Позволь

      Прошло пару недель, как мальчишка наконец-то смирился с мыслью — о них знают. Жан его не стесняется. А Женя… Женя был счастлив.       Улыбался ярко, смотрел из-под своих ресниц совершенно плутовским взглядом и то и дело норовил прижаться поближе, да сам пытался касаться и трогать. Не стеснялся щупать и будто бы каждый сантиметр хладной жановской кожи хотел изучить и знать, как свою собственную. Он жался к Жану, чуть не под руку лез в каждый удобный (и не совсем) момент. Поцелуи свои детские оставлял то на щеке, то в уголке губ, то где-то в районе ключиц и того от него требовал. Женя подавался ему и двигался словно в шаг. И считал, что желания свои нельзя прятать. Он просил Жана, просил о чем только мог и не мог просить.       Тогда-то Жан понял, что Женя сильно любил все: сладкое, видеоигры, интернет. Слушать рассказы и говорить самому. Отмечать изменения в других и меняться. Восхищаться другими и восхищать. Женя любил весь мир. А особенно любил его. И больше того — хотел он его так же сильно, как любил. Везде. Всегда. Можно несколько раз подряд, только бы окаянства хватило и времени.       После пары раз в кабинете хирурга, в один из которых Жан опоздал на операцию, он поставил границы — все дома. Женя согласился удивительно легко, принял все как есть. Не трясся от каждого касания теперь, не стонал от наслаждения над очередной сладостью (хотя как он их ел — неизвестно), не доставлял Жану лишних неприятностей. Жан доставлял себе их сам. Потому что нельзя не выронить папки, когда на тебя так — нет, нет, именно так — смотрят. Нельзя просто взять и отвести глаза от губ, которые мальчишка кусал по любому поводу — регенерация не позволяла ранкам доставлять неудобства, только корочки оставляла, которые Женя так же упорно прокусывал. С ним, понял Жан однажды, иначе нельзя.       От него нельзя отказаться и оставить на сладкое. Женя и сам сладкий до одури, и им хотелось наслаждаться.       И сегодня он желал делать это, наслаждаться им сполна. Аня была на работе, дедуля вышел погулять да поговорить, а Жану удалось без особых проишествий закончить рабочий день пораньше. И этот вечер да и ночь туда же он желал провести с Женей. Он ожидал, что мальчишка будет не против и уже с порога утянет его к себе, прижмется, притиснется.       Но Женя встречает его улыбкой, руки сложены на груди, а поза какая-то смущенная и не уверенная, что ли. Жан только спрашивает, все ли в порядке, но мальчишка только ярче улыбается и утаскивает рюкзак Жана на кухню. Расскладывает все по полкам, когда чувствует руки Жана на груди, а губы на шее. Даже через одежду чувствуется как Жан рад ему.       — Я… Жан, — бормочет он, ненароком из рук выскальзывая и проходя в гостиную. Жан только думает, что может у него настроения нет, не здоровится может быть, не хочет… Женя только роняет: — Ольга заходила. Сказала вечером за кровью зайдет.       Он только следом идет, следует за мальчишкой и что-то разгадать в нем пытается.       — У нее деньги на телефоне закончились, что она прийти изволила? — с насмешкой вопрошает Жан, но вампиреныш только хмурится, губы кусает, молчит. Плечами жмет. И ведь и слова не вытянешь из него, и от рук сторонится, не прямо, но точно.       — Я открою, — роняет Женька, когда в дверь звонят. Просто сбегает от очередного касания. В коридоре раздается голос Ольги.       — Ты еще здесь, малыш? Удивительно, — тянет она с ехидностью, какой только у гиены поискать. Женя рычит на нее, когда Жан появляется в коридоре, а вампирша только нараспев тянет его имя, заигрывающе касаясь щеки. Но Жана на это все равно, потому что Женя рычит.       Его мальчик, такой сладкий и милый, показывает зубки. Жана словно током прошибает в тот же миг, но делает это скорее, чем приходит осознание.       — Что случилось, Эжен? — спрашивает он уже твердо, превозмогая жар, бежавший по венам наравне с возбуждением. Он теперь ждет ответа, не намереваясь не получить отговорок, не позволить Жене сбежать. За Ольгой только дверь закрывается, как Жан вторит: — Эжен?       Мальчишка мнется весь, словно с духом собирается. Вновь губы кусает, как он бедный жил бы без регенерации. Словно решает, что сказать, а что нет. И только когда Жан оказывается совсем близко, а ладонь его ложится на женькину щеку, тот сдается.       — Она сказала, что я тебе надоем, — Женя сглатывает, опуская глаза и словно бы замирая, лишь бы оказаться от него подальше, — Ну, когда днем приходила. Сказала, что я тебе нравлюсь, просто потому что я для тебя что-то новое. И скоро надоем тебе. Как другие. Что мне просто к мамке сьездить можно, а когда вернусь у тебя уже другой будет.       Мальчишка говорит еще что-то, сбивчиво и быстро, как обычно. Но ярость подкатившая мерзким комком к глотке Жана, заставляет его оглохнуть на какой-то миг. Ольга — сука. Дрянь, думающая, что будит в Жане многое. Теперь же не значащая для него ничего. Рука только сжимается в кулак, а клыки выступают особенно заметно. Женя шугается от него, словно дворовая собака от камня.       — Жан, я… Я… Я знаю, что надоем, знаю, — говорит он теперь жалостливо, совсем не по-своему, — Дай только… время. Я смирюсь, обязательно. И все будет хорошо. Ну, до того момента, как…       Жан не позволяет ему больше сказать ни слова. Злость на Ольгу за ее сучьи слова, на Женю за то, что поверил им, на себя, что не понял сразу всего, клокочет в груди и поцелуй выходит глубокий, жесткий. Но мальчик лишь выгибается, словно принимая участь свою — стать однажды ему, Жану, надоевшим.       — Ты такой маленький, Эжен, — говорит Жан самой нежной своей интонацией, ладонями лицо мальчишки обхватывает, легко-легко, словно еле касаясь, — Такой маленький и такой глупенький, mon doux garçon.       Вновь целует его, совсем иначе, как прежде, нежно. Женя только навстречу тянется, льнет всем телом и наконец-то руками обхватывает за плечи его, только сильнее прижаться пытаясь.       — Я вырву Ольге язык, да так, что сам потом не пришью, — тем же ласковым тоном вещает Жан, оставляя короткие, мягкие поцелуи на лбу, скулах, подбородке, спускаясь губами к шее, — А тебе прочитаю лекцию о том, каким жещинам верить не нужно и почему. А еще научу, что о таких вопросах прежде всего спрашивать у меня нужно. Хорошо, Эжен?       Голос Жана мягкий и ласковый, но Женька точно знает — отпусти он его сейчас, как тот сорвется по следу вампирши. Научит держать язык за зубами. Или не иметь его вовсе.       — Эжен? — повторяет он с напором, не отводя темнющих своих глаз.       — Хорошо, — выдыхает мальчишка, а потом срывается.       Тянется к Жану, как сумасшедший. Ищет за что только ухватить можно, лишь бы от себя не отпустить. Жмется к нему все телом и ластится, словно котенок. Жан не может устоять. Плевать на Ольгу — из-за нее они и так много времени потеряли. Сейчас он желает только Женю, своего милого, юного мальчика со своими острыми зубками. Жан желает его больше всего на свете. И получает.