Море лечит

      Полог откинут, и в палатку свободно льется ночная прохлада. Костёр ещё теплится — изредка Дилюк смотрит на него и думает, что неплохо бы подкинуть дров, но не находит сил выпустить Кэйю из объятий. Тот не спит, однако и не спешит затевать разговор. Днём идея уединиться в дальнем лагере показалась блестящей, но теперь, оставшись с ним один на один, так далеко от общих друзей, Дилюк как никогда чувствует — ссора, которую давным-давно прервало вмешательство богов, до сих пор отравляет жизнь им обоим.       «Ещё позавчера ты бы порадовался, что хоть что-то по-настоящему отравляет ему жизнь, а, мастер Дилюк?»       Спорить с этим столь же глупо, как и думать, что одна ночь не может поставить всё с ног на голову. И всё-таки теперь, оглядываясь назад, Дилюк не может не признать: упрямство и старая обида ослепили его настолько, что всё время после возвращения в Мондштадт он принимал бахвальство Кэйи за чистую монету. Это было удобно — верить, что у того не осталось внутри ничего, кроме вечной мерзлоты, никаких чувств.       — Ты сегодня молчалив, — наконец говорит Дилюк.       — Молчу, потому что твой член просто сказка. Будет жаль соскальзывать с него в скучную реальность.       Усмешка Кэйи ничем не отличается от обычной, только теперь очевидно — почти у каждой из них есть двойное дно, под которым прячется одинокий разочарованный человек. Неизвестный — и вместе с тем до боли знакомый. Обнимая крепче, Дилюк целует волосы на его макушке:       — Думаешь, мне напекло голову?       — Это бы многое объяснило.       Кэйа замолкает снова. И пусть Дилюк дал себе обещание не ворошить прошлое, но сейчас оно как нельзя кстати, потому что помогает отыскать ориентиры в этом тумане, где сгинуло всё, что у них когда-то было.       — Итэр рассказывал, что разузнал о сестре?       — Кое-что. Но не уверен...       — Об их недавней встрече? — обрывает Дилюк. — Тогда ты знаешь.       — Грустная история, — Кэйя усмехается снова, — но глубоко ироничная, не находишь?       — Я не об этом. Меня удивило... Он совсем не держит на неё зла. Сказал, должен разобраться, почему она так поступила.       — Итэр умён, — лицо Кэйи скрыто темнотой, а голос на этот раз непривычно спокоен. — И они, похоже, многое пережили вместе, раз таким поворотом их не удивить.       — Их?..       — Люмин, судя по его рассказу, тоже не разозлилась и не склоняла на свою сторону.       Тяжело вздохнув, Дилюк всё же признаётся:       — Думаю, Итэр рассказал это не просто так — не только потому что хотел поделиться.       — С тобой он обходителен, — фыркнув, Кэйа кладет голову на плечо. — Мне сказал прямо, что по-отдельности мы интересуем его только как друзья.       — Что?!       — Что? Он понравился мне, и я был настойчив. За что и поплатился.       — Я, вероятно, тоже.       — Так мы здесь поэтому?       — Нет, — Дилюк закрывает глаза. — Тогда это меня возмутило, но теперь… Может, Итэр не так уж и не прав. И та наша ссора...       «Может, я был зол на отца, а вовсе не на тебя».       Кэйа молчит так, словно правда готов выслушать, но и годы спустя Дилюк не может произнести вслух то, что даже в мыслях даётся с трудом: что его обман — пусть и непостижимый — ничего не решал, ничего не менял. Кэйа Альберих остался тем же, кем и был всегда. А то, что сделал отец...       «Он же мог этого не делать, понимаешь? Всегда говорил: нужно жить друг для друга, а сам… Если бы в ту ночь он хотел что-то сделать для меня — для нас, — то спрятался бы в треклятую повозку и остался жив!»       Губы Кэйи касаются виска, и Дилюк жмурится сильнее. Ему больно — и стыдно, что он вообще смеет делать это: осуждать отца, считать его выпад против Урсы безрассудным и эгоистичным. Но чем дальше живётся на свете, тем меньше верится в героические поступки за пределами баллад.       — Не будем об этом, — шепот Кэйи пробивается сквозь сумбурные мысли. — Похожие истории не значит — одинаковые.       Утешает.       «И утешал тебя всегда, даже когда ты воспринимал это как изощренную издевку».       «Не всегда, — упрямо возражает Дилюк сам себе. — Где он был, когда... Когда был мне так нужен!..»       В глазах предательски щиплет.       — Всё хорошо.       — Ничего... хорошего, — слова даются с трудом.       — Нам не обязательно говорить об этом сейчас.       Голос Кэйи словно целебный бальзам для сердца, измученного воспоминаниями. Вот только разум до сих пор не желает принять его заботу за чистую монету, и в каждой капле утешения ищет следы смертельного яда.       — Ну же, мастер Дилюк, — Кэйа опускается к груди и ведёт губами ниже, по животу, — насладись отдыхом.       Лаская рукой, он целует твердеющий член. Всего лишь прелюдия, но Дилюк уже сдается и шире разводит ноги. Как в сладком сне смотрит на отблески огня, высвечивающие обнаженные плечи Кэйи и его взъерошенные волосы. В юности, не имея иного опыта, Дилюк воспринимал эти ласки как данность — думал, все влюбленные так делают. И уж тем более — все взрослые. Но реальность оказалась полна разочарований. Никому из тех людей, что волею судьбы оказывались с ним в одной постели, не было дела ни до долгих нежностей, ни до утоления любопытства. Все они просто... хотели потрахаться.       Кэйа сжимает кожу под коленями, и от этого подбрасывает — судя по ощущениям, прямо к звёздам. Сквозь сжатые зубы рвется стон, и только чудом Дилюк удерживает себя на грани. В ответ доносится звук, похожий на усмешку — и по счастью, это всё на что Кэйа способен с членом во рту. Из-под колен его руки спускаются по икрам до щиколоток и медленно возвращаются, а после — скользят по внутренней стороне бёдер, оставляя там царапины.       — Кэйа…       Руки сами ложатся на его голову, направляют как в былые времена. Только теперь этот рот ещё искуснее. Кэйа берёт глубоко. Влажные от слюны губы то и дело касаются волос в паху.       — Кэйа!..       В ответ доносится стон. И пусть всему виной лишь воспалённое воображение, но как же хочется верить, что для них обоих происходящее — не просто очередной минет. Ещё немного, и Дилюк с силой отстраняет Кэйю, но в последний миг не выдерживает и со стоном откидывается на спину, пока тот смеётся, утирая семя с лица.       Вечность слушать бы этот лёгкий, весёлый смех!       Дилюк протягивает руки, и Кэйа льнёт к нему, ложится сверху, устроив свой стоящий член у него между ног. Влажная головка прижимается к мошонке. Кэйа любит томиться, и Дилюк его не торопит. Замирает, положив ладони на крепкую задницу.       «Почему раньше я не ценил этих мгновений после?..»       — Ох, мастер Дилюк, я уже и забыл, что ты не праведник. Надеюсь, хотя бы в Снежной о ветре в твоих штанах слагали легенды?       — Катись в Бездну.       — Не дождёшься.       Они смеются.       — А чего дождусь?       — М-м-м, скажем, этого?..       Пальцы Кэйи леденеют, наполняясь энергией Крио, и Дилюк блаженно выдыхает, когда они очерчивают мгновенно твердеющий сосок. Элементальный холод больше дразнит, чем колет, и дремлющее внутри пламя разгорается ярче, неудержимо стремясь создать реакцию. Пусть Кэйа думает, что Дилюк плавит его мосты ради какого-то умысла. Но правда в том, что он просто... не может устоять. Не может это удержать. Словно ему снова десять, и вспыхнувший в нём Пиро бесконтрольно рвется наружу — соприкоснуться с другими стихиями.       Ещё один ледяной укол — и от груди летят искры.       Отдернув руку в первое мгновение, Кэйа издает довольный смешок. Из тех, что в юности предшествовали всем сомнительным затеям. А потом вдруг прижимает ладонь, уже не сдерживаясь. Всполох огня озаряет палатку раньше, чем Дилюк в ярости сжимает его запястье.       — Кэйа!       Но тот уже горестно мычит, закусив губу, и его прохладное семя растекается у Дилюка между ног.       — Кэйа... ты...       Слова даются с трудом, тяжело даже просто вздымать грудь, но там, где кипящие капли оставили след, пульсирует не только боль. Вместе с ней по нутру растекается невиданное… удовольствие. И чем дольше Дилюк следует за новым ощущением, тем глубже вязнет.       — Ого, — шепчет Кэйа с долей потрясения. — Так это не пустые фантазии заплесневелых девственных мудрецов?..       Дилюк всё-таки стонет. И потому что тоже читал тот злосчастный сумерский трактат о всех видах наслаждений, и потому что знает — забыть такое не получится, как едва ли получится повторить с другим обладателем Крио.       — Ненавижу тебя, — бормочет он.       — Я ослышался, или ты хочешь повторить?       Хочет. Конечно, Дилюк хочет. Обняв Кэйю, он целует его влажные губы и ведёт руками вдоль непривычно прохладных боков, с каждым мгновением раскаляя ладони.