More than the weekend.

— Из Даниэль получится отличная ведьма, — смеется Мэтт. — Новый Орлеан, все такое. Прям представляю ее с книгой заклинаний. Гримуар. Это называется Гримуар, но я пока помалкиваю. Это все начинает Мэтт Бойд. Это все начинается гораздо раньше. Но спустя пару коктейлей я забываю, кто первый затрагивает тему сверхъестественного. — Тогда Эндрю — по-любому оборотень, — это говорит Нил. Здесь два трезвых человека; двое, которые не прикасаются к алкоголю. Нил Джостен и моя милая, моя дорогая Рене. — Тогда ты, Джостен — старый вампир, который присосался к этому оборотню, — говорю, не скрывая ухмылки, смотрю на Нила, а он смотрит на меня. — Он единственный, кто способен регенерировать так быстро, чтобы тебе не пришлось пить кровь других. Единственный, кто знает все твои тайны. Эндрю пьяно смеется и опасно улыбается. Но здесь я не пытаюсь поддеть Нила. Из моих уст это почти комплимент. Нил кладет ладонь на бедро Эндрю, думая, что его никто не видит. Я — вижу. — Аарон тогда — тоже оборотень, — Кейтлин улыбается, она так рада тому, что может влиться в беседу. — Они же братья. А я буду Красной Шапочкой. Вообще-то это из другой сказки, но Кейтлин никто не поправляет. Я приподнимаю свой бокал, салютуя; Красная Шапочка — так Красная Шапочка. В конце концов, почему бы и нет. — Чур, я буду зомби, — Мэтт дурачится, поднимая руки перед собой, и тянется к Даниэль. — Мозги-и... Я проглатываю реплику, что каждый тянется к тому, чего ему не хватает. Уайтс смеется, позволяет Мэтту себя поймать, целует его. Они милые, просто иногда от их взаимодействия хочется проблеваться. — А ты — суккуб, — вдруг говорит Рене. Все это время Рене Уокер смотрит на меня, выжидая, скажет кто-то что-то в мой адрес или нет. Это звучит как что-то, лежащее на поверхности. Моя милая Рене, она правда думает, что я не вижу, как она на меня смотрит. Здесь я не спорю, просто улыбаюсь, отправляя Рене воздушный поцелуй. Она думает, что никто не замечает ее смущения и что я не замечаю его тоже. Моя сладкая, моя глупая девочка. Игра в кошки-мышки или нити марионетки. — А Ники? — Кевин смаргивает. — Призрак, — уверенно отрезает Ники. — Утопленник, — фыркает Кевин. — Знаешь, бледная кожа, выпученные глаза, раздутое тело. Призраки, вообще-то, не такие. Они эфемерные и не всегда обретают после смерти ту форму, которая была в момент их смерти. Но этого я не говорю. — Тогда ты будешь магом, — Ники смеется. — Старый пердун в старой башне, среди пыльных книг и склянок с зельями. Северус Снейп на минималках. Кевин смеется в ответ. Они все слишком пьяны, чтобы ссориться, и даже я могу это признать: это и правда весело. Кем бы мы были, будучи сверхъестественными созданиями. — А я? — Рене обводит взглядом комнату, она смотрит так, будто пытается обнять взглядом всех присутствующих. Моя милая, дорогая Рене. Моя глупая девочка. Ее взгляд в итоге останавливается на мне, а я смотрю на нее и улыбаюсь. Сладкая. Такая наивная, такая смешная — и вся моя, хотя она даже не решается произнести это вслух. Нимфа. Божество, олицетворяющее силы природы. Вот кем была бы Рене Уокер. Моя девочка. Но вместо того, чтобы произнести это, затянувшуюся паузу я заполняю совсем другим: — Не знаю, кем бы ты была, но я бы тебя совратила. В моей улыбке ровно столько подвоха, сколько нужно, чтобы снова смутить Уокер. Не до того, чтобы у нее заалели щеки, но ровно для того, чтобы Рене отвела взгляд, а уголки ее губ слегка дернулись вверх. Моя девочка, такая послушная, такая податливая, и я не могу дождаться, когда заберу ее себе полностью. — Я бы на это посмотрел, — хмыкает Аарон и тут же получает легкую затрещину от Кейтлин и осуждающий взгляд от Рене. Аарон это не всерьез, но на дне зрачков Рене плещется ненависть. Короткая, острая, как стекло. Не волнуйся, Рене, ту тебя, которую ты так старательно скрываешь от всех, с разметавшимися по подушке волосами, искусанными губами, выгибающуюся, кричащую, — я никому не покажу. Никому не отдам. Это только мое. Ты только моя. Заберу в личное пользование, только чуть позже. Еще немного времени, чтобы ты дошла до кондиции. Рене делает глоток минералки — в горле пересохло. Я смотрю, как она пьет, маленькие глотки, напряженные пальцы. Осторожнее, малышка, еще не хватало тебе захлебнуться. Еще немного. Еще чуть-чуть. — С вами хорошо, но я — спать, — я смеюсь, тем смехом, словно вошла в образ суккуба и не вышла из него, вот такая ирония. — Проводишь меня? Смотрю на Рене и только на Рене и улыбаюсь так же, как и до этого. Уокер предельно серьезна, зато в глазах Нила немой вопрос: «Это уже соблазнение?» Ладонь Джостена все еще лежит на бедре Эндрю, и я это вижу, но Джостен тоже умеет молчать, лучше, чем кто-либо. Уокер кивает, поднимаясь со своего места так легко, будто ждала этого всю свою жизнь. А она и ждала. Меня пошатывает, я обнимаю Уокер за плечи, и тихо смеюсь, и прижимаюсь к ней плотнее, когда ее ладонь ложится мне на поясницу. Моя маленькая, моя глупая Рене все еще держит себя в руках, и это ненадолго. До нашей комнаты — сто семьдесят три шага, и нервы Рене — натянутая резинка — вот-вот лопнут к порогу. Ничего страшного. Я подожду.