Горничная

Дождь бил тяжёлыми каплями по окнам. Звуки напористого ветра и шквалистого ливня причудливо переливались, создавали всё новые и новые необыкновеннейшие мелодии — настолько же страшные, настолько же и прекрасные. Оглушающе гремел гром. Молодая горничная склонила голову над подростком. Он читал книгу и, похоже, не замечал ничего, кроме этих пожелтевших страниц, так аккуратно перелистываемых им. — Это что за книга? — полюбопытствовала она. — «Записки о галльской войне». — Точно. Ты же изучаешь латынь — горничная вздохнула. — А всё-таки… это очень дорого. — Отец — отличный кошелёк — усмехнулся он, откладывая книгу. — Жаль, что как отец — полное ничтожество. И почему такие люди живут и не стыдятся своего существования?.. Горничная опять вздохнула. — Я хотела бы спросить тебя… ты действительно его ненавидишь? — Да! — крикнул он. — Не отец, а сплошная мерзость! — Ясненько… Он посмотрел в её мечущиеся глаза и почувствовал такой прилив сил, что никогда не чувствовал. — Вы лишь моя услада, Наоко — взяв её за руки, сказал мальчик. — Я люблю вас. Давайте сбежим куда-нибудь, неважно куда. Я доверяю лишь вам и никому больше. Хочу быть вашим любовником, если позволите… Воцарилась тишина, нарушаемая монотонными звуками шторма. Девушка опешила от такого предложения, засмущалась, но не отпустила рук. — Зачем же вы хотите сбежать? — удивлённо спросила она. — А вы как будто не знаете! — курносый мальчишка встрепенулся, глядя на лицо девушки. Оно казалось ему совершенно детским, но по-взрослому привлекательным. Таким грустным и таким… радостным, освещённым нежностью, красотой и жизнью. Он чувствовал, что любому сможет сказать то, что хотел сказать, но не ей. — Я… я… ненавижу этот дом! Я… я… я… Она обняла его, как обнимают любимых и долгожданных детей. — Я тебя понимаю, Рёта. Но не перегибаешь ли ты палку, собираясь сбежать? Я тебя люблю, но не так… — Молчите! — прервал он. — Я хочу ваше тело и вашу душу. Полностью! Хочу связать с вами судьбу и хочу умереть вместе с вами! Она снова засмущалась и не могла удержать это смущение в себе. Неужели она кому-то нужна? Неужели кто-то любит её? Ей казалось, что никто в этом доме не замечает её, что она лишь прислуга. Что это лишь работа, полная унижений и ненужных скандалов, а за работой ждёт её захудалая квартирка да тягостные заботы, да одиночество и горькие слёзы по ночам. — Но меня же осквернили… меня изнасиловал… твой отец. — она горько зарыдала, невольно вспоминая тот случай. — Я шлюха и не достойна тебя, такого умного мальчика, такого красивого мальчика! — Я так и знал! — завопил он, прижимая её к себе — Не плачь, Наоко. Я тебя люблю… Он поцеловал её так страстно, так неожиданно, и так нежно, что у девушки прошли мурашки по коже. Даже через складки строгих одежд горничной чувствовалась теплота молодого тела, кипящего жизнью, расцветающего, как великолепный цветок по весне. Сколько ей придётся услуживать высоким господам, отдавать прекрасную молодость на откуп этим мерзким людям, думающим, что они властелины мира? Нет, она сбежит вместе с ним. Куда угодно, только не здесь. Он — Я люблю тебя, Рёта — сказала она, прижимаясь, говоря всё возбуждённее и горячее. — Делай со мной, что хочешь. Я буду твоей. Буду тебя оберегать. Ты очень умный, очень красивый и очень… хрупкий мальчик. Ему не понравилось, что его назвали хрупким. — Я рад, что вы согласились… но почему я хрупкий? — Ты ещё не видел жизни, Рёта. Она бывает по-настоящему горькой. Я росла на Хоккайдо после Второго Удара. Мы голодали. Некоторые даже ели людей. Хорошо, что ты этого не видел. — Г-голод? — удивлённо спросил он. — Да, голод. — Я об этом даже не слышал… — Но там были люди получше, чем те, которых я вижу сейчас. — Наоко вздохнула. — Но они все мертвы… Что он мог сказать? Он безуспешно попытался прочувствовать то горе, которая она испытала. — Стань моим любовником… — прошептала Наоко. — Сделай меня счастливой и подари мне новую жизнь… Она начала его раздевать. Теперь он засмущался: потерянный, но радостный. Они отдались страсти, совершенно не контролируя себя. Неслись сладкие стоны и завывания, хлюпанье и горячие признания в любви. Никто не мог им помешать. Никто. Они были совершенно одни в этом огромном доме. Всё так же шумел шторм. В этот вечер они посвятили себя в любовники, свято поклялись любить и хранить друг друга.