Dum spiro, spero

В начале было слово. Нет, не так. Мысль, несомненно, появилась раньше. И если б только мысль эта содержала столько же пафоса, сколько вышеупомянутая гнома, вряд ли она обрела бы средь широких кругов такое реноме. Нет, сие предположение было невзрачным и ветреным, как нумидийка: подобными думами обычно сгоняют обеденную скуку, а потом забывают, как окунаются в новую рутину — послеобеденную. Но, видимо, эта оказалась исключением. Мыслишка так и могла терзать себе на здоровье разум и душу хозяина, но тому попросту не терпелось поскорей разинуть пасть, да еще и при свидетеле. А дальше, как сами знаете, было слово. Слово же, в свою очередь, всплыло задолго до того, как в линию горизонта нещадно вцепился черный парус посланнической триеры. Оно ведь, дело ясное, что не воробей — «гнев фараона» ни больше ни меньше, посему разлетелось по Карт Хадашту, приобретая с каждым повторением все больше и больше новых нюансов. И чем больше их становилось и чем дальше от реальности уходили сплетни, тем крепче доверяли им наивные пуны Утики, Кадиса и даже обособленной Ивисы. Впрочем, сколько бы гидр и горгон не фигурировало в этих небылицах, один факт оставался неизменным: кого-то всё-таки убили. *** Четвертого числа месяца расцвета, когда ленивому солнцу оставалось всего ничего, чтоб дотянуть себя до центра купола небосвода, к берегу причалила триера. Не так много времени прошло с тех пор, как тщеславное гавканье потомков Ромула сменилось родным пуническим шуршанием, а паруса впитали ночное мумие от бриза непредвиденного траура. На суше уже поджидали носильщики: они взвалили на опаленные плечи лектику — довольно просторную, рассчитанную, как и задумывалось, на двух персон. Вот почему все шестеро рабов и двинуться не смели, когда вместо обещанного дуэта высокопоставленных делегатов на сушу ступил лишь один из них. По виду и не скажешь, что перед тобой возвышается человек, чей род деятельности ассоциируется больше с праздным мотовством, нежели трудом физическим. И можно было ведь принять его за грузчика, кораблестроителя или воителя средних лет, надолго застрявшего в должности рядового пехотинца очередного экзотического взвода, однако взгляд, витающий где-то далеко за Геркулесовыми столбами, всё-таки выдавал в мужчине мыслителя. Но не рабское это дело — копошиться в глазах каждого встречного: за такую наглость — порция ударов плетью. Да и, по правде говоря, думы их и не покидали пределы шелковых владений паланкина, который надежно бы упрятал багровые невольничьи спины от гнева Баал — Хамона. — Падите ниц! Носильщики сиюминутно попадали под тяжестью голоса (дабы лектика оказалась на приемлемой для непринужденного подъема высоте); господин имел привычку говорить в нос, но от того, что тембр обладал какой-то грубой глубиной, звучал он отнюдь не комично и даже будучи совсем осипшим, изобиловал обертонами властного холода. Приказ он сплюнул с толстых губ рывком. Громоздкую руку поднял в указательном жесте; то ли от жары, то ли от утомительного ожидания, ее покрыли протяженные холмы неведомого цвета вен, надежно сокрытые под толстым слоем темной, как летний вечер в Тире, кожи. Его лицо, казалось бы, сплавленное из кое-как погнутого на уровне скул латунного листа, нельзя было назвать красивым в привычном понимании этого слова. Но всё-таки этот неказистый, необтесанный фасад, обрамленный белыми непослушными вихрами, светился неким немногословным благообразием. Да и весь этот набор совершенно случайных черт, складываясь в целостный портрет, нагонял весьма терпкое, даже пряное послевкусие, какое исходило бы от властолюбивого и деспотичного человека. И только раб, невольно приученный подмечать даже самое ненавязчивое изменение в настроении хозяина, мог учуять под «lorica musculata» дух драной кошки, еле избежавшей неминуемого растерзания.