Миллионы миль

«Дороги сплелись в тугой клубок влюбленных змей…» —

Мельница

      Луке было больно смотреть на измученную бессонными ночами Маринетт. Она работала над вступительной программой добрые полгода, но все не могла остаться довольной результатом. Ну конечно, после двух-то лет пролета. Подруга совсем не жалела себя, а вместе с собой и Куффена тоже.       Вот и сегодня Дюпен-Чэн сидела в его каюте над эскизами, которые никак не нравились комиссии. Будь воля Луки, он бы пришел к этим жюри и высказал всё, что думает об их вкусах прямо в лицо. Потому что видеть несчастное лицо самого чудесного человека на свете было невмоготу.       — О, Лука, я так устала! — неожиданно сокрушенно произнесла Маринетт, закинув еще один комочек бумаги в ведро. К слову, она перестала попадать в него еще минут двадцать назад, когда тот до краев наполнился неудачными рисунками.       Парень только вздохнул, устало поднялся, чтобы собрать мусор и запихать его в несчастную корзинку. Нужно было сходить за чем-нибудь съестным, потому что они сидят здесь уже добрые три часа, а то и больше. Хотелось есть, спать, но больше всего — чтобы Маринетт перестала жалко вздыхать каждые полторы секунды, а то это понемногу сводило всегда спокойного Куффена с ума.       Но вместо того, чтобы оставить подругу наедине со своими мрачными мыслями, Лука сел обратно на кровать, подхватив гитару, и осторожно дернул пару струн, разливая ласковую мелодию по комнате. С удовольствием он отметил, как Маринетт расслабленно опустила плечи и даже отложила в сторону источенный карандаш.       — Наверное, на сегодня хватит, — наконец объявила девушка, крутанувшись на стуле под облегченный вздох друга.       — Я рад, — честно признался Куффен, продолжая наигрывать незамысловатую мелодию. — В честь этого знаменательного события предлагаю стащить с кухни чего-нибудь пожевать.       — Поддерживаю.       Гитара обиженно звякнула, когда ее отложили в сторону, и два воришки под покровом позднего вечера осторожно вышли из каюты, намереваясь поживиться чем-нибудь с корабельной кухни. Лука почему-то был уверен, что маман наверняка оставила им что-то после ужина. По крайней мере, парень слышал, как она ворчала, что Маринетт совсем истощала со своими вступительными.       Анарка почему-то давно перестала удивляться тому, что Дюпен-Чэн стала практически полноценным членом экипажа «Свободы». Приходы и уходы девушки капитан воспринимала как нечто должное. Ну а Лука непрестанно отнекивался от маминых вопросов по поводу их отношений по умолчанию.       На корабельной кухне было темно, но положение спас фонарик на телефоне. Музыкант сжал зубами светящийся гаджет, осторожно, чтобы ничем не шуршать, начал копаться в ящиках, а Маринетт брала штурмом холодильник.       — Капитан, — шепотом позвала девушка, — у нас имеются: ветчина, пара помидоров, сыр и… ванильный джем.       — Бери все, матрос, — Лука уже добыл багет и бутылку апельсинового сока.       — Так точно, — она отдала честь и сгребла все вышеперечисленное, закрывая дверцу холодильника с ноги.              Довольные, пара ночных воров прокралась обратно в каюту, чтобы засесть там на остаток вечера. В съемной квартире Маринетт, конечно, никто не ждал, а Джулека и мама привыкли, что в комнате брата иной раз ночевала Дюпен-Чэн, потому что «опять засиделась с эскизами». Ничего двусмысленного.       Разложив добытую провизию на столе, Лука хозяйским жестом сдвинул все исчёрканные и рваные эскизы в сторону, а стопку одобренных Маринетт взял в руки, придирчиво пролистывая.       Встретившись с напряжённым взглядом подруги, музыкант усмехнулся, взмахнув листочками, словно веером:       — Они все прекрасны, как новая мелодия, которая рождается в моей голове.       — Ты всегда так говоришь, — отмахнулась девушка, явно польщённая, и дернулась в его сторону, чтобы отобрать рисунки. Но не рассчитала траекторию своего движения и уткнулась носом в его плечо, так и замерев.       Эскизы полетели на пол, а Лука, сообразив, что подруга крепко стиснула его в объятиях, обнял в ответ, прислушиваясь к прерывистым вздохам. Как же ей сложно.       — Я устала, — жалобно проскулила Маринетт, поднимая на него сонные опухшие глаза. — Устала от этих эскизов, вступительных… Я так хочу всё сделать хорошо! Но я устала. Я всю себя выжала, а идей так и нет.       — У тебя всё получится, — тихо, но уверенно произнес парень, обхватывая её лицо обеими руками. Остановился взглядом на приоткрытых нежных губах, но быстро взял себя в руки. — А я буду рядом и подбирать твои неудачные рисунки, хорошо?       Девушка хихикнула, шмыгнув носом, и кивнула, потершись о его ладони, словно котенок. За то, чтобы стоять так целую вечность, Лука готов был отдать что угодно, но голодные животы дали о себе знать, поэтому с превеликим сожалением он выпустил Маринетт из своих рук и принялся за создание бутербродов из ветчины и сыра.       — Порой так хочется просто взять и уехать, — мечтательно протянула Дюпен-Чэн, когда Лука вручил ей первую порцию ночной трапезы. — В трейлере твоего отца. Махнуть бы в Сет…       Раздался протяжный зевок, и Лука заулыбался, глядя, как девушка начала клевать носом, пытаясь откусить хотя бы кусочек. В трейлере отца? В той старой развалюхе, которую Джаггед Стоун отправил в утиль пару месяцев назад? Но с другой стороны…       Нет, это безумие.       — Ты чего не ешь? — Маринетт вопросительно выгнула бровь, глядя, как Лука застыл со своим сэндвичем посреди каюты. В его голове вырисовывался страшно нелепый план побега.       — Я придумал новую мелодию, — улыбнулся парень, садясь рядом с ней на кровать и обнимая за плечи. Да, мелодию нового пути.       — Сыграешь мне потом? — снова протяжный зевок, и Маринетт положила голову ему на плечо, сладко засопев. Лука обнял её крепче, прижавшись губами ко лбу, и улыбнулся шире:       — Даже не сомневайся.       Если посмотреть правде в глаза, то небольшое приключение пойдет ей только на пользу, верно?