До и после

Игорь постарался лечь поудобнее на тряпках, которые совершенно не защищали от могильного холода каменного пола. Веревки, связывавшие руки во время перехода заменили ржавыми кандалами, вмурованными в стену. Тяжелые цепи гремели при каждом движении и не давали свободно двигаться. Его бросили в это сырое подземелье более двух недель назад. Молчаливый охранник приносил скудную еду: кусок хлеба и кружку воды два раза в день. Игорь не брезговал это есть, с иронией отмечая, что раньше и подумать не мог, чем придется довольствоваться. В камере он находился один, что произошло с остальными спутниками пути позора из Омска он не знал. Он жил в ожидании решения своей судьбы. Скорее бы… День шел за днем и ничего не происходило. Металлическая дверь со скрипом отворилась, Игорь даже головы не повернул, лежал уткнувшись в стену. Если долго всматриваться в красную кирпичную кладку, то можно увидеть странные узоры, местами переходящие в клеймо завода с императорской короной. Его подергали за плечо и что-то сказали, но Игорь почти ничего не чувствовал, и сил у него не было, он не мог вспомнить даже, когда ел в последний раз. Да и какая теперь разница. Потом его куда-то тащили. Заставляли проглотить безвкусную еду и горькое питье. Зачем? Оставьте его в покое, дайте умереть. Его усадили и сильно, наотмашь ударили. — Не смей! — закричали на него. Игорь поморгал, пытаясь собрать расплывчатый образ воедино, но у него не получалось, перед глазами стояла черно-красная пелена. Он отмахнулся, но его снова ударили. Игорь упал и подогнул под себя колени. Этой боли недостаточно, чтобы он мог подняться. — Ты меня сломал… ты меня убил, — тихо прошептал Игорь тому далекому образу, за который отчего-то цеплялся. Он блуждал во тьме и не видел выхода. Он лежал, скрючившись на крошечном сухом участке, окруженный черной водой. В черноте что-то шевелилось, шипело, обещало сожрать кусок за куском. Он не двигался, ему было больно везде: ломило суставы, разрывало голову. И что-то постоянно мешало. Одна сила тащила его в одну сторону, другая — в противоположную. В конце концов победа достанется лишь одной из них. Игорь очнулся, ощущая дикую слабость, во рту было сухо, словно он не пил целую вечность. Он находился в той же камере или немного другой, но лежал на кровати, укрытый старым, вытертым одеялом. В помещении стоял стойкий гуашевый запах карболовой кислоты (11). Игорь оглядел и ощупал себя: чужая одежда, сбритые клоками борода и волосы. Значит все-таки и его зацепил тиф. И за ним кто-то ухаживал, мыл, переодевал, состриг завшивевшие волосы. Кому могло понадобиться возиться с мертвецом? Вылечить от тифа чтобы потом казнить? Ответ на свой вопрос Игорь получил, когда дверь его камеры открылась, пропуская посетителя. Человек в белом халате, докторской шапочке и в кисейной (12) повязке на лице. — Ты очнулся, — заключил голос и Игорь неожиданно для себя засмеялся. — Танцор, музыкант, шлюха, палач, доктор. Сколько в тебе ипостасей, Разумовский? — Никем из них я не стал по доброй воле, Игорь. А теперь я еще и сиделка. Он прошел к пузатой печке, поставил на нее глубокую миску, что принес собой, подкинул дров. Затем стянул шапочку и повязку, устало утер лоб. — Я, наверное, умер, — проговорил Игорь, не сводя взгляда со своего посетителя. — Сиделка? Серьезно? — Это только твоя привилегия. — Почту за честь. — Сделай милость, — Разумовский подал ему миску с какой-то кашеобразной дрянью. — Тебе придется это съесть. Игорь покрутил в руке вычурную серебряную ложку с вензелями и алюминиевую миску. Контраст новой власти ощущался в каждой мелочи. Но вслух ничего не сказал. Попробовал варево. Это действительно оказалась каша, приправленная медом. Он слишком долго не ел ничего, кроме черствого хлеба. Так что обычная крестьянская еда показалась ему очень вкусной. Разумовский смотрел куда-то вдаль, выглядел холодным, отстраненным и постаревшим на добрых десять лет. — Зачем ты меня выхаживал? — наконец решил нарушить неуютное напряженное молчание Игорь. — Мне нужна информация, — после долгой паузы сказал Разумовский и снова посмотрел на Игоря. — Об адмирале? Я понятия не имею, где он. — Одним из его приближенных был некий господин Северов, как он себя называл. — Адъютант генерала Кирашова? — Верно. Он был с вами Омске, а потом пропал. — А что я могу сказать? Я уже… даже счет дням потерял. И куда он подался, если его не убили ваши, не знаю. — Не должны, — Разумовский поднялся и отошел в сторону. — Я составлял списки, кого мне нужно доставить. — Я тоже там был? — Да. — Зачем? Ради информации? И зачем тебе этот Северов? — Не твое дело! — вдруг зло отрезал Разумовский. — Вспомни все, что о нем знаешь. — Советское правительство требует жертв? — Только не говори, что в тебе взыграла гражданская совесть и верность стране, которой больше нет, — безжалостно отрезал Разумовский. Игорь скривился. В нем давно ничего из этого не осталось. — Хорошо. Он заведовал личной корреспонденцией генерала, часто выезжал по поручениям оного или адмирала в Таврическую губернию. Иногда привозил каких-то людей. — Ты его когда-нибудь сопровождал? — Нет. — А кто? Был ли кто из тех кого из Омска вели? — Да, капитан Стрелков. — Он умер от тифа, — недовольно заметил Разумовский. И со злостью стукнул кулаком по стене, а потом еще несколько раз. Затем, словно опомнился, резко покинул камеру. Разумовский не появлялся долго. Игорю исправно приносили еду, выносили ведро, служившее ему ночным горшком. Приносили газеты: потрепанные, прошедшие через множество рук «Петроградские вести» с карикатурами на Верховного правителя и его окружение, речами Ленина на несколько страниц, сводками военных действий. Врагов народа победоносно теснила доблестная Красная Армия. За неимением иных развлечений Игорь читал все от первой до последней страницы. В один из дней попросил у армейца, который приносил ему еду, книг, какие найдутся. Без особой надежды, что ему их принесут. Но, как ни странно, через пару дней в его камере появилось «Преступление и наказание» и подпаленная «Илиада». Странный выбор, решил Игорь. Все это помогало создать иллюзию жизни. Он ведь должен держать лицо даже находясь в заточении. Разве не это вбивали в него сызмальства? Спустя месяц снова явился Разумовский, снова в кумачовой одежде, со сжатыми губами, недовольно окинул взглядом Игоря. И приказал убрать все удобства из его камеры, унести книги, приковать к стене и обращаться с ним как полагается. Игорь без сопротивления позволил приковать себя, устроился на матрасе, который бросили на пол. Разумовский наблюдал за всеми действиями и молчал. Дни тянулись однообразно, Игорь потерял им счет. Разговаривать с ним никто не решался, армейцы, заходившие в его камеру все время менялись. Сам же Разумовский время от времени заходил, становился напротив, сверлил тяжелым взглядом и, не говоря ни слова, уходил. Это раздражало, но, с другой стороны, Игорь начал ждать этих встреч. И это злило. Как-то он уснул сидя, а когда открыл глаза, рядом, совсем близко, сидел его главный тюремщик. — Зачем я тебе? — хрипло спросил Игорь. — Почему я еще жив? — Ты выглядишь ужасно, — проигнорировав его слова сказал Разумовский и потянулся назад, подтащил таз с водой и полотняный отрез ткани, достал из нагрудного кармана бритву с костяной ручкой и с улыбкой раскрыл ее. Макнул помазок в воду и взбил пену на куске мыла, нанес плотным слоем. — Что ты делаешь? — Тебя надо побрить. — Зачем? — Потому что мне не нравится поросль на твоем лице. — Я тебе не кукла. — Молчи, иначе случайно порежу. И принялся брить, поворачивал голову по ходу движения лезвия, впившись пальцами в подбородок, споласкивал пену в тазу. В нескольких местах, скорее намеренно, он порезал. Тщательно выскоблил шею, Игорь часто сглатывал и позволял себя брить. По окончании его лицо тщательно протерли влажной тканью. Игорь задержал дыхание, когда понял, что эта процедура его взволновала. Разумовский промыл лезвие и тщательно вытер, задумчиво посмотрел на него, а затем провел по своей щеке, рисуя красную линию. Собрал пальцем выступившую влагу и мазнул по губам Игоря. — Оближи, — приказал Разумовский. — У меня идея получше, — он резко выбросил руку и притянул за волосы к себе, впился в рот, кусая губы. И тут же отстранился. — Ты этого хочешь? Затем ты держишь меня на цепи, словно пса? Горла коснулось лезвие, опасно впилось. Игорь, продолжая удерживать его за волосы, выгнул свою шею. — Давай. — Нет. Игорь безвольно разжал пальцы. — Ответь. Ты же шлюха, правда? Жаждешь чтобы тобой обладали? — Да что ты обо мне знаешь? — закричал Разумовский и ударил наотмашь. — Может, ты у нас праведник? Так я знаю кто ты. Как бы ты ни кичился своим происхождением, ты такая же тварь, как и я. Такая же! Игорь рассмеялся и не мог остановиться. Разумовский буквально вылетел из камеры. Хлопнула тяжелая дверь и Игорь перестал смеяться. Он думал, что стал совершенно безразличным ко всему. И был готов принять свою участь, как и множество его людей, но ему не давали свободы ни в каком из смыслов. Может, если он сможет вывести из себя Красного Палача, тот наконец-то сделает свое дело. Разумовский снова пропал, а Игорь доходил до грани. Его в покое не оставят и придется расплачиваться за все грехи прямо в этой камере и медленно сходить с ума. Не было больше ни газет, ни книг, ни разговоров, ни людей вокруг. Больше не было за что держаться. Лишь мысли. Они сводили с ума. Потому что к нему стали приходить те, кого больше не было, кого убил он сам. Его papa и maman, о которых он предпочитал не думать, убитые матросами в собственном поместье. Они с укором и разочарованием смотрели на него, указывая на поле, усыпанное изрубленными телами. И Игорь давился слезами. Интересно, Разумовский видит своих жертв? Являются ли они и ему в минуты затмения? В одну из беспокойных ночей в камеру вошел Разумовский с керосинкой в руках, поставил ее у входа, подошел поближе, опустился на колени рядом. Его трясло, на полотняной рубахе виднелись бурые пятна, такие же разводы на руках и лице. Его потряхивало. Игорь дернулся, когда Разумовский оседлал его и крепко вжался. Некоторое время ничего не происходило. Лихорадочная дрожь передалась Игорю. — Я их всех уничтожил, — глухо прошептал Разумовский куда-то в волосы. — Кого? Вместо ответа он схватил Игорь за волосы, с силой дернул, запрокидывая лицо, смотрел несколько мгновений, а потом отчаянно впился в губы. А Игорь с неменьшим отчаянием ответил. Возбуждение пронзило болезненной иглой. Он обхватил Разумовского, гремя кандалами, которые мешали свободному движению, но он не обращал на это внимания. Жар чужого тела был так приятен, словно остался единственным источником тепла в этом мире. Да так оно и было. Они оба изломаны, искалечены, растоптаны. И объяты могильным холодом. Может, этот жар немного согреет их проклятые души? Разумовский судорожно водил ладонями по спине, дергал за волосы, царапал плечи, кусал до боли губы. Он отстранился на миг, выпутался из штанов, вытащил налитой член Игоря. Их движения были горячечными, дергаными, словно они торопились и боялись не успеть. Разумовский наскоро смазал себя чем-то и тут же начал опускаться. Тугие мышцы неохотно поддавались вторжению, но Разумовский не дал им обоим передышки и махом сел, вбирая член Игоря. И вскрикнул, по щекам полились слезы. И он двинулся, сначала медленно, вверх и вниз, а потом все ускоряясь. И снова впился в рот. К поцелую примешивались соль слез и горечь чужой крови. И все это перекрывалось жаждой забыться хоть на миг, отдаться жаркому желанию, раствориться на краткий миг в боли и удовольствии. Игорь стиснул напрягшиеся ягодицы, кусал губы и язык, получал в ответ стоны и не менее болезненные укусы. Член Разумовского терся между их телами. Они задвигались хаотично и резко. Под аккомпанемент собственных приглушенных стонов и гром цепей они почти одновременно влетели в экстаз, оглушивший их на какое-то время. Разумовский поморщился и отстранился, но не ушел, а сел рядом. Положил голову на плечо Игорю. — Я не могу тебя отпустить, — наконец нарушил тишину Разумовский. Может, это и есть его, Игоря, Ад, а Палач — личный дьявол, изводящий грешника. — Я понял. И что дальше? — Не знаю. Они молчали. Не было неуютно, не чувствовалось напряжения. Было спокойно. Можно ли пасть еще ниже? Игорю предстояло это выяснить. — Расскажешь, кого ты уничтожил? — При одном условии. Если ты ответишь на мой вопрос. — Какой? — Халдеевка, — тихо сказал Разумовский. Игорь окаменел. Он никогда бы не хотел об этом говорить. Рад бы и забыть, да не получалось. Но ведь в Аду принято страдать, разве нет? — Что ты хочешь знать? — Что ты испытывал, когда делал это? Пятьдесят семь человек. Мужчины, женщины, старики, дети. Игорь прекрасно это знал и помнил лица каждого, хотя тогда казалось в порыве ярости, он ничего не видит перед собой, лишь кровавое марево, в котором его вело безумие. Жители покрывали небольшой отряд красноармейцев, не отдавали продовольствие в пользу адмиральской армии, пытались противостоять. Даже его люди после с ужасом смотрели на Игоря. А он уже ничего не чувствовал. Совершенно ничего. — Ярость, много ярости, звериную радость, а еще… — он замолчал, а Разумовский даже дыхание затаил. — Что? — Облегчение, когда все закончилось, — Игорь выдохнул. А еще, позже, чувство вины, но оно было каким-то тусклым и невнятным. Да, после он много думал о Халдеевке. — Хорошо, — выдохнул Разумовский. — Тогда моя очередь. Только мне нужно выпить. Он поднялся поправил одежду и вышел. Вернулся быстро, с бутылкой в руке, бросил на колени Игорю влажное полотенце, тот обтер лицо, руки, опавший член. Разумовский кивнул и опустился рядом, откупорил бутылку. — Наши гонят, — отпил сам и протянул Игорю. Тот сделал глоток и закашлялся. — Какая дрянь. — Что, к такому Ваше сиятельство не привыкли? — нервно усмехнулся Разумовский. — Достаточно прелюдий, рассказывай. — Я еще никому не говорил, — Разумовский переплел их пальцы. Игорь удивленно посмотрел на их руки, но промолчал. — Наверное, стоит начать с небольшого предисловия. Родителей своих я не помню, с пяти лет в приюте. Что было раньше — неизвестно. Имя я получил от умершего накануне моего появления приютского мальчика. Наставники нас держали в ежовых рукавицах, воспитывали батогами. Нам читали Псалтирь ежедневно, заставляли заучивать некоторые фрагменты. Мы много молились, ощипывали гусиное перо для подушек и перин, драли лыко на веревки. Все это продавалось и, как нам говорили, шло на содержание приюта. Видели мы мало, жили на хлебе и воде, иногда давали пареную кашу. И однажды — мне тогда было около восьми, наверное — в наш приют приехал генерал Орский, который хотел взять под свое покровительство нескольких сирот. Нас тогда всех вымыли, поставили пред светлы очи благодетеля. Как он сам сказал, выберет нескольких способных и смышленых мальчиков, даст образование и шанс на лучшую жизнь, чем мы когда-либо сможем получить в нищенском приюте. Я помню, как тогда разволновался. Разумовский замолчал, сделал два глотка из бутыли и снова продолжил: — Это я теперь понимаю, что отбирал он нас по смазливым лицам, а не уму. Но тогда мы были просто оборванцами, которых поманили красивыми тряпками. Меня и еще шестерых он увез тем же вечером. Нас привезли в красивый дом, окруженный большим парком, выделили каждому отдельную комнату, отмыли, дали красивую одежду, которой мы никогда не носили. Наша жизнь изменилась, Бог нас благословил. Я никогда еще с такой радостью не читал «Отче наш». Нас начали учить. Только один, Гриша, знал алфавит, а больше никто грамоте обучен не был. Разумовский снова замолчал, словно набираясь смелости для продолжения. Игорь боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть настроение своего рассказчика. — Однажды утром я нашел Гришу в ванной комнате. Он лежал на полу, скрючившись, и плакал. Я попытался выяснить что с ним случилось. Но тот отказывался говорить и лишь бился в истерике. Вскоре я узнал, почему Гриша так себя вел. Генерал вызвал меня к себе, похвалил за послушание. С отеческой улыбкой расспросил про успехи. Затем велел лечь животом на стол и спустить штаны. Я подумал, что будут пороть. Поэтому когда генерал сунул в меня свои пальцы, а потом член, это оказалось неожиданностью. Я почти не кричал, и все закончилось быстро. Тебе неприятно это слушать, Игорь? — А, по-твоему, это должно доставлять мне удовольствие? — Ты тоже не считал тех, кто ниже тебя по положению, за людей. Разве нет? Наверняка не один бастард бегал в твоем поместье. И сомневаюсь, что все их матери добровольно пришли в твою постель. — Ты сам знаешь ответ, — ответил Игорь и отхлебнул из бутыли. Ему было неприятно сравнение с тем ублюдком, но внутри царапало, что он поступал не лучше. — Генерал вызывал нас по одному, — продолжил рассказ Разумовский. — Это случалось не каждый день, но регулярно. Двое не выдержали. Гриша повесился в своей комнате через полгода, а еще один мальчик в первый раз так кричал, что генерал в попытке сдержать крик удушил его. Еще одного отослали, не знаю, что с ним произошло. Затем из приюта привезли еще нескольких таких же ошалевших от радости, как мы когда-то. Но, как ни странно, учителей нам нанимали хороших. Наверное, генерал таким образом выкупал себе индульгенцию. Правописание, математика, история, французский, английский, музыка, пение. Все как у тебя, твое сиятельство. Только тебя не драл мерзкий старик. Я втянулся, потому что понял, чья-то слабость — мое преимущество. И я хотел жить. Потом… Потом генерал решил устроить в своем доме клуб запретных удовольствий. Он приглашал друзей со схожими интересами и привозил туда нас. После первого такого вечера я еле выжил. Два месяца отлеживался, двое не вернулись. Я старался угодить генералу и стал его любимчиком, он перестал меня возить на эти званые вечера, оставил только для себя. Я научился манипулировать им. Мне так казалось. Господи, каким я был таким наивным. Хотел пойти в академию, император квоты выделил. Но генерал сказал, что я должен идти в императорскую музыкальную школу. Нанял мне учителя танцев и вокала. Разумовский прочистил голос и снова отхлебнул самогона. Но не продолжал свой рассказ. — Я слышал, что особняк генерала сгорел вместе с его хозяином и слугами много лет назад. Об этом в газетах писали. — Да, несчастный случай. — Неужели? — Почти. Я прошел испытание и поступил в музыкальную школу. Собирался уехать из дома генерала и жить при школе. Он не оценил мою идею. И он не заслуживал жизни. Мерзкий червь. Знаешь, каково, когда тобой владеют? Хотя теперь уже знаешь. Я тобой владею, Игорь. Ты мой. — Я олицетворяю все, что ты так ненавидишь? Ты мстишь мне за генерала или за мою принадлежность к дворянству? — Дело не в мести. Не с тобой. — Ты мной не владеешь, хотя моя жизнь в твоих руках. — Я владею твоей душой, — прошептал Разумовский. — Твоим телом, твоими мыслями. — И ты все это время разыскивал тех, кто принимал участие в тех самых вечерах? — вернулся к прежней теме Игорь. — Да, оставался последний, на десерт так сказать. Он любил использовать бутылки из-под вина. Я один раз присутствовал при этом, хотя меня портить генерал не позволил, но досталось другому. Северов умирал долго и мучительно. С осколками внутри. Знаешь, сколько может в человека поместиться стекла? Много, Игорь, очень много. Такой реверс ему не понравился. А ты, Игорь? — Что? Я таким не увлекался, — передернулся Игорь. — А чем ты увлекался? — Тобой, Разумовский. Он промолчал, сделал еще пару глотков, сполз пониже и уложил голову Игорю на колени. Через некоторое время даже уснул, а Игорь задумчиво перебирал рыжие пряди. Что за странный поворот судьбы? Прихоть или кара божья? Испытание или низвержение его неверного раба? Почему от прежней жизни рядом оказался человек, который пытался все разрушить? Который ненавидел самую суть того, что Игорь почитал идеалом, чему служил и ради чего жил. Разумовский не принадлежал ни одному из миров: ни миру Игоря, ни, насильно выдернутый, рабочему классу. У Игоря не было будущего, но было разрушенное прошлое. Он сам ненавидел то, что олицетворял собой Красный Палач: социализм, который был плевком на все впитанные с детства догмы. Злая ирония, бессердечная жизнь, проклятая проигранная война. Тогда, в разгар зимней стужи, когда Игорь должен был выполнить поручение, но так и не сделал этого, осознал что прежний он окончательно умер. Он просто хотел чувствовать себя живым, в какую бы извращенную форму это не вылилось. И к чему он в итоге пришел? Он пленник, сидит на цепи словно зверь, потерявший веру и забывший что такое вольная жизнь. Что крепче его удерживает на этой земле: цепи или Разумовский? И что произойдет, если его сейчас отпустить? Погибнет, как рожденный в неволе лев, не знавший иной жизни? Или просто вернется к своему хозяину, где есть клетка и кусок хлеба. Почему его просто не расстреляли, как остальных? Возможно, он все еще не умер и внутри, в предсмертной агонии, корчилась его душа. Когда-то Разумовский сказал: «ты такой же как я». Только теперь Игорь мог признать, что да. Невзирая на счастливое сытое детство, достаток во всем, все равно стал монстром. Чем он лучше Палача, на руках которого кровь таких, как сам Игорь, и не все они имели грехи тех насильников. Возможно новый мир будет лучше без них. Да и без самого Игоря. — Муки совести? — спросил Разумовский, поглядывая сквозь ресницы. — А ты знаешь что это такое? — Нет. К счастью. — Я теперь тоже не знаю. Ничего не знаю… — Ваше сиятельство изволили напиться? — усмехнулся Разумовский. — Не называй меня так. Я больше никто, — вдруг всхлипнул Игорь. Разумовский не ответил, лишь по-птичьи наклонил голову, словно изучал червя в раздумьях, следует ли его съесть. Игорь впал в апатию, не притрагивался к еде, перестал реагировать на Разумовского. Его словно выключили как газовую лампу — повернули рычажок и перекрыли пищу для огня. Его запала хватило ненадолго. Он даже думать толком не мог, лишь плавал в киселе из мрачных воспоминаний, которые разбавлялись яркими вспышками былого извращенного удовольствия, что тоже вгоняло еще глубже во тьму. Через какое-то время — Игорь совсем потерялся — два красноармейца вошли в камеру, отстегнули кандалы и повели его по коридору, втащили в большую камеру, снова пристегнули кандалами, свисающими с потолка. Помещение с большим количеством разных инструментов, которые, по всей вероятности, предназначались для вытягивания правды из сопротивляющихся. Пыточная. Разумеется, у Красного Палача, должна быть своя пыточная. Иначе какой он палач? Сколько людей здесь умерло в мольбе о милосердии и помощи. Игорь равнодушно пожал плечами. — Как тебе мой рабочий кабинет? — раздался голос сбоку. — Нравится? Игорь не ответил. — Я знаю, в чем твоя беда, Игорь. Ты запутался и потерялся, как я когда-то. Нужно просто взглянуть правде в глаза. Может стоит объяснить Разумовскому. Он сможет понять. — Зачем? Я устал, понимаешь? — Игорь осознавал, что расписывается в собственных несостоятельности и слабости. — И я не могу так. Как долго ты будешь меня терзать? Ты обещал меня сломать. Ты своего добился, еще тогда, в поместье. Так что ты хочешь от меня теперь? Окончательно уничтожить? Делай! Я все равно в твоей власти! Под конец Игорь почти кричал. — Помнишь того конюха, которого ты видел со мной? — невозмутимо спросил Разумовский. — Почему ты его избил? Потому что он добровольно отдавался мне? Или ты хотел быть на его месте? — Что? — вскинулся Игорь. — Ты когда-нибудь был принимающей стороной? — Разумовский подошел ближе, достал бритву и принялся срезать одежду с Игоря. — Ты не посмеешь! — И как ты мне помешаешь? Я испытываю огромное наслаждение, когда ты входишь в меня. И есть нечто прекрасное, чтобы покоряться другому мужчине. Я не боюсь в этом признаться. Хотел бы ты покориться мне, Игорь? — Нет, — он задергался, словно и не висел, безразличный к своей судьбе, лишь пару мгновений назад. — Почему тебя это так пугает? Ты владел мной полностью. Ты должен узнать, что это такое на собственной… Да, именно этой части. Разумовский срезал штаны, которые тряпьем упали к ногам, и резко ударил ладонью по обнаженным ягодицам. — Ты собираешь меня насиловать? — А ты этого сам никогда не делал? Игорь зажмурился. Ему казалось он выдохся и остался безучастным ко всему. Но это… Он не понимал, почему его вдруг так задело. — Я не буду брать тебя силой. Ты сам захочешь этого. Игорь помотал головой. — Нет-нет, я никогда не соглашусь. И как только ты меня отпустишь, я тебя задушу собственными руками! — У тебя было много шансов, я даже позволял сделать это. Почему же я до сих пор жив? Игорю нечего было на это ответить. У него было множество возможностей, но он раз за разом предпочитал обладать этим развратным телом, наслаждаться сжигающим пламенем. — Знаешь, — Разумовский принес бритвенные принадлежности, нанес пену и принялся брить. Слишком резкими и злыми движениями. И впервые Игорь осознал во власти какого человека находится. Это был низкий, липкий, противный страх. — Мы ведь встречались раньше, еще до того театра. — Что? Когда? — Несколько лет назад, Масленица на Марсовом поле, праздничные гулянья. Ты был пьян, я был пьян. Ты выловил меня возле циркового шатра. Это я потом узнал, что там как раз ищут партнеров. Я не искал, но ты оказался весьма настойчивым, горячим и грубым. — Прости, — прошептал Игорь. — О, нет. Ты как раз изменил мою жизнь, показал, что мне нравится. Я не думал, что после генерала смогу испытывать удовольствие от подчиненной позиции. Ты был таким сумасшедшим, даже не знаю что тебя довело до такого состояния. Но я излился два раза, пока ты вколачивал меня в клетку с медведем. Который, на мое счастье, оказался совершенно индифферентным к окружающему. Но страх, боль и удовольствие… Игорь пытался припомнить, когда в последний раз был на Масленицу в Петрограде. Получалось что в 1912. А ведь совершенно не помнил того случая, не помнил Разумовского. — Поэтому когда я тебя увидел в том театре, я глазам своим не поверил. Я ведь даже имени твоего не знал, лишь ошалевшие глаза, горячие губы, жадные руки и твердый член. — Сергей, — Игорь впервые обратился к нему по имени. — Не делай этого. Разумовский вскинул на него взгляд и продолжил аккуратно обмывать его тело, не пропуская ни одного участка. — Мне все равно как ты меня зовешь. Хоть по имени, хоть Палачом. Зачем он так его унижал? Зачем показывал, что у Игоря не осталось ничего, даже собственного тела, мыслей, души? Разумовский закончил и подтянул цепи. Игорь теперь вытянулся, едва касаясь пальцами ног пола. Беззащитный, открытый, беспомощный. — Ты очень красивый, — Разумовский провел ладонью по груди, чуть царапнув ногтями ареолы, по животу, заставив Игоря судорожно вдохнуть. — Просто отпусти себя. Позволь мне показать тебе. И сжал вялый член, принялся мять его, призывая возбуждение. Плоть слаба, а Игорь — тем более. В этот момент он не хотел возбуждения. Он предпочел бы гордо усмехнуться и сказать в лицо Палачу, что он ничего не добьется. Лжец и лицемер, ты Игорь. А тело с радостью реагировало на грубую ласку, наливало кровью пах, выжимало злые слезы. — Не нужно, — прошептал Разумовский и слизал соленые капли. Затем он разделся сам, прильнул всем телом, потерся, словно кот. Застонал, уткнувшись в шею. Снова вернул руку на уже налитой член, прикусил под ключицей, сначала немного, а потом сильнее. Продолжал грубо двигать рукой. Игорь тянулся насколько мог к своему мучителю, но он ничего не контролировал, он только беспомощно болтался на цепях и дергался каждый раз, когда Разумовский впивался зубами. Пытка длилась бесконечно. Палач не давал достичь оргазма, доводил до края и отступал, забирал нужное давление и тепло. А затем снова возвращался. Царапал, кусал, целовал, вылизывал. Заглатывал член, с силой сжимал яйца, выдавливал стоны, мольбы о желанном экстазе. — Ты знаешь как прекратить, лишь попроси. Но Игорь лишь мотал головой. — Упрямый, — мурлыкнул Разумовский. И снова продолжил, и снова, и снова. Через некоторое время он ослабил цепи, позволив Игорю упасть на подстеленный матрас, но руки по-прежнему оставались вверху. Не было возможности сжать болезненно ноющий член. Игорь сжал ноги, чтобы немного облегчить свое положение, но это не помогало. Всего пару бы движений рукой, чтобы эта боль ушла. Но никто не давал ему такой поблажки. — Ради тебя я потерплю тоже, — Разумовский провел по своему члену рукой и принялся одеваться. — Продолжим завтра. Он аккуратно обтер влажной прохладной тканью все тело, завернул в одеяло, напоил сладким чаем. Возбуждение спало, но тело била дрожь. Разумовский поглаживал по спине и ждал, когда все пройдет. — Руки, — Игорь подергал цепи. — Нет, тебе придется остаться так. — Мне… нужно… — Игорь не мог выдавить из себя, что ему нужен ночной горшок. Но тот понял сам, принес. Помог справить нужду. В этот момент Игорь истово ненавидел своего мучителя. А Разумовский позже кормил его, с ложки, как маленького ребенка. Последующие дни Разумовский не предпринимал попыток возбудить, лишь ухаживал как за больным. Кормил поил, помогал с гигиеническими процедурами. Игорь в конце концов перестал дергаться, когда тот омывал его тело, тщательно проходясь по самым интимным частям тела. Опускал руки, разминал, давал небольшую передышку, и снова натягивал цепи. Если бы его пытали, били, резали. Да что угодно! Только не эта невыносимая забота и отвратительная вынужденная беспомощность. У Игоря даже мыслей лишних не было, словно в голове образовался странный вакуум. И ему даже легче стало от этой пустоты. — Сегодня я кое-что для тебя приготовил, — загадочно улыбнулся Разумовский. И показал небольшой флакончик. — Массажное масло. Просто массаж. Ты ведь не против? Если это означало некоторое время просто лежать, а не висеть или сидеть с поднятыми вверх руками, он был согласен. Разумовский ослабил цепи, помог Игорю лечь на живот, не преминул огладить рукой мышцы. — Не напрягайся, я обещал, что дождусь твоей просьбы. Но я не откажу себе в небольшом удовольствии. Он разделся, сел на ягодицы, крепко сжал коленями бедра Игоря. На спину щекотно полилось масло, а затем теплые ладони прошлись по всей спине, пояснице. Он действовал медленно, аккуратно, даже медитативно. Усиливал нажим, разминал мышцы. Уделил внимание пояснице, от чего Игорь заерзал от проснувшегося возбуждения. Быстрым движением прошелся ребром ладони между ягодиц, затем еще. Игорь почувствовал, как налитой член касается его ягодиц. — Видишь, мне это тоже понравилось. Когда закончил, Разумовский лег на него, прижался к спине, поерзал. И замер. Игорь ощущал его горячее дыхание на затылке, жар всей спиной и покалывающее ощущение в кончиках пальцев от желания перевернуть, подмять под себя. Но он ничего не делал, просто наслаждался моментом. На следующий день Разумовский утром опустил цепи, оставил еды и появился лишь поздно ночью. Он выглядел усталым, и его снова немного потряхивало. Но он ничего не сказал, опустился рядом и жадно припал к губам. Целовал долго, Игорь с жадностью отвечал. А потом также резко отстранился и вопросительно посмотрел на Игоря, и улыбнулся на отрицательное покачивание головой. Снова натянул цепи, быстро разделся, опустился на колени, облизал головку, вызвав шипение, заглотил поглубже, выпустил и снова. Затем поднялся, взял давешнее мало для массажа, обильно смазал свой член и Игоря. Прижался, обхватил оба одной рукой и задвигал, быстро резко, рвано дыша. — Смотри на меня, — прошептал Разумовский. — Смотри на меня. Да если бы хотел, не смог бы оторвать взгляда от потемневшей синевы глаз, припухших губ. А рука все рваней двигалась. Игорь насколько мог подавался вперед в это приятное давление. И едва он готов был сорваться, как Разумовский прекратил. Игорь застонал. — Нет… Как у него хватало терпения и сил останавливаться? Игорь вспоминал их прежнее сумасшествие, где по-звериному яростно стремились к оргазму. Разумовский снова опустился на колени, обхватил ладонью головку и сделал несколько движений, дразня. Вторая рука скользнула между ягодиц, палец слегка нажал на вход. Игорь дернулся вперед и скользнул глубже в кулак. Палец проник чуть вглубь. И с каждым движением входил все глубже. — Хорошо, — сдался Игорь, — сделай это. — Ты согласен? — жарко глянул Разумовский. — Да. Он ослабил цепи. Игорь опустился на четвереньки, уронив голову. Разумовский присел рядом, поднял пальцами подбородок. — Я буду нежным, обещаю. Он плавным движением переместился назад, плеснул масла между ягодиц, поласкал вокруг и аккуратно ввел палец. Игорь никогда не делал подобного для Разумовского, у них для этого не было времени и желания. Тот либо уже был подготовленным или они делали это практически насухую. Но сейчас Разумовский аккуратно вводил уже два пальца, а через некоторое время — три. Возбуждение не спадало, и Игорь уже сам насаживался. Он почувствовал, как Разумовский отстранился, как внутрь протискивается член. Замер, пытаясь привыкнуть к ощущениям. Внутри распирало от непривычного, тянущего и болезненного проникновения. Когда Разумовский, рвано выдохнув, вжался пахом в ягодицы, Игорь задышал чаще. По спине в ласке прошлась рука, скользнула вниз, вернула спавшее возбуждение. Игорь подался, показывая что готов. Разумовский двинулся несколько раз, проверяя реакцию. Игорь потерялся в ощущениях. Почему он ранее сопротивлялся? Внутри все начинало гореть, от каждого удара проходила дрожь вдоль позвоночника. Все тело покрыла испарина, а член покачивался, обильно истекая смазкой. А потом он совсем потерялся, когда Разумовский наклонился, впиваясь зубами в загривок, и сжал член. Кажется он что-то бессвязно бормотал или кричал. Они двигались в унисон, забывшись. Никакого смущения Игорь больше не испытывал, он прогибался, стараясь впустить в себя как можно глубже, слушал бессвязное бормотание Разумовского. И растворялся, парил и куда-то падал. Он очнулся, ощущая приятную легкость в теле и голове. Его словно вывернули наизнанку, вытряхнули все лишнее и вернули обратно. Разумовский лежал сзади и поглаживал предплечье. Игорю вдруг стало стыдно. Он никогда не проявлял ни заботы, ни нежности. Гнал Разумовского, отталкивал. Да, тот явно испытывал удовольствие от их бешеного спаривания. Но было что-то такое в сегодняшнем вечере… Извращенное, неправильное, томительное. — Почему ты так нежен? — Это твой первый раз. Я хотел, чтобы со мной было так же. Лови момент, я такой не часто. Танцовщик, музыкант, палач, любовник. Кто ты, Разумовский? Почему всегда разный, словно в тебе несколько личностей живет? То сильный, почти деспотичный, то нежный до уязвимости. То сумасшедший, то скромный. Игорь повернулся: — Сними кандалы. Разумовский отстегнул, освобождая руки и замер в ожидании. Чего он ждал? Нападения? Мести? Смерти? Игорь потянул его, укладывая на себя, и крепко обнял. Они так и уснули. А утром они приводили друг друга в порядок, оттирали засохшую сперму и долго целовались. В этот раз Игорь брал его с ответной нежностью, впервые за все их встречи. Он возвращал сторицей, что получил вчера. Ловил горячие влажные губы, впивался в подставленную шею. Разумовский отдавался, словно это последний акт в его жизни. С отчаянной тоской всматривался в Игоря, жадно отвечал на поцелуй, и излился, даже не коснувшись себя. А потом они снова сплетались. И снова, пока без сил не упали, забывшись сном. Игорь очнулся, когда в крошечное зарешеченное окошко под потолком пробивался закатный свет. Разумовский его так и не приковал обратно. Рядом лежала стопка одежды и какие-то бумаги. Он потянулся. Сверху лежал сложенный пополам лист бумаги. Всего два слова: «Ты свободен». Одежда и документы. И Разумовского больше не было. Значит, не показалось это ощущение прощания. Игорь оделся, впервые за многие недели вышел из здания, которое уже покинул Красный Палач. И, не оглядываясь, зашагал вперед.