Море лечит

      — Братик Кэйа!       — Да, малышка? — отзывается тот.       — Постой! Ты ведь обещал дальше рассказать ту сказку про сэра Совушку и мисс Валяшку!       Отвлекшись от чтения, Дилюк бросает быстрый взгляд в сторону говорящих: Кли ловит Кэйю за край накидки уже у выхода из шатра. Итэр и Альбедо, собравшиеся в ночную вылазку, стоят там же, в полной готовности.       «Интересно, как ты выкрутишься, братик Кэйа».       — Разве Барбара и Джинн не почитали тебе на ночь?       — Но те сказки я уже слышала много-много раз, — Кли вздыхает. — А твоей нигде не найти — даже Лиза сказала, что в библиотеке нет такой книги. И Додоко тоже очень хочет послушать!       Итэр делает вид, что чешет нос, чтобы скрыть улыбку. Альбедо и вовсе смеется — только глазами.       — Мы можем подождать, — говорит он, — но недолго. Для чистоты эксперимента нужно забраться на самую вершину и, желательно, успеть всё до полуночи.       Кэйа усмехается, смерив взглядом обоих. Поднимает руки, будто бы покорно принимая поражение:       — Если так, идите без меня.       Альбедо вскидывает бровь, да и на лице Итэра читается некоторое недоумение.       «Они его совсем не знают».       — Вы оба превосходные воины, мне не о чем переживать, — Кэйа вновь пускает в ход шутливый тон. — Да и Альбедо терпеть не может, когда я болтаю у него над ухом во время опытов.       — Это правда, — алхимик скрещивает руки на груди. — В такие моменты ты невыносим.       — Тогда… пока? — голос Итэра похож на шелест ветра в ветвях.       Доведись Дилюку выбирать, с кем отправиться в путешествие, он тоже предпочел бы Итэра. Предпочел бы кого угодно, кроме Кэйи. Даже неугомонную Кли, хотя и понятия не имеет, как правильнее вести себя с детьми её возраста.       — Удачных экспериментов.       Дилюк едва сдерживает тяжёлый вздох, Итэр чуть морщится, а вот Альбедо смотрит ровно — словно не испытывает никакой неловкости от неуместных шуток.       — Удачных экспериментов! — тут же повторяет Кли. — Братик Альбедо, братик Итэр, возвращайтесь скорее!       Оба уходят. Проводив их взглядом, Кэйа плотно запахивает полог шатра и снимает перевязь с мечом. Кли, радостно хлопнув в ладони, возвращается за расписную ширму, где Джинн с присущей ей щепетильностью устроила «женский уголок». Больше для девочек. После стольких лет службы в Ордо Фавониус едва ли что-то могло бы удивить её саму.       «Она не знала смущения и в юности».       — Братик Кэйа, — тихо тянет Кли, — ты ведь не обиделся?       — Обиделся? — тот тоже скрывается за ширмой. — На кого?       Как никогда Дилюк рад, что Кэйа его не видит, потому что от этого неожиданно ласкового и теплого голоса, лишённого извечного шутовства, по венам вместо крови катится жар.       — На Кли и Додоко.       — Что ты, малышка, как на вас можно обижаться? К тому же, я сам пообещал. Пальцы сильнее сжимают раскрытую книгу. Это хуже. В сто раз хуже недавнего разговора на пляже, когда Кэйа вспомнил о детстве, проведённом вместе.       — Напомни-ка, на чём мы остановились в прошлый раз?       — Мисс Валяшка почти разгадала, как войти в руины, а сэр Совушка тем временем услышал шёпот цветка-сахарка! Но тут пришёл братик Альбедо и сказал, что попрыгуньи не разговаривают, а вырабатывают особое вещество, которое вызывает у нас широкий спектр слуховых галлюцинаций.       — Что ж, об этом братик Альбедо знает побольше многих. Рядом с Кли Кэйа смеется совсем иначе — Дилюк и не думал, что когда-нибудь ещё услышит этот смех.       — Но, к сожалению, сэр Совушка не был гением во всех областях, поэтому он решил, что цветок-сахарок, в самом деле, разговаривает с ним. «Ах, сэр Совушка, — сладко-сладко зашептал тот цветочек, — скорее сорви меня, я уже в самом соку!».       — Ой-ой-ой! Бедный сэр Совушка!       — Да, малышка. Стоило ему коснуться говорящего цветка, как земля вздыбилась, во все стороны полетели комья, раздался треск льда — и наружу выскочила крио попрыгунья. Что тут началось!..       Захлопнув книгу, Дилюк подхватывает камзол и бросается вон из шатра, но даже снаружи, среди ночной прохлады, его ещё несколько мгновений душит жар. В голове эхом звучит елейный голос Кэйи. Кто бы знал, сколько раз сэр Совушка срывал тот злосчастный цветок-сахарок!       «И лучше бы каждый из них оказался крио попрыгуньей».       — Всё в порядке?       Джинн сидит на лежаке возле граммофона. На ней элегантный пляжный наряд, в руке бокал. Тихо-тихо играет музыка. Что-то из мелодий, популярных в Фонтейне во времена их юности. Вся эта картина пронизана воспоминаниями. Воспоминаниями, к которым Дилюк тоже не готов.       — Да, — сглатывает он. — Да, в порядке. Просто... захотел прогуляться перед сном.       — Понимаю, — улыбается Джинн. — Но, пожалуйста, не уходи слишком далеко, раз уж Альбедо с Итэром вернутся поздно.       Подобравшись, Дилюк подходит ближе:       — Не доверяешь Кэйе?       — Что? — она краснеет. — Я... Я вовсе не это имела в виду! Кэйа — первый, кому можно довериться.       — И первый, кто сбросит с себя обязательства при любом удобном случае.       Джинн тяжело вздыхает и, отставив бокал, трёт переносицу.       — Послушай, — в её голосе только усталость. — Я всё понимаю. У вас друг с другом личные счёты. Но, пожалуйста, не нужно этого сейчас.       — Ты оставила на него орден, — возражает Дилюк, — и что из этого вышло?       — Что из этого вышло? — выключив граммофон, она встает и говорит, глядя на далёкие острова среди бескрайней глади моря. — Кэйа заподозрил, что мы с Кли попали в беду, и отправился следом, оставив бумажную работу человеку, способному с ней справиться.       — Однажды ты пожалеешь, что доверяла ему.       — Может быть, — она поднимает взгляд, и в глубине её глаз вспыхивает отблеск безжалостной мощи анемо. — Но мне грустно слышать такой упрёк от человека, исчезнувшего на годы и по возвращении даже не подумавшего соблюсти вежливость.       — Я не брал своего обещания назад и не собираюсь, — хмурится Дилюк. — Ты не хуже меня знаешь, как много в Мондштадте более срочных дел. Если нужно обсудить сроки...       — В этом больше нет нужды, — Джинн грустно улыбается. — Раз ты всё-таки жив, я могу сказать отцу, что поговорила с тобой и приняла решение.       — Кэйа...       — Спокойной ночи, мастер Дилюк, — коснувшись его плеча, она уходит в шатёр, оставив после себя легкий аромат вина из одуванчиков.       Несколько раз обойдя островок по кругу, Дилюк останавливается в самой укромной его части, вдали от лагеря. Бросает на камни камзол. Следом летят перчатки, сапоги и остальная одежда. Здесь, вдали от всех, под луной, он может чуть-чуть ослабить хватку. Уйти от бесконечных обязательств. Дать волю чувствам и желаниям. Сколько лет Дилюк не плавал в море! С того последнего беззаботного лета, когда Кэйа подбил его сделать глупое предложение, которое Джинн — не без кое-чьих сладких обещаний развеивать скуку супружеской жизни — приняла.       Втроем им было весело…       «Временами даже слишком».       Свернув волосы в тугой жгут и завязав на затылке, Дилюк прыгает в воду с большого валуна. И даже у самого дна, на глубине в полтора человеческих роста, она тёплая, ласковая. Совсем не такая, как в стремительных реках Снежной. Те обжигали холодом — так долго, что Дилюк позабыл, как человека целует море. Уже наплававшись вдоволь, он всё равно не может утолить тоску по этой ласке. Всё качается и качается на лёгких волнах, глядя в ночное небо. Вспоминая то, о чём, казалось, забыл навсегда. Что будто бы без сожалений оставил в прошлом.       «Кэйа…»       Не тот красивый напоказ и обманчиво доброжелательный тип, от которого за квартал веет жутью. Капитан кавалерии Ордо Фавониус. Другой — чуткий, чувственный, от природы одарённый фантазией и умом, без оглядки преданный близким людям. Любимый.       «Человек, которого не вернуть».       Дилюк смотрит в тёмное небо и не может поверить, что до сих пор сожалеет об этом. О том, что в ту злосчастную ночь потерял не только отца и самого себя, но и Кэйю.       «Что ему стоило промолчать?..»       И за эту недостойную мысль Дилюк корит себя тоже. Можно сколько угодно злиться на обман, но думать, будто тот Кэйя обманывал ради удовольствия — просто глупо.       «Ребячество, недостойное взрослого человека».       Нет смысла раз за разом возвращаться в прошлое, где уже ничего не изменить, но, опустив веки, Дилюк снова видит искажённое болью лицо Кэйи. Повязка сорвана, и сколько бы тот ни говорил, что правый глаз ничего не чувствует, слёзы по щекам катятся одинаково. Однако рука, вскинувшая меч, тверда. Дуэль — значит дуэль. Жаль, тот Дилюк ещё не бывал в Снежной, не видел других потомков народа Каэнри’ах и не знает, что они в большинстве своем не ведают тоски ни по будущему, ни по прошлому. Живут настоящим. И дорого берут со всех, кто покушается на это. Выживание любой ценой у них в крови, ведь смерть знаменует конец всех стремлений и надежд. Умер ты героем или ничтожеством — итог один, однако если выжил — ещё можешь отыграться.       «Хочешь ли ты отыграться, братик Кэйа?»       «И как дорого ты готов заплатить, мастер Дилюк, за возможность узнать ответ?»       ...Случай не заставляет ждать. Сквозь шум волн ухо ловит легкий шорох камней на берегу. Так не крадутся, так желают быть замеченными. Открыв глаза, Дилюк разворачивается. Кэйа стоит у кромки воды. Ни планера с накидкой, ни перевязи с мечом. Лишь на бедре тускло мерцает Глаз Бога.       «Чтобы убить, нужно лишь намерение».       И в противовес этой мысли память подкидывает добрый смех, адресованный неугомонной девчонке.       — Как водичка?       Снова эти нотки — то ли насмешливые, то ли капризные.       «Почему из всех масок для меня ты надеваешь самую глупую и пошлую?»       Дилюк не хочет, чтобы хоть кто-то теперь видел его обнажённым, но выбора нет. Не сидеть же в море до тех пор, пока не иссякнет запал братика Кэйи. Подплыв к берегу, насколько это возможно, он упирается коленями в дно.       — Отвернись, — и, подумав, сухо добавляет: — Пожалуйста.       В свете луны прекрасно виден насмешливый оскал, но стоит Дилюку подняться над водой — и ухмылка Кэйи гаснет, а лицо вытягивается от изумления.       — Как... — бормочет он, растеряв всю свою холодность и обнажая нечто, что в тысячу раз хуже любой жути. — Кто?..       Сколько лет Дилюк бежал от любого сочувствия — и как, оказывается, искал его, как жаждал получить. Пусть даже от одного-единственного человека.       «От предателя!»       Все доводы разума тонут в море огня, в море боли, льющейся из вскрытой раны.       — Кэйа, — шепчет Дилюк и, сделав к нему шаг, сжимает в объятиях, срывает первый за долгие годы поцелуй.       Кэйа вздрагивает, замирает. Будто бы силится оттолкнуть — и не может. Сдавшись, целует в ответ. Жадно, отчаянно. Опускаясь с ним на камни, Дилюк не сомневается — утром оба пожалеют об этом, но пока над ними сияет луна, ничто на свете не сможет их разлучить.       Кэйа раздевается в один миг. Хочет вести сам, но Дилюк опрокидывает его навзничь, спиной на камзол, и, подхватив под колени, тянет на себя.       — Полегче! — Кэйя сверкает глазом. — Это Фатуи тебя нау...       Дилюк не дает договорить, целует снова, прижимаясь бёдрами к его ягодицам, рукой направляет член в узкий вход. Кэйа бранится сквозь зубы, едва успев сотворить облегчающее любовные утехи заклинание, но не отталкивает — напротив, обнимает крепче, утыкается носом в плечо. И Дилюк не знает, от чего горит сильнее — от желания или от стыда. Никогда, даже в пору ненасытной до соитий юности, он не бывал таким бесцеремонным, почти грубым.       — Кэйа...       — Заткнись!       Они продолжают молча. Не так уж много им обоим сейчас нужно — как ни странно, Кэйа кончает даже раньше. Дилюку остается лишь скорее догнать и, рыкнув, замереть на нём, подобно свирепому сумерскому льву, в последний момент испустившему дух над отчаянным охотником. Кровь стучит в висках, но даже сквозь этот шум ухо ловит звук, средний между шипением и всхлипом.       «Неужели ты ещё способен плакать?..»       Плечом Дилюк чувствует влагу и каменеет от ужаса при мысли, что утром Кэйа снова превратится в насмешника — ещё злее, чем раньше. А может, и вовсе закроется навсегда. Не вымолвит больше ни слова, ни одной своей ужасной шутки.       — Слезь с меня.       Его голос звучит глухо и зло. Совсем как в детстве, в первый год знакомства, когда Дилюк, бывало, заставал его ночью в слезах. Осторожно вынув член, Дилюк ложится рядом и слышит вздох облегчения.       Они долго молчат под размеренный плеск волн.       — Ты ещё сильнее стал, — вдруг говорит Кэйа таким спокойным голосом, словно ничего не случилось. — Под твоей ужасной одеждой и не заметишь.       В ответ получается только хмыкнуть.       — Не то чтобы я не догадывался, — он хмыкает тоже, но без привычной легкости, словно выжимает из себя, и после замолкает снова.       Дилюк, кажется, проваливается в сон, потому что пропускает момент, когда Кэйа выскальзывает из-под руки. Спасает только выработанный за годы в Снежной рефлекс хватать любого, кто пытается улизнуть незаметно.       — Разве ты ещё недостаточно потешил гордость? — раздраженно шепчет Кэйа. — Пусти.       — Останься.       — Зачем? — а вот теперь в его голосе настоящая злость, почти как в ту ночь. — Ты ведь не... — он сверкает глазом. — Тебе же всё равно.       — Нет.       «Мне до сих пор больно».       Словно услышав несказанное, Кэйа вздыхает и ложится обратно. Дилюк двигается ближе, обнимает со спины. Прижимается носом к острому плечу. Кэйа тоже стал сильнее, но иначе — легкая юношеская припухлость ушла, сделав его ещё тоньше, ещё... опаснее. В памяти всплывает встреча с одним из каэнри’ахских автоматонов, который едва не убил Дилюка в подземелье, обращаясь то огнедышащей змеей, то смертоносным цветком.       — Откуда шрамы?       — Отовсюду. Без Глаза Бога пришлось не так сладко, как я воображал.       — Можно обратиться к сёстрам...       — Я не хочу разговоров об этом, — обрывает Дилюк и говорит уже спокойнее: — Даже между монахинями. Повсюду уши.       — Выходит, я теперь владею бесценной информацией? — оглянувшись, Кэйа фыркает ему в висок.       И впервые за всё время с момента возвращения в Мондштадт Дилюка не раздражает этот тон. Шутка. Всего лишь шутка.       — Выходит, так.       Глаза снова закрываются. Хочется уснуть на плече Кэйи — как раньше, надеясь втайне, что тому хватит ума вернуться в свою постель.       Дилюк вздрагивает от прикосновения к губам. Кэйя ведёт по ним подушечками пальцев. В отличие от некоторых, спрашивает деликатно даже если не может найти слов.       — Я уснул?       — Да, — весело шепчет он. — И видишь сладкий-сладкий сон.       — Как цветок-сахарок? — Дилюк ловит его пальцы губами.       — Как медовое мясо с морковкой.       Они смеются. Как смеялись давным-давно, обещая любить друг друга до скончания дней. И пусть теперь оба знают, что у всего на свете есть свой срок и своя цена, но поцелуи после этого смеха уже другие — без спешки, чувственные, такие, что поджимаются пальцы на ногах и кровь снова приливает к члену.       — Сэр Совушка, — просит Кэйя, закидывая ногу ему на бедро, — помоги-ка мне скорее.       У него тоже стоит. Дилюк опускает руку, дрочит обоим сразу, не прекращая поцелуев. Второй раз выходит дольше. В голову бьет не так сильно, как в первый, но ощущения от этого только острее. Дилюк чувствует Кэйю каждой клеткой кожи. Чувствует за его удовольствием тоску. И тоскует сам — по всему тому хорошему, что могло случиться между ними, но так и не случилось.       — На ком лагерь?       Дилюк спрашивает просто так, чтобы нарушить молчание и ещё немного послушать голос Кэйи.       — Понятия не имею. Не интересовался, как поделили дежурства, когда все вернулись. Но если хочешь уйти...       — Нет, — перебивает Дилюк. — Не хочу. И это не прелюдия к серьёзному разговору.       — Вот как? Надо же… Не зря говорят, что море лечит, — усмехнувшись, Кэйя находит его руку и тянет к губам. — Если ищешь беззаботной болтовни, давай попробуем.       — Ты… ужасен.       — Начало так себе. Но догадываюсь, на чужбине тебе пришлось нелегко. Попробуй ещё.       Повернув ладонь тыльной стороной, Кэйа целует безобразные следы ожогов.       «Он читает тебя как открытую книгу! Всегда читал. Если подпустишь, ничего уже не утаишь».       К горлу подступает ком. Смутившись нахлынувшей беспомощности, Дилюк судорожно ищет любую другую тему для разговора, но в голове — один только Кэйа и всё с ним связанное.       — Твой глаз… Как он теперь?       — М-м-м, путь от бедного грешника до твари Бездны. Отличная тема. Обожаю её.       Не удержавшись, Дилюк от души тыкает ему под рёбра. Отвесив в ответ затрещину, Кэйа всё же снимает повязку. В свете луны белок правого глаза светится серебром, а в глубине вертикального зрачка тлеет фиолетовое пламя. Ничего нового. Виной ли тому некоторая доля равнодушия к драме, приходящая с возрастом, или безрадостный жизненный опыт, но теперь увечье Кэйи не кажется жутким.       — Один человек из твоего народа сказал мне, что если болезнь не забирает сразу, то может уже никогда не вернуться.       — Или убить на ровном месте, когда уже не ждёшь, — Кэйа возвращает повязку на место. — Не нужно, Дилюк. Я видел, как это бывает. И я... готов.       — Тот человек говорил, нужно сопротивляться изо всех сил. Помнить себя таким, каким ты был до...       — Какой же ты упрямый.       — Он прожил с этим много лет, — Дилюк нависает над Кэйей, не давая тому отвести взгляд. — До глубокой старости! И умер от воспаления лёгких.       — Не судьба, а сказка.       — Кэйа!       — Я родился таким.       Дилюк открывает рот, но так и не находит слов. Информации о случаях, подобных этому, у него нет.       — Первый раз мать заболела, когда носила меня, — голос Кэйи звучит тихо и ровно, а в глубине здорового зрачка отражается луна. — Тогда она справилась. И я тоже каким-то чудом родился живым, только... Вспоминать мне нечего.       Он замолкает, но, судя по отрешенному лицу, продолжает думать о сказанном, и эти мысли не приносят ему утешения.       «Совсем не изменился».       — Всё равно, — упрямо говорит Дилюк, — это не повод сдаваться. Нужно бороться до конца.       Кэйа тяжело вздыхает.       — Я знаю, что ты никому не передаёшь информацию, — в ход идёт главный козырь. — Во всяком случае, в последние четыре года. Какую бы игру ты ни вёл, она лишь на твоей совести.       Закрыв лицо ладонями, Кэйа бормочет:       — Так вот где подвох... Я мог догадаться, что в конце свидания меня ждёт нравоучение. Ладно, ладно, твоя взяла. Ты доволен?       Дилюк хмурится:       — Я всё сказал.       — Слава Барбатосу! Так я свободен? Могу, наконец, поплавать в море?       Кэйа подскакивает. Он в бешенстве, по-настоящему, искренне — и Дилюк не может сдержать дурацкой, торжествующей улыбки. Как в юности, когда бесхитростному сэру Совушке всё же удавалось каким-то чудом превратить обожаемый всеми цветок-сахарок в неистовую крио попрыгунью.

***

      — Братик Кэйа! Ты уже не спишь, я всё вижу!!!       Звонкий голос Кли вырывает Дилюка из омута сна.       — Тсс, малышка, — шепчет Кэйа почти над ухом, — не нужно так громко. Ночью мастер Дилюк отвоевал у Джинн самое тяжёлое дежурство.       «Надеясь остаться наедине с собой и всё обдумать. Но кое-кто и слушать ничего об этом не пожелал».       — Теперь, — Кэйа сладко зевает, — ему нужно хорошенько выспаться.       — Он прямо как сэр Совушка, — Кли понижает голос. — Тоже любит поспать.       — М-м-м, я тоже люблю поспать, малышка.       Кэйа падает на соседнюю подушку. Все надежды Дилюка на то, что никого не прельстит сумасбродная идея устроить «хиличурлскую лежанку», разбились о реальность на рассвете, когда после дежурства он вошёл в шатёр и вместо походных кроватей обнаружил с другой стороны от ширмы огромный сумерский ковёр, заваленный подушками и одеялами, среди которых в обнимку с Итэром спали и нелюдимый Рэйзор, и сдержанный Альбедо.       — Не-е-ет, братик Кэйа, пойдём играть в гарпастум! Ты обещал!       — Через часик, милая.       — Ты говорил это часик назад!       — Значит, ещё через часик.       Кли недовольно сопит. Сквозь остатки сна Дилюк чувствует, как она трясет Кэйю.       — Кли! — тихо восклицает Джинн. — Вот ты где, иди скорее сюда. Итэр согласился помочь нам с волноходом. Мы с Барбарой уже приготовили удочки и перекус.       — Уи-и-и!!! Настоящая рыбалка! Додоко, вперёд!       За оглушительным визгом следует громкий топот, а после — хлопок тяжелого полога. В шатре снова наступает тишина.       — Который час? — бормочет Дилюк, не открывая глаз.       — Спи, сэр Совушка, — сонно посмеиваясь, Кэйа двигается ещё ближе.       Горячие губы касаются щеки. Дилюк слабо фыркает. Приподняв одеяло, он ловит Кэйю в объятия и снова проваливается в блаженную темноту. Пусть им многое придётся прояснить и обозначить, чтобы снова быть вместе, но всё это может подождать если уж не до возвращения в Мондштадт, то хотя бы до вечера.