More than the weekend.

Она падает. Падает на кровать следом за Эли, потому что Элисон, смеясь, тянет ее за собой, к себе и на себя. Эли дергает ее рывком, неожиданно и ожидаемо, провоцирует падение Уокер. И Рене падает. С тем же смехом, разве что — чуть более неловким. Чуть более смущенным и чуть более нервным. Прямо на Элисон — Рене падает, как в замедленной съемке, а потом Эли целует ее. Просто находит ее губы своими, так легко, так естественно. Точно. Рене забывает о глупостях, о том, что они, вообще-то, встречаются. Пьяные глупости. Рене забывает снова, просто забывается, растворяется на губах Элисон. Сладких, как сахарная вата. В поцелуях Эли больше жадности. В поцелуях Рене чуть больше отчаянья. Каждое мгновение может стать последним. Рене хочет урвать себе еще немного. Еще чуть-чуть перед тем, как Эли, со смехом, отстранится. Это свободное падение, без страховочных тросов и парашютов. Рене падает, хотя пасть ниже, кажется, уже некуда, но она делает это. Когда ладони Эли пробираются под полы ее блузки, Рене падает; Рене продолжает падать. Сердце ухает вниз, как на аттракционах. Американские горки. Резкий спуск. Беззвучный крик. Рене почти стонет в губы Эли, когда Рейнольдс касается ее обнаженной кожи. Бока. Поясница. Спина. Пальцы Эли ползут выше, цепляют застежку лифчика, расстегивают на раз. Рене пробирает дрожь. Это затяжной прыжок с парашютом без парашюта. Это как сигануть с обрыва. Это как сорваться с крыши. Свободное падение — это движение под действием силы тяжести при отсутствии сопротивления воздуха. Рене помнит это из курса физики в школе. Рене забывает об этом — как и обо всем остальном, когда пальцы Эли с безупречным маникюром добираются до пуговиц на ее блузке. Эли их расстегивает, быстро, ловко, высвобождает крохотные перламутровые пуговицы — одну за другой. Одна из них, впрочем, не выдерживает — так же, как и Рене. Одна из них с лопнувшей нитки срывается, отлетая в сторону. Падает — так же, как и Рене. Уокер вздрагивает, крупно, всем телом; ее прошибает, словно от удара током. Словно от удара плетью. Так случается: сердце разрывается еще во время падения, не выдерживает нагрузки. — Нет, — шепчет Уокер прямо Элисон в губы. На лице Рейнольдс — непонимание. Нотки страха. Нотки сомнения. Элисон обхватывает ладонями лицо Рене, смотрит ей в глаза, не давая отвернуться и отвести взгляда. На лице Рейнольдс — нотки сомнения. Это свободное падение — при отсутствии сопротивления воздуха тела падают с одинаковым для всех тел ускорением, независимо от их массы. С чувством вины и без чувства вины — Рене Уокер падет одинаково быстро. Но сейчас она берет одну из рук Элисон в свою, поворачивая голову, целует ее ладонь. Касается губами, трется, жмется. — Сначала ты. Непонимание на лице Элисон сменяется недоверием. Осознанием. Все стадии принятия. — Какая же ты милашка, Уокер, — Эли смеется, а потом кусает Рене за нижнюю губу. Откидывается на постели и поднимает вверх руки, словно сдается. Возможно, именно это она и делает. Жест подчинения. Здесь не берут пленных, но здесь есть место пыткам. В глазах Рене Уокер — чертова бездна, когда она смотрит на Элисон. Когда до Рене доходит — можно. Добралась, дорвалась. Можно все. Милашка Уокер, Эли сдается ей. Эли отдается ей. Рене падает. На Эли платье, такое короткое, уж точно короче пачки сигарет, что Рене с Аароном скурили на двоих за ночь, точно короче этой ночи и короче всех их приключений и глупостей. Пока они молоды, пока они пьяны, пока они счастливы от собственной безнаказанности. Падение Рене длится дольше, гораздо дольше, чем ей требуется, чтобы стянуть платье с Эли. Рейнольдс идеальна, и у Рене уже были возможности в этом убедиться — но она не может не сделать этого еще раз. Снова. Элисон в душе, Элисон в одном полотенце и без полотенца, Эли просит потереть ей спину. Эли спрашивает, какое белье лучше. Рене ведется на все эти пошлости, Рене Уокер каждый раз ведется на все эти провокации. Рене собирается отыграться прямо сейчас, прямо здесь, и Элисон позволяет ей это. Рене Свободное Падение Уокер. Она все еще падает, когда целует Элисон. В губы. В шею. Плечи. Ключицы. — Сучка, — смеется Рене. На Эли нет бюстгалтера. Только наклейки на соски, которые Уокер снимает, подцепляя зубами. Эли смеется в ответ, Эли смеется, закрывая рот рукой, чтобы это не звучало настолько громко. Эли трясется от смеха и напряжения, и пялится жадно, как Рене избавляется от блузки и расстегнутого стараниями Рейнольдс лифчика. — Кто бы говорил, Уокер, — в голосе Элисон — щемящая нежность, от которой сердце Рене ухает вниз, падает, разбивается, разрывается. Падает. Эли смотрит на Рене так, как никогда не смотрела раньше. И Уокер не знает, куда деться от этого взгляда, проникающего в самую душу, терзающеего, режущего, пронзительного. Острого, как те ножи, которые она когда-то отдала Эндрю. Падать ниже уже некуда, но Рене точно знает, куда приземлится; она не может управлять падением, не может его ускорить или замедлить, но то, что она действительно может сделать, — взять Эли с собой. Рене сползает ниже, устраиваясь между ног Элисон; длинных и стройных, на которые даже Ники заглядывается, пялится. Ничего удивительного, что Уокер запала, влипла, вляпалась. Потеряла голову. Потеряла опору под ногами. Упала. Все еще падает. Тянет за собой Эли. Тянет, когда касается губами низа ее живота, тянет, когда скользит языком вдоль полоски белья. Стринги, господи, Эли, что за пошлость — а Уокер каждый раз ведется. Уокер ведет голову, хотя она трезвая, как стекло, трезвее всех на этом вечере и даже трезвее Нила — Эндрю давал ему отпить из своего бокала — не больше нескольких глотков, и все же. Голову ведет и голову кружит, Рене сносит от самого запаха Эли. Рене вдыхает носом, шумно, громко. Ей так нравится чувствовать, насколько Эли возбуждена; чертова извращенка. Ее мать будет разочарована ее падением, и разве не в этом весь смысл? Эли выгибается ей навстречу, Эли издает этот тихий стон, когда палец Рене отодвигает тончайший хлопок. Белье наверняка дорогущее. Белье у Эли влажное. Уокер сглатывает, палец скользит глубже. Господи, Боже, она такая мокрая. Рене ведет пальцем, трогает, касается, и ее палец дрожит. Дополнительные эффекты вибрации. Бонусы. Побочки от падения. Эли стонет, подставляясь ей навстречу. Рене кусает ее за живот — и смеется. Рейнольдс красивая. До боли и до рези в глазах, Элисон Рейнольдс идеальна даже сейчас. Рене точно знает, как сделать ее еще идеальнее. Ей даже немного жаль, что она не носит с собой больше ножи, — стринги на Элисон Уокер предпочла бы разрезать. Эли пришла бы в ярость. Или нет. Есть вещи, о которых мы никогда не узнаем. Факт в том, что Рене приходится отстраниться, и то, что бушует в глазах Элисон в этот момент, — недовольство. Даже когда Рене избавляет ее от последнего крохотного куска ткани, Эли недовольна. Эли ее хочет. Хочет разрядки, хочет секса, хочет пальцев Уокер в себе, снова. Малышка Рене способна на большее. Малышка Рене в свободном падении, прямо сейчас, парит, раскинув руки, так близко к моменту, когда она приземлится, — и так бесконечно далеко от него. Малышка Рене кусает Элисон за бедро, с внутренней стороны, призывая Рейнольдс развести свои длинные, согнутые в коленях ноги шире. Эли шипит — и подчиняется. Элисон хочет ее. Эта мысль бьётся в голове Рене, подобно бабочке, запертой в банке. Хочет. Хочет ее. Хочет Рене Уокер. Даже если Эли пьяна настолько, что ей плевать, кого хотеть, она выбрала Уокер. Эли стонет; выгибается, стонет, стонет-стонет-стонет. Два пальца, три. Черт. Рене кусается снова. Эли будет вся в следах утром, от засосов, укусов, поцелуев. Следы этой ночи. Красочные доказательства грехопадения Уокер. Рене сменяет пальцы на язык. Вцепляется в бедра Эли; пальцы влажные, скользкие от смазки. Господи боже, Эли такая вкусная. Рене ведет языком по промежности, обводит клитор самым кончиком. Эли сдавленно охает. Интересно, их слышно? Неинтересно. Рене не интересует сейчас ничего, кроме сбившегося дыхания Элисон, кроме ее стонов, кроме того, как она подается навстречу. Кроме того, как Эли просит, умоляет о большем. Не останавливаться. Продолжать. Сильнее. Пальцы Уокер. Язык Уокер. Инструменты ее падения. Эли поджимает живот и пальцы на ногах перед тем, как кончить. Рене отмечает детали. Рене отмечает, как зажимается Эли, Рене отмечает, как она запрокидывает голову и как у нее перехватывает дыхание за мгновение до оргазма. Она такая красивая, господи боже. Когда ловит воздух ртом, когда мелко подрагивает. С испариной на лбу и висках, мокрая, влажная вся. Тушь водостойкая, подводка не размазалась даже чуть-чуть. Уокер кажется, что она старалась недостаточно сильно. Рене облизывает губы, когда Эли тянет ее к себе — сначала для поцелуя, а потом — чтобы расстегнуть ее джинсы. Рене зажимается, мнется, перехватывает ее руку. Вроде как: ей не надо. Вроде как — она в порядке. Вроде как — не стоит благодарности. Эли смеется, хрипло, все еще немного задыхаясь. Эли тянет Рене к себе ближе. — Уокер, ты такая милашка. Так мило ломаешься. Зачем только? Последнее, что Рене помнит, — это падение. Эли просто переворачивается с ней на постели, так, что Уокер падает на спину. Уокер падает — и не приземляется. Когда Эли целует ее, когда расстегивает ее джинсы, когда лезет пальцами под ее белье — она все еще падает. Когда Эли шепчет, что Рене слишком горячая, чтобы отпускать ее вот так просто, когда Эли ловит каждый ее стон, когда пальцы Эли проникают в нее, ласкают ее, трогают ее, когда Элисон доводит ее до оргазма — в первый раз, и во второй, и в третий, когда Эли заставляет Рене скулить и дрожать в ее руках вытащенной на воздух рыбкой, извиваться, изгибаться, умолять, раз за разом отлетая за грань и оставаясь за гранью. Рене падает. Рене пала.