Dum spiro, spero

Сияло солнце — лысины светились. Под холодными, пыльными лучами эти обтянутые кожей голые холмы, с редкими заснеженными рощами по периметру, имеют свойство уподобляться зеркалам, где каждый сидящий рядом выше senex¹ просто обязан да рассмотреть собственную физиономию, потрепанную метаниями с форума в баню и обратно. Раскорячившись и так, и сяк, да так, что хоть в гетеры бери, хоть в натурщики орла на римское знамя, пытались выудить собственное отражение в бликах лоснящегося от кожного сала соседского скальпа. Только сенаторы первого ряда, коим в подобной роскоши было отказано, все, как один, ежеминутно щупали лица пальцами, — убедиться, не заполнилась ли случаем какая пересохшая старица изюмистого лица. Редко когда средь плешивеющих черепушек можно было нашарить юношеское цветение. Вот и Цезарь, полностью оправдавший свой когномен² разросшейся сорняком солнечной гривой, был случаем редким — во всех отношениях. Как вы все уже успели заметить, со старческим маразмом его роднит пропасть лет эдак в шестьдесят, которая, и то, (спойлер!) ему не грозит. Более того, обладатель без пары сотен лет прославленного прозвища явился на свет в род небогатый. Вернее сказать, в семью обнищавших патрициев, отчего имел привычку смотреть на изнеженных сенаторов — сибаритов, как варвар на гарум³. — Стрейтс станет наместником только тогда, когда коня облачат в сенаторскую тогу! — и без того высоченная шапка народного трибуна Логгинса подпрыгнула ввысь так, что издалека заседание сената можно было легко принять за макет Фаросского маяка, окруженного морем. — Имею право наложить «вето» на ваше решение. И истолковывать его даже не стану! — Не станете, — над мраморными скамьями выросла еще одна шапка, на этот раз принадлежавшая второму трибуну, Мессине. От Логгинса его мало что отличало, — разве что пышный дендрарий над верхней губой и на туловище. Такой пышный, что его хватило бы на парики для всех трехсот присутствующих господ — сенаторов, и даже цензорам осталось бы немного. — Ведь причина этого «вето» кроется ни в чем ином, как в личной неприязни. — Неприязни? — первый взвизгнул. — Да я презираю этого гнусного предателя! Прошу заметить, он не раз взывал тут к суверенитету Сицилии во главе с Брандо. Нет, сначала он отмалчивался. Кажись, присматривался, выискивал чего. И стоило только треклятому узурпатору обдурить карфагенских балбесов при Геле⁴, как Стрейтса будто подменили! Уж сколько заседаний подряд слышу я от него это нескончаемое «Дио! Дио! Дио!». Да этот сын горшечника у меня аж в печенках засел! И теперь, когда, слава Юпитеру, презренный Брандо издох, вы хотите назначить наместником Сицилии от самого Рима, — сказав это, безусый трибун сделал драматическую паузу и вскинул руки к небу, — влюбленного в нашего врага безумца?! — Угомонитесь, — Мессина встретил одичавший бычий взгляд коллеги на удивление спокойно. — Стрейтс приходился учителем нам обоим, и, заметьте, не над моими ушами свистели розги за неуспеваемость. — Молчать! — тяжелый старческий голос принцепса Тонпетти разлетелся по сенату до того, как Логгинс успел наброситься на Мессину — шапкой вперед. — Здесь не место вашему кудахтанью. Стрейтс, безусловно, сделал немало. Когда-то. Сейчас же его одержимость сиракузским интервентом просто пугает. Он не может стать лицом Рима в стратегически важной провинции, тем более, что пуны имеют на нее виды. Предлагаю кандидатуру Дайра. Могу заверить, что при нем в Сицилии настанут долгие времена стабильности. Без войн и восстаний. Мраморные скамьи тотчас же укутала режущая слух тишина. Сенаторы, что пару мгновений назад коротали время за обсуждением очередной пурпурной тряпки, тут же заглохли и одобрительно закивали — весьма вяло, однако. Казалось бы, дело близилось к непосредственному голосованию, но очевидному исходу помешал не кто иной, как Цеппели, разбивший тишину трением тоги о белый камень сиденья. — Фригус Альбин Дайр несомненно наведет порядок в Сицилии, — молвил Цезарь с присущим его возрасту задором. — Он расчетлив, беспристрастен, чрезвычайно терпелив. Но не кажется ли вам, господин Тонпетти, что каким бы острым умом он не обладал, с каким бы рвением не служил нашей славной республике, для слепых к добродетелям греков и пунов он все равно будет лишь мерзким римским узурпатором? — Да что вы говорите? — с аж брызжущей сквозь зубы желчью выкрикнул один из сидящих. — А то, что будь наш ставленник хоть булыжником с дороги, но с римским гражданством, враг воспримет это, как посягательство на власть. Не легче ли отправить править грека? Немало будет среди плененных детей и внуков бывших олигархов. Тех самых олигархов, которых Дио безжалостно вырезал, когда еще захватывал власть в Сиракузах. Если мы обучим кандидата… — Самый молодой из них давно уж буллу⁵ снял, — перебил Тонпетти. — Вино, заполнившее чашу до краев, водой ты не разбавишь. — Рано или поздно вода вытеснит вино и… — И расплескается, запачкав скатерть. — Если целая Сицилия стоит нам одной скатерти, я готов взять на себя ответственность, — Цезарь уверенно шагнул навстречу принцепсу, кажись, ждал в ответ на смелое заявление если не лавровый венок, то хотя бы рукопожатие — в знак согласия. — Громко сказано, Цеппели, — затрубил старик. — Раз так уверены, берите любого приглянувшегося пленника. Так, на поиграться. Все же, будь у нас в распоряжении не месяц, а, скажем, год, ваше предложение было бы в приоритете. Но, увы, затея слишком рискованная, чтоб вложить в нее все усилия. Дан срок тридцать три дня, не больше, — Тонпетти вперил взор в поникшие, иссохшие шеренги, чем заставил сенаторов встрепенуться. — К этому времени перед сенатом должен предстать гордый римлянин, — надежно упрятанный в греческую шкуру. Цезарь торжественно кивнул и снова скрылся за рядами старцев — застекленное алым витражом заката солнце нырнуло за горизонт, обозначив конец заседания.