More than the weekend.

Вообще-то, Рене Уокер — хороший слушатель. Она слушает и сейчас, хотя Элисон ничего не говорит. Эли вернулась два часа назад и теперь нарезает круги по комнате. Рене слушает ее шаги. Пять, еще семь, снова пять. Эли бы выйти на пробежку, Эли бы выплеснуть всю злость, но Уокер не дает советов, если ее не спрашивают. И — Рене нравится, что Эли сейчас здесь. С ней. И даже не потому, что так она может присмотреть за Рейнольдс. Просто Рене нравится быть с ней в одной комнате. Дышать с ней одним воздухом. Эли надо выговориться — и она говорит, даже когда не произносит ни слова. Каблуки стучат по паркету. Рене, вообще-то, правда переживает, но этот звук умиротворяет ее. Успокаивает. Господи боже, почему она такая красивая? Эли сдается еще через час. Просто падает на кровать Рене, утыкаясь лицом в подушку. Сердце Рене сжимается. Подушка наверняка пропахнет ароматом ее духов, и засыпать Уокер придется, стискивая зубы, чтобы не скулить. Это невозможно. Все, что делает Рене, — подходит к своей кровати, садится на краешек. Она даже не произносит ничего, не говорит ни единого слова, потому что на этих чертовых «Иди сюда» голос Рене подведет. Рене — хороший слушатель и плохой рассказчик. Элисон сдвигается, а потом кладет голову ей на колени, придвигаясь ближе. Так нормально, так правильно. В этом нет ничего такого, никакой эротики, одна близость. Немного поддержки. У Рене пальцы слегка дрожат, когда она касается волос Элисон. Эти ее идеальные кудри, которые Эли крутит каждое утро. Рейнольдс прижимается щекой к бедру Рене, обнимает ее ноги. Обнимать подушку было бы удобнее, но Эли предпочитает обнимать ноги Рене. У Уокер почти наворачиваются слезы на глаза от подступающей нежности. Господи боже. — Они сказали, что это лучшее, что Сэт мог сделать. Умереть. Рене ничего не говорит; она слушает и гладит Элисон по волосам. Пальцы касаются макушки, поглаживают затылок. В движении меньше заметно, что руки дрожат. Рейнольдс звонила родителям. Вообще-то она с ними не общается, уже несколько лет. Вообще-то они лишили ее наследства, потому что она предпочла игру в экси отличному образованию и элитному обществу. Работе в империи своих родителей Элисон предпочла университет в Пальметто и худшую команду, которую только могла представить ее семья. И приличному парню себе под стать, такому, который понравился бы ее родителям, Элисон предпочла Сэта. Бывшего наркомана с зашкаливающей агрессией. Господи боже, как же сильно Рене ее любит. — Я не ожидала от них поддержки, но не так же... Черт. Уокер. Они сказали, что мне падать ниже уже некуда, но я всегда могу вернуться в лоно семьи. Судя по голосу Эли: черта с два она туда вернется. Глаза у Эли сухие; водостойкая тушь, карандаш для глаз. У Рене дыхание перехватывает; она любуется. У Рене горло сжимается — ей так хочется сказать хоть что-то, чтобы Элисон — ее Эли, ее девочке — стало легче. Боже, что она с ней делает? Вместо этого Рене говорит: — Ты всегда можешь вместо этого начать встречаться с кем-то еще хуже. Жалкая, глупая реплика, чтобы заставить Рейнольдс улыбнуться. И Эли правда улыбается краешком рта, розовые губы, идеальный оттенок помады. Если провести по ее губам пальцем, помада не размажется. Это Рене размажется. — Хуже бывшего наркомана? Ох, Рене, — Эли смеется, горько, нервно, но смеется. — Удиви меня. Ее смех согревает Уокер — и одновременно разбивает ей сердце. — Даже не знаю, — пальцы Рене зарываются в светлые кудри. — Если говорить про хуже — ну, Эндрю уже занят. Но ты всегда можешь попробовать с девушкой. Элисон смеется так долго на это; плечи дрожат, и она утыкается в бедро Рене. Смех переходит в беззвучный плач, но когда Эли поднимает голову, ее глаза остаются сухими. Красными, но сухими. Никакой размазанной туши. Боже, как можно быть такой идеальной? Рене смотрит на нее с такой нежностью, что сердце сжимается, разрывается, разбивается. Господи боже. — Уокер, ты такая милашка, — в голосе Эли сквозит что-то похожее на нежность тоже, и от этого становится еще больнее. Так хорошо, что больно, и так больно, что хорошо. У Рене — склонность к садомазохизму. Стремление к саморазрушению. Глупая влюбленность в Элисон Рейнольдс. — Брось, Эли, сейчас самое время для глупостей. Когда, если не сейчас? Университет в Пальметто; лучшее место для глупостей в сборной экси. Сердце Рене вот-вот выскочит из грудной клетки, когда Эли смотрит на нее вот так — и улыбается. — Да уж, Монстр — и тот делает глупости, — хмыкает Эли. Монстр — Эндрю Миньярд — делает глупости, и под глупостями Элисон имеет в виду Нила. Эндрю Миньярд — цепной пес Джостена. Это Эли видит, она внимательна и наблюдательна, она в состоянии заметить, какими припухшими иногда бывают губы Джостена, и как Нил пялится на Эндрю, и как Миньярд иногда смотрит на него, готовый в любой момент перерезать глотку тому, кто сделает Нилу больно. Эли удивительно слепа, когда дело доходит до того, как смотрит на нее Уокер. — Эндрю бы с тобой не согласился сейчас, насчет глупостей. Господи боже, Рене ведь ей даже не врёт — просто не говорит всего, и это точно не то же самое, что врать. Эли едва заметно морщится, потирая шею, — следы пальцев Миньярда давно сошли, но воспоминания остались. Рене до сих пор чувствует свою вину за это. Рене не смогла ее защитить. И даже когда порезала Эндрю две недели спустя, на спарринге, почти специально и слишком глубоко, это не принесло облегчения. «Не прикасайся к ней больше». Некоторые слова лучше не произносить. — Ты же не выдашь меня? Не скажешь ему? Это останется между нами? Девичьи секреты. Лукавая улыбка Эли. Рейнольдс вьет из нее веревки, но даже не видит этого. Идеальное зрение, потрясающая слепота. Господи боже, она заставляет Уокер улыбаться, даже когда ее сердце разрывается от боли. — Я буду молчать, — Рене улыбается — и не врет. Она никогда не врет Эли, просто не рассказывает всего. Просто молчит. Рене — плохой рассказчик, Рене довольствуется тем, что дает именно то, что нужно Эли. Рене выслушивает ее, Рене ее поддерживает. Рене подставляет ей плечо и позволяет Эли лежать головой на своих коленях. Рейнольдс поворачивается на спину, Уокер не может удержаться, чтобы не кинуть взгляд на ее длинные — слишком длинные — ноги в узких джинсах. Рене кажется, что она сейчас утонет, захлебнется в этой нежности, во всех своих чувствах. Растворится в своей любви к Элисон Рейнольдс. — Ладно, милашка, — Эли смеется. — Я согласна. Давай делать глупости. — М? — Поцелуй меня. Господи боже, она смеется, когда говорит это. Эли смеется, и ее смех похож на звон стекла, когда бьется что-то хрупкое. Такой восхитительный мелодичный голос, саундтрек к перебитому сердцу Рене. Все, что может сделать Уокер, — рассмеяться в ответ. Такая жалкая попытка смириться с происходящим, но, господи, боже, Элисон тянет руки, приподнимаясь. Элисон обвивает руками шею Уокер, заставляя ее наклониться. В конце концов, они все — разочарование своих родителей, вот о чем думает Уокер, прежде чем ее губы встречаются с губами Элисон. Розовая помада, сладкая на вкус. Господи боже, она такая сладкая...

***

Разочарование своих родителей. Рене касается серебряного крестика на цепочке, крутит его между пальцев, сжимает. Молчит, так плотно сжимая губы. Аарон протягивает ей сигарету. Вообще-то Уокер не курит, но и Аарон тоже. Вообще-то они не должны встречаться здесь, возле общежития посреди ночи, но Уокер просто решила пройтись, а Аарон просто курил здесь. Какое-то время они просто молчат, какое-то время они просто курят вместе. Горький привкус никотина кажется отрезвляющим после свежего дыхания Элисон. Голову ведет. Уокер прижимается плечом к плечу Аарона, отдает ему сигарету обратно. Так они курят: одну беду на двоих. — Эндрю мне не простит, — наконец говорит Аарон. Имеет в виду Кейтлин. Не простит, даже если позволит. Будет против. Будет ненавидеть ее до конца их дней. Рене всегда казалось, что это Аарон — тот, кто больше нуждается в своем брате. Но это Эндрю — тот, кто чувствует, что его предали. — У него есть Нил, — Рене откликается так же тихо. — Эндрю переживет. Эндрю справится. Рене тоже справится. Переживет все глупости. Найдет выход. Отпустит Элисон, как Эндрю отпускает Аарона. Это же несерьезно, верно? Глупости. В университете все делают глупости. Дым жжет глаза, но Уокер просто смаргивает. Аарон обнимает ее за плечи. — Мама мне простит, — Рене говорит это неожиданно для самой себя. — Но будет разочарована. Голос у Рене дрожит, как и ее руки, как и сама Уокер. Аарон только хмыкает, стягивая с себя форменную куртку с надписью «Миньярд» на спине, накидывая ее Рене на плечи. — У тебя классная мама, Уокер, — говорит Аарон, и ни капли зависти в его голосе нет. — Она примет тебя, что бы там это ни было. Сигарета снова кочует из рук в руки. Рене затягивается, на сей раз увереннее. Рене затягивается, и дым жжет горло, как подступающие слезы жгут глаза. Господи боже, конечно, ее мама простит ее. Стефани Уокер — она, черт дери, святая. Она ее примет, как примет и любой выбор Рене. И все же будет разочарована. — Примет меня, даже если я приведу домой Элисон, я знаю, — Рене хмыкает вместе с дымом, не глядя на Аарона, только жмется к нему плечом. — И она все равно будет разочарована. Она хочет для меня лучшего. Другого. Это нечестный разговор. Рене это знает, но не может остановиться, как не может удержать подступающие слезы. Аарон потерял свою мать, потому что Эндрю убил ее. Аарон потерял свою мать, потому что она избивала его. Аарон выслушивает Рене, но из Рене — плохой рассказчик и хороший слушатель, не наоборот. Слова душат Уокер, перехватывают ей горло, как улыбка Элисон, обращенная к ней. Господи боже, как ей со всем этим справиться? — Рейнольдс? — Аарон понимающе хмыкает. — Брось, Рене. Даже Ники пялится на ее ноги. Ничего удивительного, что она сразила и тебя. Сигарета кочует из рук в руки, снова, как эстафета откровенности. Ночь, и они стоят у общежития, под фонарями. Свет тусклый. Здесь все еще достаточно темно, чтобы скрыть правду. Рене вытирает щеку ладонью. — Я сказал Кейтлин, что защищу ее от Эндрю, — говорит Аарон, и голос у него надтреснутый, треснутый, и Аарон весь выглядит каким-то треснутым, будто что-то сломалось в нем ещё очень давно, но стало заметным только теперь, в темноте. Зияющая чернота посредине. Из Рене хороший слушатель. — Правда в том, — продолжает Аарон. — Что я не знаю, смогу ли. И стоит ли. Потому что, возможно, это Эндрю — тот, кого надо защитить. Советчик из Рене тоже отвратительный, особенно здесь и особенно сейчас, но, господи боже, она правда старается. — С этим поможет Бетси. И Нил. Эндрю справится. С тем, чтобы отпустить Аарона, — Эндрю справится. Даже если не справляется сейчас. Аарон не выглядит сломанным, но выглядит треснутым. Рене жмется к его плечу. — Я ненавижу Нила, — Аарон произносит это так тихо, что Уокер едва слышит его слова, больше угадывает, больше считывает по напрягшимся мышцам и артикуляции губ, и по выдыхаемому Аароном дыму. — Я ненавижу его так сильно, что начинаю понимать, почему Эндрю ненавидит Кейтлин. Рене думает, что скоро начнется новый сезон, и все будет немного проще. На поле — всегда проще. Есть ты и есть клюшка —и есть цель. И все чувства отступают на второй план. Можно не думать, а если и думать — то точно не о том, насколько Элисон красивая даже в форме, и шлеме, и защите, и... Рене закрывает глаза. Сигарета кочует из рук в руки — это новая. Аарон прикурил ее от окурка, а после окурок отправил в ближайшие кусты щелчком пальцев. Аарон вообще-то не курит, Рене, в общем-то, тоже; но сейчас у них полупустая пачка на двоих. Из Рене паршивый советчик, господи боже, и она даже не пытается давать Аарону дежурные фразы, мол, поговори с Эндрю. Она тоже знает, что Эндрю — не очень разговорчивый. — Ты нужен ему, — мягко говорит Рене. — Не так, как Нил. И не так, как ей нужна Элисон. Это другое. Здесь все другое, и от этого сводит желудок, сводит все внутри, заставляя задуматься о смерти. Иисус Христос был мертв три дня. Рене Уокер была мертва целую жизнь, до того, как встретила Элисон Рейнольдс. — А ты нужна Элисон, — Аарон хмыкает. Он не продолжает фразу — но Рене понимает и так. Просто не так, как того хочется Уокер. Это другое. Это глупости. — Я ее поцеловала, — Рене наконец произносит это вслух, делая произошедшее — реальным. Аарон не выглядит удивленным. Сигарета кочует из рук в руки. Аарон выглядит таким же треснутым, как и сама Рене, когда он обнимает ее. Господи боже. Почему это должно быть именно так? Аарон вытирает пальцами слезы Уокер. Из Рене хороший слушатель, но паршивый рассказчик. — И как это было? Из Аарона хреновый и то, и другое, но он тоже старается, и, господи боже, стараться у него получается лучше, чем у Рене. — Как будто я умерла, — Уокер всхлипывает. — Умерла и попала на Небеса. Крестик жжет кожу; фантомные ощущения, ненастоящие. Крестик предупреждает. Крестик — лишь символ разочарования ее матери, когда она узнает обо всем. Она ее примет, конечно, примет и даже обнимет так, как сейчас делает Аарон — разве что у Миньярда выходит немного крепче. Она будет разочарована. В конце концов, все они — разочарование своих родителей, и разве не в этом весь смысл? — Она предложила мне, знаешь, быть ее девушкой, — Уокер скорее всхлипывает, чем говорит. — Потому что Даниэль все равно занята, хотя для разочарования ее родителей лучше сгодилась бы бывшая стриптизерша, но я неплохо умею обращаться с ножами и я верующая, так что тоже ничего. — Она шутила, — Аарон говорит так, словно был там или словно знает Эли лучше, чем Уокер; но его железобетонная уверенность только разбивает сердце Рене сильнее. Осколки становятся пылью. Рене плачет, уткнувшись Аарону Миньярду в плечо. — Я согласилась. Аарон гладит Рене по волосам, пока она не успокаивается. Пока не вытирает слезы снова. Пока не отлипает от него, пока не отстраняется, пока не начинает извиняться — и тогда сигарета снова кочует из рук в руки. Та же самая или новая. Они курят, пока пачка не заканчивается. А потом возвращаются в общежитие — каждый в свою нору. Как настоящие лисы.