу». Каждую их встречу Тэхёна, словно из ушата ледяной водой с головы до ног, окатывали тихие комплименты, странные долгие взгляды и сияющая в глазах упёртость. Да, именно она. Для простой настойчивости он был слишком груб, так что упёртость идеально подходила. Тэхёну интересно, каким он стал сейчас. Возмужал, наверное, может, даже поумнел. Почему-то именно с мыслями о Чонгуке Тэхён садится в поезд до Сеула.

***

Он видит их на банкете после скромной научной конференции, куда его, в общем-то, заставила приехать госпожа Чон. Он планировал найти здесь работу и встретиться с парой директоров школ, где в последствии сможет продолжить карьеру. А нашёл их. Тэхён чувствует, как бешено колотится сердце и начинают потеть ладони, когда он выцепляет сначала его фигуру среди организаторов. Всё тот же идеально отглаженный костюм, уложенные на правый бок редкие волосы и блестящий, слегка маниакальный взгляд при оживлённой беседе. Тэхён отстранённо подмечает, что тот постарел, в его внешности он не видит того зрелого шарма, который сыграл с ним злую шутку в юном возрасте. Он видит его морщины, на лбу и у глаз. Их глубокие борозды не скрывает уже лёгкая пудра, которой он явно всё ещё пользуется. Тэхён крепче сжимает пальцы в кулак и старается выровнять дыхание. Он усмехается, ведь весь прогресс за последнее время крахом валится, словно ветхая деревянная постройка. Тэхён смотрит на обломки как на предателя и видит в них своё же лицо. От чего убегал, к тому и приехал? Нет, вроде бы нет. Тихие разговоры вокруг будто сливаются в одно монотонное бормотание. Профессор отрывается на секунду от своей компании, постукивает пальцами по бокалу с шампанским — в такую-то рань — и внезапно переводит взгляд прямо на Тэхёна. Его мир схлопывается до этого самого мгновения, а ноги приростают к полу. Злится ли он? О, да. Ненавидит? Возможно. Страшно? Наверное, больше нет. Тэхён чувствует себя тем самым оленем, пойманным в свете фар. Кажется, последнее, что он увидит в своей жизни — два жёлтых фонаря на надвигающемся на него монстре. Но профессор лишь криво улыбается и салютует бокалом. И это злит ещё сильнее. Тэхён хотел бы, чтобы он пристыженно отвёл взгляд в ту же секунду, чтобы улыбка, словно воск от долго горевшей свечи, стекла вниз по его губам и подбородку и украсила пол безвкусными горькими каплями. Тэхён хотел бы лицезреть его смятение, может, даже страх или хоть что-то, выдавшее бы его удивление. Но нет. Профессор что-то говорит обступившей его небольшой группе и кивает в сторону Тэхёна, который моментально отворачивается, мечтая исчезнуть в ту же секунду, провалившись под землю. Тогда-то он и замечает Чонгука. Тот стоит у колонны в классическом простом костюме и печатает что-то в телефоне, сосредоточенно сдвинув брови к переносице. Тэхён сначала не верит глазам — что бы Чонгуку здесь делать? Может, у него на нервной почве уже начались банальные галлюцинации? Но потом он видит на шее у парня бэйджик с надписью «пресса» и вспоминает, что тот на журналиста учился. Видимо, закончил и устроился. Их разделяют несколько метров, половина зала, испещрённого скромными группками тут и там, и это расстояние — ерунда по сравнению с теми километрами, что разделяли их последний год. За редкими сообщениями и одним неловким поздравлением с днем рождения Тэхён не успел заметить, что всё с этим расстоянием изменилось. Застывшая словно в формалине копия Чонгука, который с улыбкой, который теплый и тянущийся навстречу пусть хоть бездне, каковой был Тэхён, с кривоватой ухмылкой, в дымке растворилась. Открыла вид на то, что за помехами связи между двумя городами и тишины в соцсетях, было от Тэхёна скрыто, может, намеренно. Чонгук не похудел, как обычно бывает в столь драматичных моментах в фильмах или прозе. Он раздался в плечах, быть может, да и костюм, в которых раньше не был замечен, шёл ему невероятно. Тэхён знает и был готов не увидеть кардинальных перемен. Раздумывая в поезде до Сеула о парне, который внезапно и нахально пролез в голову, он другое имел в виду под «возмужал». Взрослые так тоже умеют — у них глаза потухают, синяки становятся заметнее, тускнеет цвет лица и начинаются проблемы с желудком. Хронический недосып, нарушенный режим сна и питания, приправленные кипой сожалений о прошлом и безвозвратно канувших там же моментов асболютной свободы и счастья, отражаются на лице этакой стигмой, мол, возмужал. Только по-взрослому. Было глупо полагать, что Чонгука подобное обойдёт. Тэхён чувствует себя, отчего-то, виновником всех его бед и делает множество необоснованных и поспешных выводов, связывающих первопричину такого состояния парня и собственные поступки годичной давности. Если проще — Тэхёну стыдно. Если поначалу он был рад знакомому лицу, надеясь подсознательно сбежать к нему от профессора, то сейчас замирает прямо посреди оживлённого зала и совершенно не знает, куда себя деть. — Тэхён-ши? — раздаётся за спиной, и Тэхён с трудом заставляет дрожь отступить. Он в порядке, верно? Он переступил это. Он справился. — Да? К нему подходит вся небольшая свита профессора, которая состоит далеко не из преподавателей, судя по их одежде и виду. Он оказывается отрезанным от возможного пути отступления и смиренно улыбается незнакомцам, слегка кланяясь. — Профессор Хан упоминул вас в разговоре, господин Ким, — улыбается единственная женщина в этой компании. — Он нас заинтриговал. — Ох, правда? — слабо улыбается Тэхён. — Чем же? — Я рекомендовал вас, Тэхён-ши, в качестве преподавателя в школу к госпоже Со, — вступает профессор, и Ким не выдерживает, изумлённо уставившись в это до боли знакомое лицо. Рекомендовал? Профессор пускается в хвалебные проповеди, называет школу, где Тэхён преподавал в Тэгу и передаёт столь же лестные рекомендации от директрисы Чон. Заливается соловьём и искренне улыбается, но на самого Кима не смотрит и сжимает бокал в руке явно сильнее необходимого. Тэхён больше не слышит его едкий шёпот в своей голове, дающий хлёсткие пощёчины всякий раз, когда он пытался вынырнуть из омута ненависти к себе и убеждённости в собственной бездарности. Теперь Тэхёна подобное лицемерие злит. Он думает, Тэхён всё забыл? Неужели они по субботам теперь будут ездить на бильярд и обсуждать перпективы изучения школьниками английского? Бред. Профессор накрывает его плечо ладонью, горячей и обжигающей, которую Тэхён тут же плавно сбрасывает, замаскировав движение под внезапную необходимость поправить волосы. Чувствует его насмешливый взгляд, чувствует как закипает под кожей кровь, как бурлит в венах от этого снисхождения и подачки с барского плеча. — Благодарю, госпожа Со, — Тэхён кланяется ей, исключительно ей, и продолжает: — Если вам всё ещё будет интересно, можем договориться о собеседовании на завтра? — Безусловно, — улыбается она. — Я не так давно в Сеуле, и естественно больше доверяюсь рекомендациям знакомых. Хотя мы с профессором Ханом едва ли видимся. — Бросьте, вы не меньше заняты, чем я, — улыбается профессор, и Тэхёна тошнит от этой обворожительной улыбки, на которую попался тогда, словно несмышлёная рыбка на крючок заядлого рыбака. — У вас есть визитка, Тэхён-ши? — она, кажется, полностью переключила внимание на Кима и даже слегка отвела его в сторону. — Если вы не против, у меня от него уже голова раскалывается… Тэхён не сдерживает смешка и послушно следует за женщиной к высокому столику с канапе и закусками. Та кажется ему невероятно приятной, выделяясь среди группы незаинтересованных бизнесменов, спонсоров и профессора Хана, который одним своим лицом может всё о себе поведать — для знающих, безусловно. Госпожа Со явно налегает на шампанское, но Тэхён почему-то не сомневается в том, что она умеет его пить. — Хотите рассказать что-то о вакансии? — Если вам интересно, — она опирается локтем о столик и спешно озирается, будто в поисках кого-то. — У меня ещё не большая школа, мы открывали её, можно сказать, совместно с филиалом школы госпожи Чон, вы работали у неё в Тэгу. Собственно, программы обучения схожи, но я приветствую инициативу и креативные дополнения. Мне хочется заинтересовать детей, а не принудить учить корявую тарабарщину с запада. Женщина продолжает рассказывать что-то о школе, о миссии и своих идеях, но Тэхён отчего-то никак не может собраться, выискивая среди толпы знакомый силуэт и постоянно к нему взглядом возвращаясь. Не мужчину, который заставил в себе сомневаться и теперь пытается вывернуть всё в свою пользу, а того, кто грел ему воду в кармане, чтобы он горло не застудил, кто никогда границ не рушил и лишнего слова грубого не бросил, когда по гордости топтались. Чонгук разговаривает с кем-то, держа телефон с диктофоном на вытянутой руке, и часто кивает. Улыбается. Не так, как раньше. Снова кивает и что-то говорит в ответ. Тэхён открывает в себе чувство, по которому, признать, скучал. И по Чонгуку, кажется, тоже. Кому-то может показаться, что ерунда, что такого необычного в этом «я скучал». А для Тэхёна в этих двух словах когда-то вся жизнь заключалась. Потому что скучал по-английски «to miss». Это глагол используется также для обозначения отсутствия чего-то функционально нужного у предмета. Например, «This puzzle is missing a piece». Если в мозаике нет одной детали, разве в ней есть смысл? Получается, что фразу «I miss you» можно также перевести как «У меня нет тебя», «Ты у меня отсутствуешь». Тэхён не романтик, но это открытие, которое он от скуки сделал на первом курсе, сердце всегда щемило. Потому что никогда он ещё не чувствовал в себе отсутствия другого человека, ещё никогда ему кого-то не хватало. А теперь вдруг так внезапно нахлынуло, и не отпускает. Тэхён, потерявшись в мыслях, не сразу регистрирует, как его собеседница следит за его взглядом и вдруг улыбается, принимаясь махать рукой. Элегантно, конечно, и почти очаровательно. — Боже, это же Чонгук-ши, — шепчет она Тэхёну и подзывает к себе, когда тот всё же поднимает на неё взгляд. Тэхён чувствует, как холодеют руки, и сердце резко падает куда-то вниз, словно незакрепленная кабинка лифта с пятнадцатого этажа — фатально и без шанса на спасение. Он опускает глаза, рассматривая острые носы лакированных туфель госпожи Со, но всё равно чувствует всеми фибрами, как Чонгук подходит и останавливается. — Какими судьбами здесь? — мило интересуется женщина, но быстро охает и отмахивается: — Совсем забыла, вы же в газете работаете! — Да, пишу небольшой очерк. Тэхён, заслышав его голос, поднимает голову, ожидая встретить направленный на себя взгляд. Может, он будет пристальным, может, болезненным, может, ненавидящим. Однако он ошибается — Чонгук на него не смотрит. Вовсе. — Как дела у Сыльги? Кого? — Всё хорошо, она уже идёт на поправку. — Отлично, тогда жду вас вместе в понедельник, — шутливо грозит госпожа Со, пока у Тэхёна медленно складывается в голове пазл. — Ох, кстати! Познакомьтесь, это Ким Тэхён-ши, мой будущий преподаватель по английскому. Только вернулся из Тэгу. Его рекомендовал мне мой знакомый профессор. Чонгук переводит на него взгляд и всё равно Тэхёна удивляет. Он не злится, не хмурится, он почти равнодушен. Ещё, может быть, устал, судя по опущенным уголкам глаз и явно заметным теням под ними. — Мы знакомы, — Чонгук криво улыбается, совсем не искренне, но Тэхёна удивляет, что он не скрывает. — Боже, как же тесен мир! — удивляется госпожа Со. — Как вы познакомились? — У нас общий друг, мы общались компанией до моего отъезда в Тэгу, — Тэхён не узнаёт свой хриплый голос, и тихо откашливается. — Да, примерно так, — хмыкает Чонгук и секунду действительно всматривается в лицо Тэхёна. Он ждёт в его взгляде раздражение или отвращение, но снова ничего не находит. Как же так? Он мучил Чонгука почти полгода, давил равнодушием, иногда открытой неприязнью после чего просто бросил, махнув на прощание ладошкой. Так почему же он не злится? Почему не язвит и вообще замечает присутствие Тэхёна рядом с собой? В этих мыслях он купается, захлебывается, пытается всплыть, высунуть голову и сделать вдох. Но не выходит. Пока не накрывает осознание, стирая весь хаос и окрашивая вакуум вокруг в белый. Разве Тэхён сам злился? Сам игнорировал? Кричал? Он стоял рядом с человеком, который сломал его, и ни слова не сказал. Не ушёл, не высказал всё в лицо, не облил его этим кислым шампанским за баксов двести. Так почему должен Чонгук? Глядя на бледное лицо рядом Тэхён думает: как же они оба устали от себя. От воспоминаний, что преследуют, от новых, что продолжают валиться сверху, образуя ровную насыпь. Как над могилой. — Я, наверное, пойду. Мне надо закончить работу. Тэхён кивает и криво улыбается. Ему не отвечают.

***

Проснуться ровно за десять минут до будильника. Перевернуться, откинув одеяло в сторону. Сделать зарядку. Долго гипнотизировать взглядом еду. Не притронуться к ней, залив в себя лишь чашку кофе с молоком. Надеть собранную с вечера одежду. Глянув в зеркало, потратить ещё полчаса, выбирая новую. Заскочить в магазин за обедом. Сесть в метро. Отработать день. Вернуться домой. Повторить на следующее утро. Тэхён в порядке. Тэхён справляется. Одиночество дисциплинирует, воспитывает самодостаточность и вызывает привыкание. Словно медленный механизм адаптации к постепенному саморазрушению. Или же к великому благу, кто знает? Тэхён, вот, не знает. Оттого разрывается каждую субботу от душевных метаний. Почему субботу? Это довольно просто понять, если вы одиноки. В пятницу — отдых после рабочей недели, наполненной общением и постоянной активностью, от которой остаётся лишь мышечная усталось и пустота в груди. Тогда нет сил думать о чём-то кроме проверки тестов и скором отходе ко сну. В воскресенье же мысли занимает предстоящая новая рабочая неделя. Потому суббота. Класс ему нравится, коллектив тоже неплохой, а половину недели у него вообще отведено на разработку рабочей программы и написание отчётов, поскольку уроков английского у среднего звена не так много. Всё бы ничего, если бы ни Чон Сыльги, которая каждый понедельник занимает последнюю парту и на все попытки Тэхёна достучаться отвечает молчанием. Глупо проводить параллели, но, кажется, во взаимоотношениях Чонов и Кимов без этого никак. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что Сыльги вовсе не девушка, как поначалу подумало глупое сердце, а сестра. Сестра, у которой, похоже, проблемы не только с английским — она не успевает по многим предметам, как узнал Тэхён у директриссы. — Поймите, Тэхён-ши, — говорила она тактичным шёпотом, прилично отойдя от остальных после совещания, — тут довольно сложная ситуация. Мы стараемся не давить, но со временем это становится всё сложнее. Если базовые предметы она кое-как досдаёт — всё же не глупая, — то с английским… не идёт на контакт никак. Мы на вас рассчитывали, если говорить откровенно. — Вы говорили с её родителями? — интересуется Тэхён. — Или другими родственниками? — У Сыльги в Корее остался только брат, — хмурится женщина. — Ох, так вы виделись на банкете! Чонгук-ши часто заходил к нам, но, как видите, никаких сдвигов это не дало. — А, — Тэхён слегка тушуется, — к специалисту обратиться советовали? — Она здорова, что за вздор! — отмахивается директрисса. — Все эти мозгоправы только портят детей. — Мне всё же хотелось бы поговорить с господином Чоном. — Понимаете, мы не практикуем воспитательных бесед. Только в крайних случаях. Инициатива всегда приветствуется, если исходит от родителя, но не наоборот, — госпожа Со задумывается, хмурясь. — Её брат, однако, сам часто забегает. Думаю, у вас получится пересечься. Я сразу же вас позову. Тэхён благодарно кивает и ретируется в свою обитель — личный кабинет, которого у него никогда не было. В Тэгу ему приходилось делить комнату отдыха, или учительскую, вместе со всем, исключительно женским коллективом, и не то чтобы он был против, просто это… выматывало. Здесь же у него есть собственный стол, кресло, пара стульев напротив и даже уютная софа с парой декоративных подушек. И огромное окно с видом на сад и чуть отдалённую оранжерею для занятий биологией. Тэхён, если честно, находил в этом виде умиротворение. Он возвращал его к тем одурманивающе пахнущим гортензиям и скромной улыбке Юны, что до сих пор были живы в его памяти, словно он видел и ощущал их вчера. Мыслями он всё же возвращается к Сыльги. Её нос похож на нос Чонгука — слегка крупный, но ровный и красивый. Губы такие же пухлые и яркие. Наверное, и улыбается она широко, по-кроличьи, не стесняясь показать зубы и морщась. Но Тэхён не знает, ведь она не улыбается. Сыльги всегда сидит на первой парте ближе к окну, прямо у стола Тэхёна, и весь урок-знакомство молчит. Другие дети активно участвуют в мини-викторине, пытаются строить предложения по мере своих знаний, но Сыльги лишь изредка молча на него смотрит и теребит в руках карандаш. — Сыльги, не подскажешь мне три формы глагола «put»? Класс умолкает. Все взгляды небольшой группы прикованы к неразговорчивой, тихой девочке, которая поднимает на учителя большие глаза и поджимает губы. — Не бойся, ты можешь подумать, — подбадривает её Тэхён. — Никогда не стесняйтесь того, что не спешите с ответом. Важно собраться… — Я не знаю, — в итоге бормочет Сыльги и сильнее сжимает в руке розовый карандаш. — Ничего страшного. Давай подумаем, хорошо? Она упрямо качает головой и смотрит в парту. Тэхён подходит ближе. — Смотри, помнишь, что при образовании неправильных глаголов к первой форме мы не прибавляем окончания? — молчание. — То есть слово частично меняется? Однако не всегда. Вспомни исключения. По кабинету проходятся шепотки и кое-где даже смех. Тэхён задумывается: не напирает ли он слишком сильно? — Put… p-puten? Дети смеются, и Тэхён прикрывает глаза. Он их не винит — старается, по крайней мере, — потому что по его прочному убеждению именно дети самые злые существа. У них нет фильтра, нет принципов, нет банального понятия о морали и вежливости. Они — истинная сущность людей, те, кем все мы являемся до тех пор, пока не начинаем примерять маски, с которыми в итоге сростаемся. Сыльги хватает учебники со стола и выбегает в коридор. Тэхён строго отчитывает класс и выходит следом. Ведь неправильные глаголы они по программе проходили подробно в прошлом году. Сыльги обнаруживается в холле, прислонившись спиной, очевидно, к своему шкафчику. В руке у неё телефон, значит, она наверняка кому-то уже позвонила. Тэхён, присаживаясь рядом с ней прямо на пол, весь словно каменеет. — Я хотел извиниться перед тобой. Она не смотрит на него, но её коленка сильно трясётся даже в такой позе. Девочке явно нужна помощь. Они сидят в молчании, наверное, около получаса. У Тэхёна начинает болеть задница и ноги немного затекают, но он не двигается с места. — Я ненавижу английский. Незачем вам извиняться, — раздаётся вдруг тихий голос Сыльги: стыд и обида, видимо, постепенно отпустили ее из крепких тисков. — Почему, расскажешь? Девочка косится на него как-то устало и пожимает плечами. — Знаешь, мне он тоже не очень нравился поначалу, — она удивляется, но старается этого не показать. — У меня в университете был ужасный препод, хотя остальным он очень нравился. У него была такая внешность… — Он был похож на жабу? У нас с братом есть теория, что все противные люди напоминают земноводных. Тэхён смеётся, скорее, от неожиданности. — Нет, но… немного, наверное, на ящерицу? — Игуану? — со всей серьёзностью интересуется она. — Пожалуй, — пожимает плечами. — Так вот, он всем занижал оценки, постоянно говорил студентам о том, какие они глупые, унижал и ни во что не ставил. Я сто раз пожалел тогда, что поступил на переводчика и вообще взялся за языки. Тэхён модифицирует историю, ведь всё было не так совсем. Он хотел бы, чтобы было так, правда, но для Сыльги ему придётся выставить себя героем и смельчаком. — Но ты не ушёл? — Нет, — качает головой. — Потому что понял, что чье-то отношение ко мне или предмету, который мне интересен, не должно влиять на меня и мою цель. Я поступал с желанием учить английский, с ним же я и… — так откровенно врать ему не хочется. — В общем, если ты знаешь, что хочешь, к чему тебе нужно прийти, никогда не позволяй другим людям помешать тебе. Они не в силах. — Но мне даже не нравится английский, — хмурится она. — Мама с папой всегда говорили на нём, пока… не развелись, и теперь каждый раз, когда я слышу его, меня почему-то начинает тошнить. И Чонгук тоже говорит на нём, все вокруг говорят, как он важен, а я просто… Тэхён замирает, когда в её глазах начинают блестеть слёзы. Он раньше только свои видел, и то редко да с отвращением. — Сыльги, я… — Сыльги! Чонгук врывается в холл растрёпанным и немного напуганным. Глазами он быстро сканирует открывшуюсь перед собой картину и часто дышит, пылая щеками от… бега? Он, однако, быстро хмурится, когда замечает сестру, утирающую слёзы. Тэхён тут же поднимается, морщась от боли в ногах, и почему-то вскидывает руки в защитном жесте. От кого он защищается? Что такого он натворил? Почему стыдится? — Что здесь случилось? — Чонгук, ничего страшного. Мы проводили урок, Сыльги стало… я не совсем корректно себя повёл и… Девочка поднимается и дёргает Тэхёна за рукав, зачем-то перетягивая внимание. — Почему тебе так нравится английский, что ты стерпел того профессора? — Ч-что? Чонгук так же, как и он сам удивлённо смотрит на Сыльги. — Того, что похож на игуану? Тэхён смотри в её всё ещё блестящие от слёз глаза и понимает, что соврать сейчас будет самой большой ошибкой. Она доверилась ему по какой-то странной причине. Может… Тэхён не психолог, конечно, но, может, с ней говорить просто никто и не пытался? Однако он чувствует теперь необходимость открыться и ей. — Потому что это поднимает мне настроение, — выпаливает Тэхён, удивляя даже Чонгука рядом. — В Корее не так много людей знают этот язык, поэтому ощущение некой «всемогущности» ощущается приятно. С языком для тебя открывается… будто бы новый уровень с множеством всего интересного. Но в школе, когда я впервые поймал себя на мысли, что могу прочесть и понять текст, который для моих же родителей кажется абракадаброй, я… Это было непередаваемое ощущение. Она кивает, и Тэхён слабо ей улыбается, чуть подталкивая к подошедшему к ним Чонгуку. — Я скажу директрисе, что ты забрал Сыльги. Не беспокойтесь об этом. Чонгук смотрит пристально, и Тэхёна словно возвращает в тот год, когда они впервые встретились. На дне его тёмно-карих интерес, удивление и сейчас немного грусти. — Спасибо, Тэхён. Правда, спасибо. — Тебе не стоит благодарить меня. Никогда. Точно не меня, остаётся неозвученным.

***

Это дежавю, но странное — слишком затянувшееся и напоминающее реальность. Чонгук стоит на пороге его квартиры в промокшей куртке, которая по плечам покрыта тёмными пятнами, и неловко вкладывается в лужу на коврике. В его взгляде, правда, уже не отыскать той весёлости, лёгкой смущённости и бравады. Он не попросит дать сухие вещи, не согласится принять душ, даже зонт не возьмёт — им руководит дело, а не порывы беспокойного, трепещущего сердца. Тэхён, сохранив свою проницательность, видит это насквозь. — Здравствуй, Тэхён. — Привет, зайдёшь? — столько сил внезапно проснулись внутри, открыв запрятанный резерв, чтобы удержать хоть на секунду дольше. — Да я… — Брось, тебе нужно согреться, — в груди почему-то жжётся от воспоминаний и собственных резких фраз, что сейчас кажутся такими грубыми и неуместными. — Я не задержу тебя на долго. Чонгук посреди его квартиры кажется новым источником света, что касается всех забытых уголков и открывает владельцу вид на запылившиеся поверхности, заваленные хламом, небольшие кучки коробок из доставки, кипы старых библиотечных книг вперемешку с новыми изданиями учебников для среднего звена и стойкий запах одиночества. Чонгук с его свежим одеколоном с нотками чего-то цветочного или ванильного словно отрезвляет, заставляя Тэхёна спрятать потные ладони в карманы спортивных штанов и разочарованно прикрыть глаза. Он совсем забыл, каково это — иметь гостей. — Уютная квартира, — поджимает губы Чон, натягивая полуулыбку. — Прости, — почти бормочет, — за бардак. Я… не ждал гостей. — Не бери в голову, я правда быстренько. — Чай? Тэхён заваривает цейлонский с чабрецом и мятой во френч-пресс, сделав покрепче. Достаёт одинаковые кружки якобы ручной работы. Раскладывает на столе печенье, которое не так давно купил в пекарне в паре кварталов от школы, где часто обедает. Отчего-то неловко. Тэхён старается не думать, что причина в испарившемся куда-то равнодушии. Видите ли, спокойные люди либо хорошие актёры, либо умеют абстрагироваться до полного безразличия. Ведь меньше всего тебя станет волновать мнение того, кто оставляет сердце биться размеренно. Другое дело, когда не плевать настолько, что из потных ладоней так и норовит выскользнуть чайник, а ложка над сахарницей мелко трясётся. Чонгук смотрит спокойно. Но Тэхёну с переизбытком чувств и смущения кажется, что абсолютно равнодушно. — Я хотел поблагодарить ещё раз, — начинает он, сделав глоток. — Не стоит, правда. Это отчасти моя работа. — Она в тот вечер села за рисование. Впервые с того момента, как… — Чонгук опускает взгляд на кружку. — Видишь ли, наши родители развелись примерно год назад. Мама укатила в Токио, отец — в штаты. Хотел забрать с собой Сыльги, но та наотрез отказалась. Мне пришлось взять над ней временную опеку. Год назад. То есть примерно в то же время, когда Тэхён, поглощённый собой, сбегал в Тэгу. — Всё как-то одновременно свалилось на голову: ссоры родителей, выпускной проект, подработки, практика, твой отъезд и… Тэхён замирает, сам не понимая почему, дело ведь уже сделано? Назад не отмотать, совесть не очистить, да Тэхён и не хочет. Он возненавидел бы сам себя если бы согласился на отношения с Чонгуком просто так, из жалости или личной выгоды. Тэхён ни за что не опустился бы до снисходительного «ну давай попробуем», потому что знает, каково это быть на другом конце. — Не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю вообще, — качает головой, всё также избегая взгляда в глаза. — Ничего, — бормочет Тэхён, напротив своих глаз не отводя. — Не люблю жаловаться, — Чонгук хмурится и вздёргивает подбородок, упираясь взглядом куда-то за плечо Тэхёну. Возможно, в окно. — Твоя сестра не глупая, она легко сможет наверстать материал к началу следующего семестра. — Её просто не заставить учить английский, — усмехается Чонгук. — Словно мы с родителями заставили её возненавидеть этот язык. — Она мне рассказала. Я попытался объяснить ей, что нужно воспринимать ситуацию иначе, но я не специалист, поэтому… — он вздыхает нервно и крепче сжимает чашку. — Слушай, а не мог бы ты… — Чонгук мешкает, но всё же договаривает то, о чём они оба знали ещё с того самого момента, когда открылась входная дверь. — Не мог бы ты позаниматься с Сыльги? За плату, конечно же. Никаких скидок я не требую. Тэхёну стоило тогда отказаться. Плюнуть на чувство вины, которое толкало вперёд из не самых бескорыстных побуждений. Затолкать подальше голос запрятанного подальше да поглубже молодого парня, который стремился пробовать всё новое, отдавать себя полностью и не боялся влюбляться. Втоптать обратно в пыль изнывающую от одиночества душу, которая всегда так удачно пряталась за бесстрастным лицом и тихим, самом себе под нос в пустой квартире: «Мне и так хорошо. Так даже лучше». Но, видите ли, Тэхён слабый. Всегда таким был, как бы ни храбрился, сколько бы непробиваемой брони ни носил на себе. Она, оказывается, легко снимается. Парой крючочков, которые с лёгкостью может поддеть один конкретный человек, не прилагая особых усилий. Ему всё ещё сложно. Сложно разделять простое желание быть кому-то нужным с жаждой кого-то одного, единственного. Сложно вновь начать доверять, показывать настоящие эмоции. Сложно иногда пересиливать себя, сглаживать углы и скрывать рвущееся равнодушие. От отстроенных бастионов пусть и остались развалины, но разгребать тяжёлые фрагменты толстых стен ещё долго. Тэхён надеется, что с этим ему помогут. Он не знает, что Чонгуку сложно тоже. Также сложно вновь открыться и доверить свои чувства, сложно вообще отделить их от простой привычки. Сложно признать, что раздражение и злость прошли спустя месяц с его отъезда, а ненависть так и не успела зацвести в груди своим ядовитым цветком. Стоило один раз увидеть, чтобы в отчаянии признать собственное очередное поражение и жалкую готовность вновь, как и год назад, попытаться. Сложно снова смотреть на неприступную стену с засохшими следами своей же крови и делать в её сторону первые несмелые шаги.

***

— Нет, в этом случае лучше использовать другую конструкцию. Сейчас я тебе её запишу. Тэхён поудобнее перехватывает ручку, которую по привычке вертел в руках, пока Сыльги отвечала на вопросы по тексту. Он всё ещё не может избавиться от глупого волнения, которое холодком по нервным окончаниям пробирает всё тело каждую пятницу, стоит Тэхёну оказаться в шесть часов возле двери квартиры Чонов. Прошёл уже месяц их дополнительных занятий, пора бы уже было привыкнуть, но находиться в чужом доме по два часа дважды в неделю после столь долгого проживания в одиночестве… тяжело. — Закругляйтесь! — из гостиной раздаётся громкий голос Чонгука, который вскоре заглядывает в комнату. — Я серьёзно. Ужин готов. — Ты приготовил ужин? — скептически смотрит на брата Сыльги. — Почти. Тэхён давит улыбку, опустив взгляд на тетрадку, в которой не успел дописать выражение. В таких редких семейных перепалках он чувствует себя сторонним наблюдателем. Невольным свидетелем отрывков чужого счастья и веселья. С ним часто случается такое. Чужие разговоры, чужой смех, чужие ссоры, чужие объятия. Тэхён привык к присутствию именно этого прилагательного рядом с самым сокровенным. Он предпочитает отвести взгляд или занять себя чем-то другим, чтобы не смущать. Пока Сыльги уворачивается от цепких рук смеющегося брата, пытаясь вернуться за свой стол, Тэхён записывает ей домашнее задание, пролистав учебник до следующего модуля. Подумав, он приписывает пару слов с восклицательным знаком и откладывает ручку. — Что? Контрольная? — охает Сыльги, наконец плюхнувшись на соседний стул. — Контрольная? — раздаётся знакомый голос прямо за спиной. Вернее, прямо над макушкой Тэхёна, волосы на котором ерошит тёплое дыхание. Руки опускаются на спинку тэхёнова стула, который жалостливо и словно вместо самого Тэхёна скулит. Он чувствует жар чужого тела позади себя, когда Чонгук наклоняется через его плечо, чтобы заглянуть в тетрадку. Он всё ещё часто дышит после перепалки с сестрой, заставляя Тэхёна напрячься и перестать дышать. Ладони почему-то потеют, и неловкость достигает своего пика. — Тэхён, за что? — Сыльги поджимает губы и складывает руки в умоляющем жесте. — Мы прошли модуль, и материал нужно закрепить, — выпаливает Тэхён, по-прежнему не двигая ни мускулом, хоть Чонгук и отстранился. — Нужно повторить неправильные глаголы? — Обязательно. — Может без них? — Нет, Сыльги, боюсь их всё же придётся выучить, — поджимает губы Тэхён и улыбается девочке. — В контрольной не будет ничего для тебя нового. Не переживай. Ты отлично справляешься. — А если… — она принимается вертеть на пальце простенькое колечко, с которыми не расставалась никогда на памяти Тэхёна. — Значит мы повторим всё ещё раз, и ты обязательно разберёшься. Сыльги кивает и с уверенным: «Теперь ужинать!» убегает в сторону кухни. Тэхён складывает в сумку свой учебник и ручку с ежедневником, надеясь быстренько проскочить к выходу. Но Чонгук, ожидающий его в дверях, явно другого мнения. Он странно смотрит на Тэхёна, сложив на груди руки, и тот умилился бы его домашней футболке с мстителями, если бы так сильно не нервничал. — Я перевёл тебе ещё утром оплату, — Тэхён кивает, потому что правда получил, пусть и с удивлением. — Видел, но лучше плати после занятия. Так у меня хотя бы будет ощущение выполненного долга, — глупая шутка с кривой улыбкой. — Я знаю, что ты назвал мне гораздо меньшую стоимость твоего занятия, Тэхён, — говорит почти с укором, но не совсем правду, потому что Тэхён искренне не знает, во сколько оценить свои знания. Знает ли он достаточно? Или же его умений хватает лишь на среднюю школу? — Нет, я… — Останешься на ужин? — Чонгук скорее бормочет, глядя в пол. Тэхён сглатывает, перебирая в руках ремешок сумки. Остаться на ужин? Он это из жалости? — Чонгук, я назвал ту сумму, в которую оцениваю свои знания. Не нужно доплачивать мне… ужином. Я бы помог Сыльги и бесплатно, ты знаешь. — Нет! — Чонгук вскидывает голову. — Я не поэтому. Просто… останешься? Я заказал суши. Тебе лучше думать быстрее, иначе эта бездонная яма в виде моей сестры всё сметёт со стола, — усмехается. Тэхён, когда они сталкиваются взглядами, почти охает от внезапного осознания. В глазах Чонгука на секунду будто бы проскальзывает тот самый блеск, та живая искорка юношеского веселья и упорства. Его лицо в последнее время начало постепенно принимать более естественный цвет, острые скулы чуть округлились, но в невероятно прекрасном и успокаивающем для Тэхёна смысле. Чонгук больше не кажется ему кем-то незнакомым. В груди словно по щелчку что-то сжимается в узнавании, а на губах появляется неуверенная улыбка. Словно ему дают второй шанс. Словно правда можно по новой. Словно к нему делают шаг, ожидая того же. И Тэхён шатко ступает. — Да, конечно.

***

Тэхён иногда так сильно себя ненавидит. Так устаёт видеть перед глазами одно и то же лицо каждый день. Его так раздражает неспособность жить нормально: общаться, гулять, встречаться, улыбаться, получать удовольствие. Ему иногда кажется, что вернуться к прежнему себе уже никогда не получится. Что где-то там он уже так накосячил, что отмотать назад не вариант. Словно изначально выбрал неверный путь, и теперь вынужден вечность мириться с последствиями. Иногда с этим вполне можно жить. Иногда удаётся проснуться в хорошем настроении, выбрать удачный плейлист и прожить день настолько хорошо, что самому удивительно. Иногда, конечно, ему не так везёт. — Что? — спрашивает он тупо и слишком резко. В пальто сегодня оказалось слишком душно, в метро он заметил, что одежда совершенно не смотрится в образе, отчего весь день он смотрел в пол, избегая явно придирчивых взглядов прохожих. Ему хотелось, чтобы изобрели невидимую капсулу: сел в неё, и абсолютно никто не видит, что внутри. Чонгук, стоящий в прихожей, поджимает губы и чуть отходит в глубь квартиры, словно предоставляя выбор: заходить или же отправиться домой. — Сыльги уехала к маме. — И ты не мог предупредить меня заранее? Я бы тогда не… — тащился сюда, тем самым продлевая агонию нахождения в обществе. — Возможно, она останется с ней уже на совсем, — перебивает его Чонгук. — И я не хотел заканчивать всё по телефону. — Ох. Внезапно Тэхён осознаёт, что прошло уже полгода. Сыльги быстро освоилась, начала схватывать материал налету, ну и вернулась к прежней жизни. Это, пусть и не во всех случаях, часто бывает с детьми и подростками. Они быстро забывают, перескакивают на новый этап. Как жаль, что с возрастом этот навык теряется. — Прости, у меня сегодня не самый лучший день, — он опускает голову. В квартире пахнет привычной свежестью. Мебель кажется совсем знакомой. Тэхёну постепенно становится лучше под защитой этих тёмных стен и тёплых светильников. — Я уже понял, — усмехается как-то горько, складывая руки на груди. — Чай? Они сидят на кухне до тех пор, пока через приоткрытую форточку не начинает пробираться особый, прохладный ночной воздух. Он щекочет нос, замёрзший на самом кончике, и заставляет крепче обнимать ладонями большую чашку чёрного чая с бергамотом. Чонгук сидит напротив в такой же позе, только ветер дует ему в спину, едва заметно перебирая тёмные прядки на затылке. Никто не встаёт закрыть окно, потому что тогда придётся отвести взгляд. Никто не открывает рот, потому что тогда снова чьё-то сердце разобьётся. И на этот раз Тэхён уже не так уверен, чьё именно. — Ты же понимаешь, что я не сдамся просто так? — хрипит Чонгук. — Ты воюешь за руины, Чонгук, — мягко улыбается Тэхён. — С целью выстроить на их месте что-то прекрасное. — Всё равно что строить город на болоте. — Санкт-Петербург в России считается одним из самых прекрасных городов в мире, — бормочет Чон, вызывая у Тэхёна болезненную улыбку. — И он стоит на болоте. — И ты думаешь, что там все счастливы? — Вопрос восприятия, — пожимает плечами и делает пару глотков давно остывшего чая. Тэхён вздыхает устало и прикрывает глаза. Понимает, что игнорировать слона в комнате уже попросту невозможно. Первая мысль — всегда та, что привычна или навязана обществом. Первая мысль у Тэхёна — отказать. Зная, что Чонгук не поверит аккуратно подобранным словам, лучше всего вернуть былую холодность и равнодушие. У него прекрасно получалось тогда, получится и сейчас, верно? Только вот одного взгляда на Чонгука с плотно сжатыми зубами и блестящими тёмными глазами достаточно, чтобы понять — Тэхён ему больше ни за что не сможет нагрубить. Вторая мысль — истинное желание, то, что рвётся из тебя невольно, но постоянно подавляется сознанием. Вторая мысль у Тэхёна — попробовать. Оттого страшно, оттого начинают трястись колени, потому что он знает прекрасно, что рано или поздно облажается. Знает, что не создан для отношений, потому что вряд ли когда-нибудь почувствует что-то кроме любопытства или мимолётной заинтересованности. Тэхён умеет представлять в голове идеальные отношения, а потом разбиваться о грязную, суровую реальность. Умеет строить баснословные ожидания о людях, которых едва знает, а потом находить себя лицом в отвратительной поднаготной того выдуманного образа. Только вот Чонгука он знает, а не ожидает. Ему не нужно представлять, как будет вести себя Чонгук в той или иной ситуации, потому что видел его во многих ипостасях: весёлым, пьяным, заботливым, взволнованным, наглым, злым, разбитым, равнодушным. Они не рисовались друг перед другом. Чонгук быстро перестал разыгрывать крутого факбоя, каким показался в вечер их знакомства, а Тэхён и вовсе сразу выложил все карты на стол, представ с самой худшей своей стороны. И они это приняли. Разбив пару сердец и переломав кости, но приняли. Если они со своих мест напротив друг друга оглянутся назад, то увидят развалины, оседающий пепел от сожжённых мостов и остатки полыхающего пламени обиды и неугасающей привязанности. — Просто не будет, — тихо начинает Тэхён, подаваясь чуть ближе и укладывая локти на стол. — Я и не рассчитывал, — криво улыбается Чонгук, копируя его позу. — Только я очень надеюсь на кооперацию. Немного тяжело биться в одного. — Обещаю постараться, но хочу заранее попросить прощения, если когда-то не получится, — Тэхён нервно потирает подушечкой большого пальца ладонь до красноты, но Чонгук плавным движением отнимает его руку и берёт её в свою. Смотрит с немым вопросом на то, как зависает Тэхён, глядя перед собой, но вскоре слабо кивает. — Обещаю всегда говорить с тобой и слушать всё, о чём ты переживаешь. «Спасибо» остаётся неозвученным, но витает в воздухе. В долгих взглядах. Во внезапной скромной улыбке. В несмелых движениях пальцев, что вплетаются между чужих — более тёплых, более грубых, более цепких и надёжных.