Хаус

Хаус всегда был таким Хаусом, как ни покрути. Грег, Грегори, доктор, — и всё-таки Хаус. Хаус с института был сволочью, говорил тем, кому хочет и то, что хочет. Однажды декану признался, что ненавидит его, однажды девушке-одногруппнице сказал, что таких, как она, в этом мире не жалуют. Та расплакалась и нажаловалась преподавателю, а Грегори сказал, глядя ему в глаза, что тот слишком толстый. Сколько Уилсон помнит Хауса, столько он и был таким — молчаливым, смеющимся и ненавистным. На практике Хауса ненавидели две больницы вплоть до детей пациентов. — Грег, если ты не изменишься, то тебя выметут из института. Хаус усмехнулся. Грегори всю жизнь бегал от чего-то. Сначала — от экзаменов. Смеялся, кашлял и безмолвно уходил за дверь. Потом — от теории. Бедный Уилсон краснел за него три курса подряд, отговаривал, прикрывал ему тылы, усердно учился, пока Хаус дома под чипсы и колу смотрел сериалы. А потом началась практика. Здесь Уилсону, к счастью или к сожалению, было не помочь Хаусу, поэтому Грегори делал всё, чтобы сбежать. Зимой, как ребёнок восьмилетний, глотал сосульки не жуя, ел горстями снег и заедал рожками. — Когда-нибудь ты так подхватишь инфекцию от всей той дряни, которая в снегу. Хаус заедал усмешку очередной горстью снежинок и смотрел Уилсону в глаза. — Ей-богу, ты как маленький ребёнок, сбегающий со школы. — Ей-богу, ты мне как озабоченная мамочка. Несмотря на все свои побеги и провалы, из хулигана Грегори вырос гениальный врач. Как ни крути, а ни к чему, кроме того, что делает Хауса Хаусом, в Греге не придерёшься. А потом произошло необратимое. Из нормального человека Хаус превратился в жалкого калеку, но бегал от осознания этого, хоть и сам называл себя так. Пытался научиться ходить без трости и переваливания, как нормальный, но ничего не выходило, и он смирился. Ненавидя Стейси, шутил о том, что трость ему идёт и с невинным выражением лица глотал горсти викодина, как в институте — снег. А Джимми смотрел на него с жалостью, как на одного из своих пациентов, не находя в нём прежнего Грегори, пока тот не поворачивался лицом и глаза не обнажали дьявольского выражения. Уилсон улыбался набок, смотрел счастливо и удовлетворённо. — Джимми, как думаешь, всё правильно? Философия ему не к лицу, но к ней все привыкли. — С чего бы ты задумался о вечном? — Ты заметил, что мы общаемся вопросами? — Да. — Что «да»? — У тебя всё правильно, Грег. Ты был бы хорошим человеком, не будь ты такой сволочью. Каким Хаусом был, таким и остаёшься. Хаус кривовато улыбается. И Уилсон узнаёт его глаза — такие же, как на первой лекции.