До и после

Англия, предместье Лондона, 1924 «Правда», датированная 24 января, попала в его руки только спустя месяц. На передовице красовался портрет Ленина и огромная статья о смерти вождя пролетариата. И все страницы посвящены его жизни и деятельности. Игорь вздохнул. Теперь либо Сталин, либо Троцкий. Ничего оптимистичного не предвиделось в любом случае. Гражданская война захлебнулась красной заразой. Разумеется, он следил за происходящим в России, вернее теперь эта страна называлась СССР. С особой жадностью он вчитывался в статьи о Красном Палаче. Даже хранил вырезки в отдельной папке. Хотя последнее упоминание о нем было полтора года назад. Информации в последние месяцы было все меньше, а бежавших эмигрантов — все больше. Мировая общественность реагировала неоднозначно на произошедшее в некогда сильной империи, но принимала эмигрантов охотно. Особенно Франция, там и осело большинство беженцев. Туда же прибыл и Игорь, когда удалось попасть на французское судно, увозившее из Тавриды остатки проигрывающей и обессилевшей стороны. Они все выглядели жалкими, напуганными смутным будущим вдали от Отчизны, лишенные всех прежних привилегий. Игорь не был исключением. В той одежде, что оставил ему Разумовский, он выглядел как оборванец, что во множестве просили милостыню на Невском проспекте. Но этот вид помог ему беспрепятственно добраться из Екатеринбурга до черноморского побережья. У него с собой не было ничего, кроме тряпья на нем и документов на чужое имя, которые он выбросил, едва ступил на борт. Имя — это единственное, что у него осталось, хотя теперь ни титул, ни звание не имели значения и были пустым отголоском былого. Жаль, что родители не смогли вырваться. Он ведь даже похоронить их не смог, надеялся лишь, что над их телами не глумились. И все же сжалились и предали земле. Присоединяться к остаткам оппозиции Игорь не намеревался, он последние годы провел в бессмысленной борьбе, а теперь она была откровенно безнадежной. Он не знал точно, какую мысль пытался донести до него Разумовский, ломая сопротивление и ставя на колени. Но Игорь понял главное: не в его силах все контролировать, а прогибаться под обстоятельства — не всегда слабость. Нет ничего глупее и бессмысленней в упорстве мотылька, летящего на огонек в жажде смертельного тепла и света. После долгих процедур проверки личности, подтвержденных рекомендациями тех, кого он знал лично, Игорь получил новые документы на свое имя. Он сначала планировал остаться в Париже. Там было много знакомых лиц. Но это же и спровоцировало его уехать. Изначальная радость встречи выживших и избежавших красного террора сменилась пониманием безнадежности. Его на время приютил барон Соколов, с которым был когда-то дружен papa. Тот жил в крошечной мансарде неподалеку от Булонского леса. И выделил поношенную, но чистую одежду. Игорь спал на полу возле коптящей печки и размышлял о том, что ему делать дальше. Как и многие русские, он был растерян, без цели, но с огромным желанием жить дальше. Эмигранты старались держаться вместе, ужинали в русских ресторанах, покупали еду в русских магазинах. Многие придерживались мысли, что скоро большевики потерпят поражение и они смогут вернуться возрождать великую Россию. Нужно немного потерпеть и подождать. И они ждали. И терпели. Жили на деньги, вырученные за фамильные драгоценности, которые удалось вывезти на себе зашитыми в одежду. Игорь выслушал множество историй. Старая аристократия жила прошлым, бесконечными воспоминаниями, медленно задыхаясь в новых условиях. А многие возвращались в надежде на примирение с новой властью. И пропадали навсегда. Кто-то смирился, пытаясь жить дальше. Франция нуждалась в рабочей силе, а не в аристократах. Заводы Пежо и Рено, пекарни, прачечные, — везде можно было встретить бывшего князя или генерала. Метрдотели, швейцары, шоферы, посудомойщики, набивщики папирос, танцоры, да и просто жиголо. В этом была некая ирония. Юные аристократки блистали на подиумах, а некоторые — в районе Монмартр. Наверное, последней болезненной каплей стала встреча с княгиней Залесской. Игорь задумчиво и бесцельно бродил по улицам Парижа, когда наткнулся на просящую милостыню на идеальном французском: — Подайте русской дворянке кусок горького хлеба изгнания. (13) Игорь уже почти обошел ее, когда знакомый голос заставил обернуться. Его полоснул злой и отчаянный взгляд. Разумеется, она его узнала. А он сделал вид, что не узнал ее, оставляя хоть каплю гордости бывшей княгине. На следующий день Игорь уехал в Лондон. У него не было драгоценностей, которые можно продать, он бежал с пустыми карманами. На билет на поезд заработал, загружая машины на кирпичном заводе. Здесь русских было меньше и дышалось легче. Ему, можно сказать, повезло, он увидел в одном из пабов объявление, что требуется человек за стойку. Хозяин, грузный англичанин с добродушной улыбкой хохотнул: — В моем пабе будет наливать пиво настоящий русский князь! Фраза царапнула, но Игорь промолчал. Ему нужно было на что-то жить, а это было лучше кирпичного завода. Ему даже выделили комнату наверху с крошечной ванной и маленькой печкой. Он никогда по-настоящему не ценил то, чем владел: положением, деньгами, возможностями, домами. Это все было естественно в его жизни, как смена времен года, и постоянно, как незыблемость российской монархии. А теперь приходилось довольствоваться ничтожно малым. Игорь не чувствовал себя оскорбленным или униженным, скорее эта ситуация была расплатой. И в глубине души он даже радовался, что на плечи мраморной плитой больше не давил долг дворянина. Постепенно он втянулся и даже получал удовольствие от своей новой жизни. Хозяин платил исправно, за комнату брал на удивление мало. Присутствие Игоря, как ни странно, привлекало клиентов, которые с удовольствием выслушивали байки, коими их развлекали. Словно скоморох на ярмарке, иногда смеялся про себя Игорь, когда жонглировал бокалами, вызывая довольные крики работяг, которые не скупились на чаевые. Однажды ему попался выпуск «Нью-Йорк Таймс» трехмесячной давности, оставленный кем-то из посетителей. Он без интереса листал, когда наткнулся на небольшое фото и объявление о свадьбе русской графини Юлии Пчелкиной и фабриканта Джеймса Эллиота. Игорь был рад за нее. Даже написал письмо с запоздалыми поздравлениями, увидев адрес в информации о новобрачных. Ответ пришел через пять месяцев. Письмо содержало лишь одну фразу: «Никогда больше мне не пишите». Игорь и не ожидал радости. Бывшая нареченная всерьез на него была обижена. Она достойна быть счастливой. Он начал ходить в боксерскую секцию, что помогало выплескивать напряжение и держать ярость в узде. Особенно яркие приступы бывали, когда случались и приступы же ностальгии. Разумеется иногда накатывало состояние тоски, а затем следом — вины, стыда, злости. В такие дни он брал пару выходных и уезжал подальше. Заливал алкоголем мысли, вспоминал о безвозвратно потерянном. Случалось с кем-нибудь подраться, а иногда и быть избитым. А потом он пьяно рыдал, вспоминал дом, родителей, нареченную, Разумовского. Бывало, он стоял на берегу залива, на манящую тьмой беспокойную воду и размышлял насколько больно умирать в воде. Но каждый раз этот состояние проходило, отступало словно отлив на Темзе. Иногда он посещал русскую церковь, однако больше не испытывал той убежденности, что ранее. Ставил свечки за упокой родителей, друзей, России. И отстаивал службу, причащался, целовал образ по привычке, без должной веры. Через два года Игорь смог снимать отдельное жилье, немного просторнее и светлее его прежней каморки. И даже пытался наладить личную жизнь. Начал ухаживать за милой девушкой. Элис работала машинисткой в мэрии, очень гордилась своей работой и в свободное время помогала в церковном приходе. Она была легкой, смешливой и такой светлой, что Игорь рядом с ней чувствовал себя ущербным. Но ее искренняя влюбленность встречала ответ и делала его лучше. Он подумывал сделать ей предложение. Ему бы пора остепениться. Тома он встретил случайно. Они столкнулись в книжном магазине, куда Игорь зашел узнать о русских новинках, которые присылали из парижской типографии. Он случайно толкнул молодого человека, который выронил томик Набокова на русском языке. Оказалось, Том, преподаватель приходской школы, искренне любил русскую литературу и даже самостоятельно изучал русский язык. Они разговорились за чашкой кофе в небольшом кафе. Игоря умилял его корявый русский и возбуждал горящий заинтересованностью особого рода взгляд. А через пару часов он вбивался в отзывчивое горячее тело, ловил стоны ртом и жадно сжимал руками узкие бедра. После, когда Том, вымотанный и с легкой улыбкой на зацелованных губах уснул, Игорь понял, что ни о какой свадьбе с Элис не может быть и речи. Он не сможет довольствоваться ее нежной и мягкой любовью. А жениться, заведомо зная, что сделает ее несчастной, Игорь не мог, слишком восхищался ею. Он гораздо примитивнее и грубее, чем думал. Или его испортил один рыжий стревец, показав, что такое страсть, которая выбивает почву из-под ног, отключает мысли и толкает на безумства. Игорь не думал, что такое еще раз повторится в его жизни. Но даже то, что он ощущал с Томом, было сильнее и жарче объятий Элис. Поэтому он с ней расстался, стыдливо сбежав, едва она разрыдалась. С Томом было сложно, он опасался огласки своих наклонностей, поэтому вел себя иногда весьма нервно, когда они появлялись вместе в общественных местах. Но был страстным и ненасытным наедине. Поэтому их встречи свелись лишь к единственно возможному занятию, которому оба отдавались с радостью за крепко запертыми дверьми квартиры. Игорь стал замечать, что на него обращают внимание мужчины с весьма определенным интересом. Если раньше он мог окунуться в мужскую любовь лишь превозмогая себя, сопротивляясь, или в затуманив рассудок винными парами. То теперь, когда он был никем, обычным — как тысячи вокруг — рабочим, плывущим по течению, пережившим любовь Красного Палача, мог не стесняясь признаться в своих тайных желаниях. И временами позволял себе необременительные одноразовые встречи. Иногда оказывался принимающей стороной и даже испытывал от этого удовольствие. Хотя так больше и не испытал того выматывающего наслаждения, как было с Разумовским. О нем Игорь думал чаще, чем того хотелось. Иногда представлял его вместо своих случайных любовников. Остро реагировал, когда в толпе случайно видел рыжеволосую голову, что в этой части Лондона было и не удивительно из-за обилия шотландской крови. Игорь натирал пивные кружки, осматривая засидевшихся любителей выпить. Дело шло к закрытию. Звякнул колокольчик на двери, оповещая о новом посетителе. Тот кутался в пальто с высоко поднятым воротником и прятал лицо под низко надвинутой шапкой. Сел за стойку и хриплым голосом попросил чего-нибудь покрепче. Игорь налил скотча и занялся своими делами. Зал опустел, а странный посетитель так и сидел, сверля взглядом пустой стакан. — Простите, мы закрываемся, — намекнул Игорь, что тому пора и честь знать. Вместо ответа мужчина стащил шапку и криво улыбнулся. — Здравствуй, Игорь. — Разумовский. Наверное он должен был спросить… Да много о чем. В голове пронесся сонм вопросов. Но он просто смотрел. На проседь во все еще длинных волосах, на идущий от виска к подбородку шрам, который тот прятал, наклоняя голову. На неловко дернувшуюся руку без двух пальцев. — Я живу неподалеку. Зайдешь? — спросил Игорь. Разумовский кивнул. Игорь навел порядок, запер паб и они молча пошли в сторону его дома. Вечерний воздух немного успокоил, унял сумятицу в мыслях. Разумовский шел, чуть припадая на правую ногу, и упорно смотрел вперед. Дорога заняла слишком мало времени. Игорь открыл двери и махнул рукой, приглашая войти. Они застыли в крошечной прихожей, освещенной тусклой газовой лампой. Куда вмиг подевались все слова? Разумовский выглядел чужим, холодным, закаменевшим. И мертвым. Напряженное молчание прервал стук в дверь. Черт! Игорь совсем забыл, что договорился о встрече с Томом. Из-за двери тихо позвали. Разумовский усмехнулся. — Откроешь гостю? Игорь посмотрел на дверь, даже потянулся к ручке, но вместо этого взял руку Разумовского. Безымянный и мизинец будто оторвали. Он завороженно поцеловал узловатые шрамы. Разумовский как-то обмяк весь и съехал по стене на пол. Игорь упал рядом, притянул за затылок, прижался лбом, пытаясь вглядеться в такую знакомую синь и передать ту вязко-тягучую тоску, что поселилась в нем как густой лондонский туман на улицах близ набережной. А потом впился в чуть приоткрывшийся рот. Как же жадно и отчаянно ответил Разумовский, вцепился в ворот пальто, словно боялся что Игорь сейчас исчезнет. Но Игорь не исчезал. Вздернул на ноги и потащил вглубь квартиры, на ходу освобождая от одежды. Разумовский сжал руки, когда Игорь попытался стянуть с него рубашку. Но потом безвольно отпустил и позволил раздеть себя. По груди шел еще один шрам, пересекая сосок, превратив его в бесформенный узел. Игорь провел пальцами, ловя дрожь. Сбросил одежду с себя. Руки подрагивали, а возбуждение горячило кровь. Он не знал чего хотелось больше: обладать или быть обладаемым. — Хочу чувствовать тебя, хочу гореть в твоих руках. И я знаю как сильно ты хочешь меня, — прошептал Игорь, возвращая давно сказанные слова. Глаза Разумовского потемнели, ноздри расширились — помнил, не забыл с какой горячностью произносил их сам. Он толкнул Игоря на кровать, тут же скользнул рядом, притерся, жадно обвел ладонями грудь, живот, пах. Игорь потянулся и достал из-под подушки вазелин и сунул Разумовскому, перетек на живот, подтянул колени. Разумовский застонал, внутрь скользнуло сразу два пальца, и почти тут же нетерпеливо толкнулся член. Сразу на всю длину. Игорь замер, закусив губу, все же тренировки у него было мало. Разумовский что-то бессвязно шептал и сжимал бедра. Почувствовав, что мышцы расслабились, сразу резко задвигался. Это не было нежно как в прошлый раз. Наоборот, больше походило на безумное желание вплавиться друг в друга, слиться. Игорь подавался назад, кусал губы и крепко сжимал собственный член. Оргазмом накрыло неожиданно и сильно, словно оглушающим ударом. После небольшого перерыва Игорь уже брал Разумовского закинув его ноги себе не плечи. И впитывал неприкрытую жажду, огнем исходившую от насаживающегося Разумовского. А еще позже медленно и неспешно двигался, выцеловывал рубец на лице, слизывал с заросшей щеки соленые слезы. Чьи они были? Обоих вероятно. Этот вечер имел множество оттенков: от горечи прошлого до сладости внутреннего тепла, которое возможно лишь у таких как они. Неправильных, изломанных, развороченных болью, людьми, войной. Собственной тьмой, от которой никуда не деться. Но можно слегка рассеять ее тем едва тлеющим угольком, что еще горячит внутри. Что начинает искрить и разгораться при соприкосновении с обугленной душой другого, точно такого как ты сам. Игорь лежал рядом и поглаживал шрам на груди, обводил пальцами кривой узор. И почти ощущал фантомную боль. Она же теперь горчила и во взгляде синих глаз с морщинками вокруг. Что же с ним произошло? О Красном Палаче он давно не слышал и не надеялся увидеть снова. Дар или проклятие их новая встреча? Он сильно изменился, да и сам Игорь уже давно не тот князь Гром, которым был при их первом знакомстве. Позже они мылись в ванной, пока не кончилась теплая вода в баке. И до рассвета сидели на кухне, молчали, потягивая терпкий чай из алюминиевых кружек. — Ты останешься? — спросил Игорь. — А ты этого хочешь? — усмехнулся почти прежней улыбкой Разумовский. — Хочу. — Хорошо, — после паузы выдохнул он, вглядываясь в Игоря, словно искал там опровержение слов. Но не нашел.

Август, 2021